А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Пчелиный волк" (страница 35)

   – И-и-я-я! – завопил Ямомото.
   При этом он в очередной раз бессовестно попытался проткнуть меня своей саблей, лишив тем самым ручьи и долы горного Перу моего грядущего присутствия. Мне надоела эта нелепая битва, я пропустил Ямомото, Ямомото врезался в стену барака, одурело развернулся в мою сторону, меч с кашалотом расслоил воздух, я срезал ножик Ямомото по самую рукоятку.
   – Так я и думал, – сказал я. – Из рессоры выточил, тоже мне, самурай.
   Ямамото непонимающе глядел на обломки своего оружия.
   – Отруби ему уши! – кровожадно попросил Пендрагон. – Пусть глазами слушает!
   Но сегодня я был чужд излишнему насилию, уши отрубать не стал.
   – Скажи мне, Мотояма, как тебя зовут на самом деле? – спросил я.
   – Отвали, – совсем не по-самурайски сказал Ямомото.
   – Как знаешь.
   И я отвалил Ямомото хорошего пинка в подбородок. Неугомонный джап отключился, и я закатил его в канаву. После чего мы продолжили свой путь к мосту и дошли быстро.
   Коровин и Кипчак маячили у подъемного колеса, совершенно не скрываясь. Охраны видно не было – то ли ее не было вообще, то ли Кипчак разобрался с ней с помощью своей разящей пращи.
   При нашем появлении фигуры напряглись.
   – Свои, – негромко крикнул я.
   – Свои давно башмаки доедают, – отозвался Коровин.
   – Это кто?!! – Пендрагон остановился с резкостью.
   – Это Коровин, – ответил я. – Я же тебе уже говорил. Разве ты с ним не знаком?
   – Как?!! – Мне показалось, что Пендрагон испугался.
   Испугался гораздо сильней, чем при разборках со своим другом-оборотнем. И даже сильнее, чем при виде меня. Какой пугливый деспот, однако. Что он вообще так пугается-то…
   – Как Коровин?!! – У Пендрагона затряслась губа. – Это шутка?
   – Так, Коровин. Ты что, Пендрагон, привидение увидел?
   Деспот открывал и закрывал рот, как глупая плотва, вкусившая электрифицированную норвежскую мормышку и крупно на этом обломавшаяся.
   – Не будь ниндзей, Пень, – сказал я, – излагай складно.
   – Это… – Пендрагон указывал пальцем. – Это ведь… кто…
   Из дождя выступил Коровин.
   – Привет, Ляжка, – дружелюбно сказал он. – Зазнался, зазнался, перестал узнавать старых друзей, Пендрагоном себя называешь… Это же я, Коровин!
   – Коровин… – тупо сказал Пендрагон. – И еще… мастер…
   – Ну да, Коровин! Подойди, обнимемся, как старые друзья!
   Коровин раскрыл объятия. Пендрагон робко подковылял к эльфу. Коровин, как мне показалось, обнял старого приятеля чересчур сердечно, ребра диктатора хрустнули, но от позорного ойканья ему удалось удержаться.
   – Когда пал великий Персиваль, эльф Коровин помог Пендрагону, он дал ему Карту Мира и указал дорогу, – пояснил глубокий знаток агиографии несовершеннолетний гном Кипчак.
   – Хорошие были времена, – вздохнул Коровин. – Правда, Доминикус?
   – Мама, – сказал красноречивый Доминикус.
   Пендрагон, он же Ляжка, вздрогнул.

   Глава 13. Поцелуй Тыбурция

   В детском муниципальном воспитательном учреждении «Гнездышко Бурылина» в большой чести был следующий обычай. Когда появлялся новенький, его не били. Не заставляли есть черный хлеб с гуталином, не принуждали две недели спать под кроватью, не ездили верхом с первого на четвертый этаж, не пришивали ночью к простыне. «Гнездышко Бурылина» отличалось от всех прочих заведений демократизмом и полетом фантазии.
   В первую же ночь у вновь прибывшего похищали носки. Носки препровождались в медкабинет, где их успешно мумифицировали с помощью гипса и других укрепляющих растворов. Когда носки приобретали достаточную твердость, новенького будили, ставили на тумбочку, а на голову к нему водружали загипсованные предметы белья. После чего новенький должен был горланить песню, состоящую всего из двух строк:

Стоят в углу носки,
Носки Тыбурция!

   Целый час. Причем, если в процессе исполнения носки падали с головы неофита, песня запускалась по новой. Многие к утру соскальзывали в обморок. Это считалось высшим шиком, называлось «поцелуем Тыбурция».
   Я глядел на носки Пендрагона-Ляжки и думал, что носки экс-деспота даже не стали бы мумифицировать. Нужды бы не возникло. Носки Ляжки и без того имели все свойства так ценившейся в «Гнездышке Бурылина» одеревенелости. Я представил, как бывший Владетель Владиперского Деспотата стоит на тумбочке с собственными носками, надрывает горло в детской народной песне про интимные части гардероба, и душе моей стало весело.
   Ляжка тем временем наладил свои носки на прутики и воткнул их поближе к открытому пламени. Кипчак насадил игуану на вертел, поместил ее над углями с подветренной от носков стороны.
   Я поморщился.
   – Зря морщишься, – сказал Ляжка. – Игуаны вполне съедобны. Даже вкусные. Вкусней короедов…
   Ляжка, он же Пендрагон, маньяк и деспот, сочинитель «Беспредела медведей в Тевтобургском лесу», большой талант в области экономики и тэ дэ и тэ пэ, сидел на трухлявом пне и шевелил ноздрями в предвкушении обеда.
   Он несколько успокоился, почему-то перестал называть меня мастером и вообще вел себя как-то неопределенно. Но со смещением себя с должности не смирился. Такие не смиряются.
   Кстати, я выяснил, почему Деспотат Владиперский. Ляжку звали Владипер Ляшко – все просто. Почему его предки назвали Владипер, он не сказал. А Деспотат потому, что слово красивое.
   – Короеды… – презрительно фыркнул Коровин. – Что ты знаешь о короедах, садист? Пока ты там…
   Коровин кивнул в сторону скрывшегося за горизонтом вала, окружавшего Деспотат.
   – Ладно, – внезапно успокоился Коровин. – Устал я что-то… Кипчак, когда будет готова игуана, толкни. Я посплю пока.
   Я тоже поспал. Минут двадцать. Потом мы перекусили, и в путь.
   Деспот вел нас по предгорьям уже почти два дня. Коровин считал, что доверять Ляжке нельзя, я считал, что доверять, конечно, нельзя, но в этот раз Ляжка вряд ли обманывает. Такие типы всегда очень тонко чувствуют угрозу. А угрозы я напустил изрядно – то и дело испытывал на окрестных кустарниках меч, прицеливался из бластера в камни и высказывался в том смысле, что число четыре – очень нехорошее число. Особенно в японской культурной традиции. Число смерти. А число три – наоборот, очень удачное. Особенно в культурной традиции русской. От таких намеков Пендрагон трепетал. Для усиления эффекта я велел Кипчаку периодически поглядывать на диктатора голодными глазами и облизываться. Эффект получился должный – деспот вел уверенно, не вилял, с дороги не сбивался и уверял, что скоро придем на место.
   Мы вообще продвигались достаточно быстро. Тундра выдалась ровная, грибы только мешали, погода была хорошая, к тому же я ощущал злобный прилив сил.
   Да и остальные тоже бодрились – всегда бодришься, когда за спиной у тебя кобольды. Кобольды чувствовались.
   – От кобольдов не уйти, – говорил Кипчак. – Они очень хорошо нюхают, лучше, чем железные собаки.
   – Говорят, – задумчиво сказал Коровин, – что их тонкий нюх можно обмануть…
   – Как? – поинтересовался Ляжка.
   – Надо хорошенько измазаться пометом.
   – Каким пометом? – тут же спросил Ляжка.
   – Тебя интересует конкретно сорт?
   – Ну да… То есть нет, конечно… Просто…
   – Сколько их у вас? – спросил Коровин. – Кобольдов? Сколько голов?
   – Ну, это, конечно, как считать…
   Кипчак сделал каннибальское лицо. Пендрагон нехотя показал, что в самом Деспотате кобольдов нет, слишком опасно их держать в такой близости. Так что прежде, чем пустить их по следу, Застенкер должен будет смотаться за восемьдесят километров к востоку. Даже если он обернется волком, на дорогу туда и обратно у него уйдет никак не меньше трех суток. А то и четырех. Конечно, кобольды устали почти не знают, но дня четыре форы есть.
   Все равно расслабляться не стоило.
   На второй день после бегства, или, говоря красиво, после ретирады из Владиперского Деспотата мы наткнулись на хижину. Ближе к вечеру уже.
   – Там хижина, – указал я пальцем в сторону от дороги. – Ну-ка, деспот, проверим, как ты знаешь свое хозяйство. Кто живет в этом бунгало? Робинзон Крузоэ? Маркизус Карабасус?
   – В этом сарае проживает Тытырин, – ответил Пендрагон. – Поэт-почвенник, вы его, наверное, видели на поэтической спартакиаде. Он у нас в Деспотате раньше культмассовым сектором заведовал. Я его потом выгнал из-за…
   – Творческой зависти, – закончил Коровин. – Нехорошо таланты выжимать, Ляжка, нехорошо…
   – Да какой он талант? Лапоть липовый, баклан… Из-за творческой недостаточности я его выгнал, вот из-за чего! Вы же видели его…
   – Что ж он живет вне пределов Деспотата?
   – Якобы для художественного уединения, – объяснил Ляжка. – Сейчас я его высвищу.
   И Ляжка принялся свистеть. Засунув в свою пасть почти всю левую руку, громко.
   Свистеть пришлось недолго, кривая дверь отвалилась в сторону, и на свет явился бородатый поэт Тытырин – тот самый, что «сторона ты моя, покос, сторона ты моя, дорога…», а потом шапку оземь.
   – Привет, Тытырин, – надменно сказал Ляжка. – Мы к тебе с инспекционной поездкой.
   Тытырин долго и пристально разглядывал нашу компанию, затем начал громко смеяться, и смех его растянулся минуты на три, не меньше.
   – Что ты ржешь? – злобно спросил Ляжка. – Как ты ведешь себя перед своим меценатом?
   – Могу поспорить – тебя просто взяли за жабры, – отсмеявшись, сказал Тытырин.
   – С чего ты взял?
   – По роже твоей вижу! Тебя взяли за жабры, и отныне ты никакой не Пендрагон! Отныне ты такой же, как все остальные! Лошара!
   – Ты сам лошара! – оскорбился Ляжка. – Вспомни, как ты меня умолял выкупить тебя у гоблинов! Вот и делай после этого людям добро…
   – А теперь ты меня будешь умолять, – усмехнулся Тытырин. – Чтобы я пустил тебя переночевать. Здесь знаешь, что по ночам…
   – Кипчак, – сказал я. – Будь другом, дай мне игуану.
   – Жареную?
   – Сырую.
   Кипчак сунул мне пресмыкающееся. Тытырин смотрел на все это с неким напряжением.
   Я взвесил игуану на руке и огрел ею Тытырина по голове. Хорошенько так. После чего спросил:
   – Понятно, надеюсь?
   – Вполне, – кивнул Тытырин. – Проходите в коттедж, господа, отдыхайте на здоровье.
   Мы прошли. Конечно, не в коттедж, никакого коттеджа не было. В лачугу прошли. И разместились с большим трудом. Я велел Тытырину развести огонь; сам стал отдыхать. Кипчак устроился поближе к очагу и уже спал, свернувшись калачиком, но через веки посматривал, следил за обстановкой.
   Я оглядывал хижину. Очаг, топчан, охапка сена в углу, полка с какими-то книжками, много книжек. Я пнул стену, полка вздрогнула, книжки просыпались на меня.
   В руках у меня оказалась поэма «Шагреневый трактор» тоже знакомого нам по поэтическому ристалищу поэта Снегиря. С тытыринскими комментариями. Хотел почитать на сон грядущий, но сил не хватило.
   Ляжка держался с опасливой независимостью, с достоинством, но спиной к Коровину старался не поворачиваться. Видимо, они на самом деле были старыми знакомыми, видимо, Коровин уже вламывал Пендрагону-Ляжке в ухо.
   И на меня Ляжка тоже нет-нет да и поглядывал. Зачем-то.
   – Да, – мечтательно сказал Коровин, разогнав притаившихся над очагом вампиров, в смысле летучих мышей. – Да, жизнь – страшная штука… Сначала спекулируешь контрафактными базами данных и самодельными макаронами, затем маленькое, любительское такое, предательство, затем становишься деспотом. Карьера, однако… Ну, тут уж как у кого. У кого мальчики в глазах, у кого нажитые честным путем фунты стерлингов…
   – Первичное накопление капитала, – полемически ответил Ляжка. – Тут уж ничего не поделаешь, так у всех. Затем мы перешли на более высокую стадию развития…
   – Твои мордовороты выбили мне два зуба! – крикнул Коровин. – А потом заставляли меня материализовывать мертвую воду.
   – Да, какие зубы, какая вода… – возразил было Ляжка.
   – Молчи и слушай! – строго сказал Коровин. – Вы знаете, что такое мертвая вода?
   Мы не знали. Коровин объяснил:
   – Она может оживлять мертвецов, возвращать им двигательную активность. Достаточно распылить несколько литров над кладбищем, и будет…
   – Зомби в гипермаркете и рассвет говнецов, – закончил я.
   – Точно! Так что в соответствии со всеми международными законами ты, Ляжка, военный преступник. Бактериологическое оружие – это не шутки.
   Коровин кровожадно подмигнул.
   – Так что тебя, Ляжка, будут судить международным трибуналом. Ты просто Генрих Геринг [31] какой-то! А ты знаешь, чем окончились приключения Толстого Генриха?
   Ляжка испугался. О трудной судьбе Генриха Геринга он был наслышан.
   – Да… – сокрушенно вздохнул Коровин. – А ведь ты вполне мог стать… фармацевтом, допустим. Или краснодеревщиком. Или даже…
   Коровин посмотрел на меня.
   – Дерматологом, – подсказал я.
   – Вот! Мог бы стать дерматологом! А стал обычным гадом.
   – Это не я! – сразу же сказал Ляжка. – Это этот мерзавец Застенкер! Он сам заставлял меня эту воду синтезировать! Мечтает армию мертвецов создать! Кобольдов делает. А мне самому почти ничего не надо, мне и так хорошо, я только во имя народа…
   – Кроме платины, – сказал я.
   – Какой платины? – насторожился Коровин.
   – Обычной платины. Я думаю, в количестве десяти килограммов. В суме переметной. Там десять?
   – Двенадцать, – буркнул Ляжка.
   – У вас что, двенадцать килограммов платины?!! – Коровин даже встал.
   Я не ответил.
   – У вас двенадцать килограммов платины, – утвердительно сказал Коровин. – Как интересно…
   В глазах эльфа вспыхнул огонек жадности. Я даже испугался немного – иметь еще одного конкурента на золото Деспотата мне не улыбалось. И еще я увидел, как напряглись уши поэта, который на секунду появился на пороге с хворостом в руках, а потом быстро исчез, как ни в чем не бывало. Типа, не услышал.
   – Я пострадал от режима, – задумчиво сказал Коровин, рассматривая запястья. – От твоего, между прочим, Ляжка, режима… И теперь, как всякий нормальный пострадавший от режима, имею полное право на возмещение затрат на лечение. Так?
   – Абсолютно так, – подтвердил я.
   – Плюс моральный ущерб, – считал Коровин. – Плюс ущерб репутации, плюс ущемление доброго имени, не говоря уже об упущенной выгоде… Я думаю, мне вполне хватит восьми килограммов…
   Я предупреждающе кашлянул. Чтобы эльф не зарывался.
   – Впрочем, могу легко обойтись тремя, – тут же заявил он. – Трех мне вполне хватит. За глаза. И за руки.
   – Зачем тебе платина? – неожиданно взъерепенился Ляжка. Денежные вопросы он воспринимал весьма близко к сердцу. – Зачем тебе платина, если у тебя и так все есть!
   – Что есть? – вкрадчиво спросил Коровин.
   – Все… – осекся Ляжка. – Все, что тебе нужно для счастья. Небо, земля, вода, кошка… Да ладно, ладно, мне ничего не надо, забирайте…
   – Успокойся, деспот, – вздохнул Коровин. – Не нужно мне твое золото… платина то есть. У меня действительно все есть. Тащи свою платину туда, откроешь пончиковую.
   – Что такое пончиковая? – спросил сквозь сон любознательный Кипчак.
   – В двух словах этого не объяснить, – ответил я. – Но там хорошо.
   В дверях появился Тытырин с бородой. Тытырин притащил худого тундрового кустарника, сложил в очаг. Снял с полки экземпляр «Шагреневого трактора», брезгливо скомкал, подпалил, подсунул под кустарник. Кустарник зачадил горьким дымом, потом заиграл маленькими синими огонечками.
   – Пожрать у меня ничего нет, – объявил Тытырин, когда огонь разгорелся. – Говею, однако. Пост.
   – Откуда ты знаешь, что пост? – спросил Ляжка.
   Тытырин не удостоил Ляжку ответом.
   – Толокно есть, – передумал Тытырин, взглянув в наши проголодавшиеся лица. – Фунта два. Можно баланду завести.
   – Заводи, – велел я.
   Тытырин принялся заводить баланду. Баланда из толокна была безрадостна как на вкус, так и на цвет. Я съел половину солдатского котелка и разморился. Огонь слегка подпекал мои пятки, я лежал, глядя вдаль, вернее, в стену, грустил душою от одиночества – я вдруг почувствовал одиночество, да уж.
   Коровин и Кипчак спали, Ляжка и Тытырин бодрствовали, и лишь это меня несколько развлекало. Они по очереди читали свои стихи, спорили, иногда перемежая спор сочинениями признанных классиков. Для придания художественного весу своим аргументам.
   Иногда приходили в полемический экстаз.
   Тогда Тытырин в бешенстве дергал себя за бороду, борода периодически отклеивалась, и Тытырину регулярно приходилось приклеивать ее игуаньим салом.
   – Какой же ты крупный прозаик! – обидно, но в полтона хохотал Ляжка. – Если у тебя даже борода не растет? Ты просто щенок! Дристливый бобик! Ты жалок! Ты, что, свои стихи с заборов списываешь? Это же восемнадцатый век!
   – Я не жалок, я почвенник! – кричал Тытырин. – Соль земли, читай по буквам! И не надо меня в глаза тыкать своим гнилым постмодернизмом! Ты сам не поэт, ты поэтическая отрыжка!
   Ну и так далее. Приятно послушать людей с задором, что ни говори. И я слушал, слушал и постепенно уснул, и был сон мой крепок и тепл, утро же началось так.
   – А-а-а-а!
   Вопль в районе правого уха.
   Я перекатился на бок, подхватил бластер и прицелился во входную дверь.
   И тут же возникла картина. Старая лачуга, примерно как эта. Со стола сыплется лущеный горох, женщина и детишки в старинном платье с ужасом глядят на дверь.
   Сюжет № 5. «В ожидании кобольда».
   Что-то у меня все картины с ужасом.
   Но кобольда в этот раз не было. На пороге возник Ляжка во взорванных чувствах.
   – Ненавижу! – зарычал он. – Ненавижу его! Предатель! Грязный предатель! Ничтожество!
   – Что случилось? – сонно спросил Коровин. – Не отвечай, догадываюсь. Твой бывший соратник выложил на стене пометом игуаны бессмертные строки «Беспредела медведей в Тевтобургском лесу»? Я недавно уже встречался с подобной низостью…
   – Ненавижу! – снова завопил Ляжка.
   – Не, Коровин, – возразил я. – Ты ошибся.
   – В чем же?
   – Это был не помет игуаны, это был помет армадилла…
   – Платина! – уже завизжал Ляжка. – Эта сволочь утащила нашу платину!
   Коровин засмеялся. Я ощупал свой комбинезон. Моя платина тоже исчезла. Писатель-почвенник Тытырин оказался не таким дураком, каким я его себе представлял.
   – Найду – убью! – страстно сказал Ляжка.
   Коровин продолжал хохотать.
   Кипчак к событиям оказался вполне равнодушен, проблемы цены и стоимости его не занимали.
   Ситуацию осложнил Доминикус. Непонятно из каких побуждений он приблизился к страдающему Ляжке и потерся хребтом о его ногу.
   – Отвянь! – в сердцах крикнул Ляжка и злобно отшвырнул Доминикуса ногой.
   Доминикус не сносил дурного обращения с собой. Он распрямился, молниеносным прыжком оказался на голове Ляжки и впился в нее всеми конечностями.
   – Мама! – На этот раз в голосе Доминикуса пело здоровое кошачье бешенство.
   – Мама! – Это вопил уже экс-диктатор, и голос его был преисполнен боли.
   – Доминикус, дружок, – посоветовал Коровин, – осторожнее с глазами. Эта сволочь может их тебе выцарапать…
   Доминикус между тем продолжал с мрявом трепать свою жертву, не разжимая, так сказать, смертельных объятий. Ляжка метался по окрестностям, дико стараясь разобраться с врагом. Получалось не очень, в бою Доминикус был свиреп, мне ли не знать. И я даже немного сочувствовал Ляжке, мне было его жалко. Честное слово.
   После нескольких минут воплей, катаний и стенаний Ляжка не выдержал и крикнул:
   – Застрели его! Застрели его из бластера!
   – Не могу, – ответил я. – Я в Гринписе состою.
   Ничего, подумал я. Пусть помучается немного.
   Однако очень быстро Ляжка нашел способ одержания победы. Он принялся разбегаться и стукаться головой о глинобитную стену, каждый раз уязвляя своего противника собственным темечком. Доминикус мяукал.
   – Так не честно! – сказал Коровин. – Не по-спортивному! Такой лоб справился с таким маленьким!
   Ляжка ответил нечленораздельно. Разбежался посильнее, намереваясь разом покончить с врагом. Но Доминикус подтвердил славу супербойца. Перед самым сокрушительным ударом он ловко сместился в сторону, и Ляжка сокрушил стену собственной головой.
   Удар был хорош. Даже выдержавший напор лошадиного копыта череп Ляжки спасовал.
   – Происхождение видов, – глубокомысленно сказал Коровин. – Естественный отбор, так сказать, в чистом виде. Триумф сильнейших особей, отбраковка слабых и генетически бесперспективных. Эволюция… Доминикус, душа моя, иди к папочке, я обработаю твои раны…
   Доминикус вытер о деспота лапы, прошагал по нему от плеча до правой ступни и длинным прыжком запрыгнул на коровинское плечо.
   Ляжка собрался и сел. Я не выдержал и засмеялся.
   Экс-деспот Пендрагон, только что павший в борьбе с эльфийским котом Доминикусом, выглядел подобающим образом. Павше. Лицо вдрызг разодрано когтями, по царапинам бисерится кровь, вокруг поналипла шерсть клоками. Не пендрагонья шерсть, кошачья. Из-за уха свисает хвост игуаны копченый. Почему-то.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 [35] 36 37 38 39 40 41 42

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация