А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Ключ. Последняя Москва" (страница 33)

   Музей Марины Цветаевой: концы и начала
   Мы пронесли свой крест за всех,
   Прошли крутым путем.
   О, Господи, спаси же тех,
   Что станут жить потом!
Юлия Панышева
   По бороздкам памяти нужно пройти. От начала до конца. И снова от конца к началу. Только тогда возникнет воспоминание. Поминовение воскрешает тех, кто сейчас смотрит на нас.
   Разве я догадывалась, что, взяв в руки тетрадь с дневниками Олечки Бессарабовой, окажусь в начале изломанного пути, который даст мне почувствовать абсолютно разное течение времени – их несоветского и моего советского?
   Как далека была от меня карта подлинной Москвы, которую, как мне казалось, я помнила с детства, но которая теперь оказалась лишь миражом, фантазией, воздушным покровом, наброшенным на ушедший от нас Город.
   По какой-то внутренней линии произошел разлом общей памяти, и Ольга Бессарабова, Варвара Григорьевна и все герои их дневников словно оказались на другом берегу реки они кричат, машут нам, но слышны только отдельные слова и видны только взмахи рук.
   Надо было не только читать дневники и книги, но пытаться найти их отражение на предметах и домах, которых уже нет.

   История, начавшаяся под Новый год, совершив полный оборот, пришла к точке, с которой когда-то началась. Татьяна Нешумова собрала и прокомментировала книгу стихов Варвары Григорьевны «Хризалида». Когда в музее был вечер, посвященный Варваре Григорьевне Малахиевой-Мирович, я с абсолютной ясностью поняла, что великое может свершаться прямо на наших глазах.
   В зале сидели Мария Михайловна, Елизавета Михайловна и Дмитрий Михайлович Шик-Шаховские. Им соответственно было от восьмидесяти пяти до восьмидесяти девяти лет. Трое из пятерых детей трагически погибших родителей, чудом дотянувшиеся своими жизнями до наших дней. Они так и говорили, что доживают теперь то, что отняли у их родителей.
   «Мы не отдали долг Варваре Григорьевне, – говорили они, – ведь мы и ее дети».
   Их родители были в каком-то смысле ее детьми, и мы с Таней оказались тоже. Их абсолютная открытость говорила о чем-то таком серьезном, что свершается прямо сейчас: то, как слушали и внимали им особым сосредоточенным молчанием, которое разливалось вокруг, и как шелестящая волна вздохов разбегалась по залу.
   Эта история, казавшаяся частной, требовала своего завершения. И оно пришло. Все узлы были развязаны. Варвара обрела первых читателей, а ее «замдети», которые стали уже старше ее, встретились с ней. И было абсолютно очевидно, что их слова, обращенные к Варваре Григорьевне, больше всего были нужны им и бесконечно важны нам.

   Я выхожу из метро «Библиотека имени Ленина». Передо мной – башни Кремля, а впереди – Новый Арбат. Даниил Андреев видел над башнями Кремля земного – Кремль Небесный. Если он и вправду есть, то уже оторвался от здешнего и летает где-то далеко над землей в безвоздушном пространстве.
   Вот мелко крестится дама, проезжая в троллейбусе мимо церкви на Поварской. На бордюре собора кутается в тряпье пара бомжей. Их, как и прежде, не зовут под крышу храма.
   Скатертью лежит очистившийся от всего живого Новый Арбат. Зажатые в переулках машины сначала робко, а потом всё громче и настойчивее сигналят проносящимся вихрем патрициям. И так каждую неделю.
   Многолетний голод XX века сменился сытостью XXI-го. Вечная усталость прошлых лет обернулась сонностью. Могут ли теперь жители Города считать себя счастливыми? Может, они заслужили именно такую жизнь? Хранит ли Город память о катакомбниках, знает ли о тайных молельнях? Знает ли о странниках ночи? Что он помнит о своей жизни? И где душа Города?
   Когда я следила за взглядом Варвары Григорьевны, за тем, как она смотрела на холмы Киева, то с грустью думала о вынутой душе Москвы, где собирались оставшиеся странники ночи и где сегодня обитаем мы. Кажется, что нет такого места, которое соединило бы нас с ними взглядом.
   Но, может быть, они живут в одном из узких переулков, где случайно уцелели деревянные заборчики и низкие оконца. Или в тихих арбатских подворотнях, где иногда мы слышим эхо наших шагов.
   Есть темная связующая нить того времени и времени нынешнего – неисчезающий, подпольный страх. И есть светлая нить, соединяющая прошлое и настоящее, – это любовь и сострадание к ушедшим.
   Весна привела на московские бульвары детей-«оккупаев». Это был их Крестовый поход. Хором юноши и девушки повторяли выступления своих ораторов, чтобы было слышно задним рядам. Эти хоровые исполнения меняли климат, возникала непривычная атмосфера. Город, сам того не ведая, становился Обителью. Он давно забыл, что можно кого-то приютить не в квартирах за железными дверями и окнами-бойницами, а на ладонях своих улиц, площадей и садов.
   Но на детей шла охота пластмассовых скафандров. И мальчики, и девочки на несколько месяцев стали детьми-странниками. Детьми Города. Их бросали в автозаки. На них ополчилась вся нехитрая машина власти, но они приходили ночами на бульвары, чтобы Город вспомнил, что он живой.

   Когда-то по темным улицам Москвы, в паутине переулков бродили одинокие странники ночи, заключенные в гибельный сосуд времени тридцатых – сороковых годов. Их внуки и правнуки теперь должны были снова и снова проходить теми же дорогами.

   Но утешало одно: рядом с детьми-странниками незримо стояли семья доктора Доброва, Олечка Бессарабова, Варвара Григорьевна Малахиева-Мирович, Лев Шестов и многие другие известные и неизвестные мученики нашей горестной истории.

   2010–2013

   Улетевший дом
   Рассказ

   Каждый раз, когда я ссорилась с родителями, я представляла себя подкидышем. Началось это лет с десяти. Какой-нибудь выговор отца, и меня сверлила мысль: наверное, я неродной ребенок, они скрывают правду, а где-то ходят мои настоящие родители, которые никогда бы не повысили на меня голоса, а тем более не дали подзатыльника. И заливалась слезами от жалости к себе.
   Этим трагическим и одновременно сладостным мыслям я любила предаваться на нашем балконе. Балкон был небольшой, с толстыми прутьями, и висел над огромным двором. Дом состоял из коммуналок, но почему-то назывался «генеральским», был и покрашенный серебрянкой Ленин на клумбе, и каток с гипсовыми пионерами у входа, и зеленая дощатая беседка, откуда по вечерам слышались девичий визг и бренчание гитары.
   Балкон надолго стал местом моего уединения, где я размышляла о тщете всего сущего. Я рассматривала с высоты девятого этажа мелкие фигурки людей: может, среди них идут мои настоящие отец или мать, и они даже не догадываются, что я на них смотрю? История, которая проносилась в моей голове, всё более и более запутывалась, кто-то оказывался кем-то, кто-то от кого-то узнавал о прошлом моей настоящей семьи, и, о чудо, наконец всё прояснялось. Мои нынешние родители валялись у меня в ногах и молили, чтобы я их не оставляла. В конце пьесы, которая проигрывалась перед моим внутренним взором, я всех прощала. Все обнимались.
   С наступлением первых теплых дней балкон служил мне кроватью. Я положила на бетонный пол старый матрас, накрыла его отцовской плащ-палаткой и, когда вечер опускался на город, залезала в спальный мешок. И, замирая, сквозь прутья оглядывала нескончаемое пространство Города, лежащее внизу. Вдалеке вся в мелких огоньках бежала Москва-река, над ней висел метромост, по которому текли сияющие вагоны метро. Я чувствовала, что не лежу, а лечу над Городом, а мой балкон – это корзина воздушного шара, взмывающего прямо в небо.
   Оказались мы в этом доме абсолютно чудесным образом: наша семья получила право переехать из коммуналки на окраине в двенадцатиэтажный дом на Калининском проспекте, стоявший к тому же прямо на берегу Москвы-реки. Еще тогда меня, девятилетнюю девочку с косичками до плеч, отец взял смотреть новую квартиру. Она была на девятом этаже. Мы долго-долго ехали в лакированном деревянном лифте, по обе стороны которого сияли зеркала. Захватывало дух.
   На светлой двери висела блестящая табличка, где курсивом было выведено: «Полковник Малышев». Я с удивлением посмотрела на отца.
   – Это наши будущие соседи. Представляешь, их теперь всего одна семья, а не десять, как раньше.
   Дверь нам открыл седой военный, но это оказался не полковник Малышев, а майор Кужельков; он судорожно увязывал книги и вещи в тюки, а в его движениях была странная поспешность, словно он стремился как можно быстрее отсюда убежать. Именно в двух комнатах, освобожденных Кужельковым, мы и должны были поселиться.
   Отец склонялся над ним и бодро спрашивал:
   – Ну и как жизнь, товарищ майор, как соседи?
   Кужельков вздрагивал, на мгновение замирал над коробкой и, не поднимая глаз, тянул:
   – Да как… люди разные, у нас не сложилось, может, у вас…
   Отец в ответ лишь радостно тряс головой. Видно было, как ему нравятся две большие светлые комнаты после нашей одной, где мы жили вчетвером, как весело смотрит он вниз на проспект Калинина с копошащимися муравьями людьми, на старые арбатские переулки, что ломают впереди, как радует его строительство новой Москвы. Он хватал меня под мышки, подкидывал перед огромным окном, чтобы я испытала тот же прилив счастья, что и он.
   Нашими соседями, а вернее, соседками стали три женщины.
   Мать – пожилая женщина с седыми прядками, прикрывающими остренькие глазки, с постоянной ухмылкой, которая менялась от угодливой до саркастичной, – и была вдовой полковника Малышева. Две незамужние дочери – Люда и Галя – работали в закрытом военном учреждении. Первое время, встречая нас, они улыбались, но особенно их лица расцветали, когда они видели мужчин, в первую очередь военных. В чем-то они походили на свою мать, но сходство это только начинало проступать на их тускнеющих лицах. Они считали себя дамами на выданье, устраивали у себя дома дни рождения с женатыми офицерами со своей службы, но их коллеги, прокричав тосты, поцеловав дамам на прощанье ручки, съев и выпив всё, что было на столе, уходили в ночь домой к своим женам и детям. Наверное, Люда и Галя плакали ночами от несправедливости жизни; я то и дело слышала квакающие звуки из-под их двери. Но утром они накладывали на лица толстый слой пудры, надевали длинные юбки с бахромой, похожие на портьеры, вешали на руку по лакированной сумке и отправлялись на работу.
   Как-то в самом начале нашей жизни в новой квартире Валентина Ивановна – так звали мать семейства – устроила мне экскурсию по своим комнатам.
   Два непомерных, под потолок, резных буфета, покрытые черным лаком, мрачно глядели друг на друга с противоположных сторон гостиной. В скором будущем эти монстры, которых не могли ни разобрать, ни вывезти из квартиры, в каком-то смысле определят судьбу нашей семьи; все попытки найти размен, разъехаться – разбивались (по словам наших соседок) о зловещие буфеты. Словно эти ископаемые упирались лапами, чтобы никто не мог сдвинуть их с места.
   Но пока я с изумлением оглядывала эти странные комнаты, где царил полумрак, пахло нафталином и сыростью; меня изумило, что на всем – рояле, креслах, стульях и даже столе – были белые чехлы. Первым делом Валентина Ивановна подвела меня к окну; напротив криво торчал остов какого-то высокого старого дома, по которому глухо били каменной бабой.
   – Это была тюрьма, в которой сидела Надежда Константиновна Крупская! – с торжеством сказала она, а я от неловкости, не зная, что ответить, вдруг спросила:
   – А где ваш муж, полковник Малышев?
   Валентина Ивановна со значением посмотрела на меня, и мне даже почудилось, что она подмигнула.
   – Какая любопытная девочка, – проговорила она. И, резко взяв за локоть, втолкнула меня в смежную комнату, открыв стеклянную дверь, занавешенную белой материей. Я оглянулась по сторонам: это была спальня, в центре стояла огромная двуспальная кровать, закрытая покрывалом. Я вздрогнула: почему-то мне показалось, что сейчас из-под белой накидки вылезет сам полковник Малышев.
   И тут я подняла голову. Над кроватью в тяжелой раме висела огромная фотография.
   – Это он! – торжественно сказала вдова, и угодливо-саркастическая улыбка искривила ее лицо.
   Никакого поясного портрета в медалях: фотография запечатлела усыпанный цветами и венками гроб, в котором лежал человек с набеленным лицом и в парадном мундире. Над ним невозмутимо возвышались Валентина Ивановна в черной шляпе-кастрюльке, две ее дочери, а за ними плескалось море погон, которое утекало в огромную залу с белыми колоннами.
   Я была в том хрупком возрасте, когда не только мертвецы, но и сам вид гроба и даже кладбища вызывали во мне неизъяснимый ужас. Однажды, выйдя из двери нашей квартиры, я увидела, как с верхнего пролета два мужика спускают гроб. Лифт был небольшой, поэтому несли они его на руках. Я побежала вниз по лестнице, так, словно за мной гналась сама смерть. Кроме того, в «генеральском доме» была жива старая, как я теперь понимаю, деревенская традиция ставить перед подъездом на табуретках гроб, чтобы все соседи могли попрощаться с покойным. Я же старалась пройти, закрыв глаза.
   Фотография на стене соседки навсегда поселила в моей душе мысль о том, что та не совсем нормальна. Однако я не стала делиться своими умозаключениями с родителями.
   Они были молоды и наивны; им едва было за тридцать, они наслаждались огромностью комнат, величиной кухни и некоторой свободой перемещения в туалет и ванну, а я тем временем пыталась войти в новую жизнь.
   К сожалению, уже через полгода у родителей отношения с соседками разладились. Почему – не помню, но это случилось вдруг, сразу и навсегда. Однажды, войдя на кухню, я увидела на холодильнике огромную собачью цепь и замок. Я влетела в комнату со словами, что у Валентины Ивановны, наверное, появилась собака, которая живет в холодильнике. Родители только грустно покачали головами, а отец сказал как-то в сторону:
   – Вот ведь и Кужельков говорил.
   По нервным вскрикам мамы, доносившимся с кухни, я понимала, что наша жизнь в квартире изменилась. На кухню уже нельзя было запросто входить – тут же откуда ни возьмись появлялась Валентина Ивановна и гасила включенный мною свет, стоя под выключателем как каменное изваяние и сверкая на меня из темноты, как мне стало казаться, волчьим острым взглядом. Теперь соседки не говорили с нами, а только всем видом показывали нам, что нам не место в квартире полковника Малышева.
   Но меня это мало тревожило. Мне надо было завоевать внимание девочки, которая мне ужасно нравилась, ее звали Аня Чижикова. У нее были огромные зеленые глаза с черными ресницами и очень смешной рот, немного лягушачий. Я сразу поняла, что она не такая, как все. И дело было не только в том, что Аня умела смешно шутить и при этом не улыбаться; мне казалось, что она пребывала в особом мире, куда допускала только избранных.
   Аня Чижикова жила в угловом четвертом подъезде, и окно ее кухни было видно с моего балкона. Их угловой подъезд на самой крыше венчало странное сооружение – похожий на античный портик домик с колоннами.
   Хотя я стала учиться с ней в одном классе, Аня меня не замечала. У нее были свои подруги из седьмого и десятого подъездов, с которыми она дружила с детского сада.
   Я горько страдала, но делать было нечего. Однажды, когда девочки возвращались из школы, а я шла на определенном расстоянии то ли вместе, то ли отдельно от них, Чижикова задумчиво произнесла:
   – А вы знаете, что у нас в подъезде живет летчик, который каждое утро из «домика» (так она называла портик с колоннами) вылетает на крохотном самолете?
   Девочки посмотрели на Чижикову с любопытством, но недоверчиво.
   – Врешь! – сказала одна из них.
   Чижикова, посмотрев в мою сторону, вдруг сказала:
   – Хочешь проверить? У нас не простой дом. Ты просто еще не знаешь.
   Девочки закивали.
   – А когда он, то есть летчик, вылетает? – задохнувшись, спросила я, почему-то чувствуя, что сейчас что-то важное решается в моей жизни.
   – В шесть утра, – не дрогнув, сказала Чижикова. – Если хочешь, проверь!
   Я поняла, что у меня нет выхода, – я должна ближе познакомиться с домом.
   Утром, объяснив родителям, что у нас в школе важное дежурство, я пошла в четвертый подъезд и стала подниматься на двенадцатый этаж. Хлопали двери, обитатели подъезда тянулись на работу. Я вышла из лифта. Передо мной было две квартиры, вверх вела маленькая лесенка, я стала неуверенно подниматься по ней.
   «А что, если летчику не понравится, что я пришла сюда без спросу? А что, если Чижикова обманула?» Но поверить, что она, такая необычная и прекрасная, могла меня обмануть, было выше моих сил, и я схватилась за небольшую дверь, которой заканчивалась лесенка. На ней висел замок, приблизительно такой же, как на двери холодильника наших соседок. Я дергала дверь, но она не поддавалась. Наверное, я опоздала.
   После уроков, когда мы опять так же возвращались из школы и волочили портфели, как бурлаки, почти по земле, я вдруг громко сказала:
   – А я была сегодня там, на двенадцатом этаже, возле домика! Но он был закрыт на ключ. Наверное, что-то случилось, и летчик не смог сегодня вылететь.
   Все девочки одновременно повернулись ко мне, внезапно их портфели вывалились из рук, и они стали корчиться от смеха.
   – Она ходила в шесть часов утра наверх! Ну и умора! Как ты ее разыграла!
   Они кружились на месте и хохотали, хохотали так, что не могли остановиться.
   Не смеялась только Чижикова. Она страшно серьезно смотрела мне в глаза. А я смотрела на нее.
   А между нами кружили хохочущие рты. Мы ничего не сказали друг другу, но с того дня стали подругами.

   Вскоре я подружилась с каждой из своих недобрых насмешниц и стала заходить к ним домой. Это так и называлось – «заходить». Я шла в седьмой, девятый или десятый подъезд, доезжала на лифте до двери и нажимала, поднявшись на цыпочки, кнопку звонка. Там обычно было написано: «Таким-то – 2 раза, таким-то – 3 раза» и т. д. Ошибаться было нельзя. Звоночки были короткие и пронзительные. Из-за двери слышалось:
   – Скобеевы, к вам пришли.
   Или:
   – Чеботаревы, открывайте!
   В доме было двенадцать подъездов, и в каждом пахло по-особому. Конечно, больше всего я любила запах своего, первого подъезда. И главное, я его не боялась. Других я стала побаиваться после одной неприятной истории. Я пришла в седьмой подъезд к одной девочке, с которой мы гуляли во дворе. Жила она на седьмом этаже. Внизу, ожидая лифт, стоял какой-то мужчина в длинном кожаном пальто с острым узким лицом. Он мне сразу же не понравился. В голове всплыли слова: «Никогда не садись в лифт с незнакомыми мужчинами!» На вопрос «почему?» всегда следовала какая-то странная неопределенность. Именно потому, что ответ был невнятен и размыт, любой мужчина в лифте казался скрытым разбойником.
   Я нерешительно постояла рядом с дяденькой и, громко дыша, закованная толстой черной шубой, отправилась пешком на седьмой этаж. Дяденька что-то крикнул мне вслед, но я ничего не поняла. Пока я шла, я слышала, как хлопнула внизу дверца лифта, увидела, как он едет мимо этажей, и вдруг кабина остановилась прямо над этажом, который я проходила по лестнице. Сверху свесилась острая голова, и я услышала вкрадчивый голос, а может, это мне и показалось от страха. Хотя слова были именно такие:
   – Девочка, ну иди же, иди сюда.
   Что произошло дальше, я помню с трудом. Могу только сказать, что буквально слетела кубарем с лестницы. Выскочив на улицу, я стрелой пронеслась по двору и влетела на свой этаж.
   Может быть, этот дядька просто решил подшутить над испуганной девочкой, но, так или иначе, в седьмой подъезд я не заходила почти год.
   Подружившись с Чижиковой, я буквально сразу же попала в ее причудливый мир. Главным в нем было жесткое деление людей на детей и взрослых. Взрослые считались существами с другой планеты, абсолютно не способными понять детей и их проблемы. Поэтому самым важным было постоянно обводить взрослых вокруг пальца – чтобы не мешались и вообще знали свое место. В большей степени это почему-то касалось бабушек, а особенно бабушки нашей подруги Иры, которая как раз и жила в злополучном седьмом подъезде. Ирина бабушка в Гражданскую войну была героической медсестрой, о чем говорили дипломы и награды, густо развешанные по стенам. Так получилось, что бабушка растила Иру одна.
   Именно перед ней Аня любила разыгрывать свой главный спектакль, суть которого была в том, чтобы показать, что мы девочки-отличницы, любим свою пионерскую организацию и обожаем делать уроки. Чижикова исполняла весь номер на одном дыхании. Мне приходилось ей подыгрывать, но при этом мне было жалко бабушку, восторженно слушающую истории про наши «пионерские подвиги». Наверное, неловкость все-таки отражалась на моем лице, и вскоре Чижикова прекратила свои представления.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 [33] 34 35

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация