А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Сара Бернар. Несокрушимый смех" (страница 7)

   Франсуаза Саган – Саре Бернар

   Дорогая Сара Бернар,
   Прежде чем вернуться к театру, согласна с Вами, предмету более серьезному, могу я задать Вам один, очень прямой вопрос?
   Вы, конечно, знаете, что Ваша добрая подруга Мари Коломбье и печальная легенда приписывают Вам весьма жалкий темперамент, а это означает, что Ваш список побед – который, скажем так, не может не удивлять своим изобилием и разнообразием, – этот список легко объяснить отсутствием интереса или неудачей в отношении физической любви. Думаю, что такого рода удовольствия, как и все прочие, после шестидесяти лет, проведенных в могиле, должны Вам казаться пустыми, и все-таки не могли бы Вы поделиться со мной некоторыми Вашими впечатлениями или мыслями на сей счет?
   Богу известно, по сравнению с людьми, которых я встречаю, у меня это вызывает не столь горячий интерес!.. Но похоже, что сексуальность – наиважнейшая основа нашей личности… (Много ли уже говорили о Фрейде в 1910 году?) И не кажется ли Вам непристойным говорить о Вашей сексуальности, или это, скорее, поможет дополнить Ваш портрет? По крайней мере, тот, который я пытаюсь себе представить. Дело Ваше, отвечать мне «нет» или «да».

   Сара Бернар – Франсуазе Саган

   Дорогой друг,
   Время от времени (я уже об этом упоминала) я прогуливаюсь по Парижу и действительно вижу, что «дела плоти» – как мы в свое время говорили – оказывают такое влияние и взяли такую власть над Вашими современниками, каких в наше время и не предполагалось. Для женщин это было средством обмена: плоть на деньги; для романистов – способом размышлений; для одних – удовольствие, для других – тяжелая обязанность, но в любом случае тема частная (и потому не столь важная, но порождающая слухи в Париже).
   Словом, это не было основой, материалом первостепенной важности, на котором выстраивалась наша личность. Благодарение Богу, нет, это было совсем не так! Полагаю, Фрейда, например, моя собственная жизнь сбила бы с толку. Нет! В ранней юности у меня был один любовник, его имя я Вам назову позже, а потом было еще множество других. Потому что я очень любила такой стиль отношений: меня это забавляло, мне это бесконечно нравилось, я находила, что мужчины бывают гораздо свободнее и словоохотливее в постели, чем где-либо еще; и честное слово, верность – не самая сильная моя сторона.
   Ну и что? – скажете Вы. – Означает ли это неудачу? Вспомним недавних горизонталь и волокиту. О мужчине, который погуливает, говорят, что он волокита и до того любит любовь, что не в силах не изменять жене. О женщине, которая поступает точно так же, говорят, что она холодна. Поди тут разберись!
   Я получала удовольствие со множеством красивейших мужчин и со множеством некрасивых тоже и при этом ни в малейшей степени не испытывала чувства неполноценности по отношению к супругам, познавшим лишь одного мужчину, как, впрочем, и чувства превосходства над ними; тьма любовников не внушала мне особой гордости, но будь у меня лишь один-единственный, я тоже не возгордилась бы. Во всяком случае, мое любопытство, моя фантазия, мои капризы всегда удовлетворялись, так же как и мое пристрастие к наслаждению. И это уже хорошо.
   Меня ничуть не беспокоит, если Господь, люди и психиатры придут к согласию, объявив меня холодной. Как бы там ни было, ныне маленькая кучка костей, в которую я превратилась, напоминает о чем угодно, кроме любви! Не важно! Бренная плоть, когда-то окружавшая мои кости – эти маленькие бирюльки, сегодня такие чистые и гладкие, – эта бренная плоть была обожаема… и обожала быть таковой!
   И все-таки! Все-таки! Что ни говори, теряя жизнь, многое теряешь…

   Франсуаза Саган – Саре Бернар

   Я так и предполагала: это подтверждает и точность Вашей последней фразы, и все, что ей предшествовало. Я представляю себе Вас какой угодно, но неудовлетворенная женщина – это, конечно, не про Вас.

   Сара Бернар – Франсуазе Саган

   Спасибо!
   Вернемся к «Комеди Франсез».
   Я поступила туда чудом. Во всех моих биографиях Вы прочтете эту сцену в трогательном пересказе, но главное, что тогда, помнится, меня охватила неописуемая ярость, самая страшная за всю мою жизнь.
   В день конкурсного экзамена мать пригласила своего парикмахера, все утро он мучил мои волосы, распрямлял, потом завивал их, видно, он был наделен особым даром, если в мои восемнадцать лет сумел сделать из меня уродину вроде Горгоны! Потом на меня надели безобразное платье и в таком отвратительном виде отправили на конкурс. Я ощущала себя некрасивой и была именно таковой! А ощущая себя некрасивой – и будучи таковой, – я чувствовала, что навожу скуку, так оно и случилось с самого начала трагедийной сцены.
   Я старалась изо всех сил, но играла так, как может играть женщина, которая ощущает себя некрасивой, и я потерпела полный провал. Что же касается комедии – это было чуть позже, когда я расчесала свои волосы, стала похожа скорее на амазонку, чем на Горгону, и немного пришла в себя, – так вот, что касается комедии, то я заняла второе место, первое досталось очаровательной, красивой девушке, игравшей Селимену с поразительным изяществом и глупостью, олицетворением коих она и была, потому ей досталась победа в этой роли.
   Мне трудно было признать себя побежденной, но я смирилась, ибо эта прелестная особа, звавшаяся Мари Ллойд, пока ее поздравляли, а я изнывала от досады, шепнула мне:
   – Это ведь ты должна была победить! А тебе не хочется пригласить меня на обед?
   И по ее глазам я поняла, что у нее нет никого, с кем можно было бы поделиться своей радостью, отчего сердце мое наполнилось бесконечной жалостью, а последние остатки горечи как рукой сняло. С того дня мы очень подружились с Мари Ллойд.
   Я не буду долго останавливаться на этом конкурсе, хотя мои биографы не поскупились на всевозможные подробности. Я не стану об этом распространяться, ибо там я провалилась, а я терпеть не могу вспоминать свои неудачи.
   Скажу только, что я долго еще сердилась и на свою мать, и на весь белый свет, и, конечно же, на парикмахеров!
   Тем не менее в «Комеди Франсез» я вошла через скрытую, не знаю от кого, дверь, зато знаю, кем открытую – моим преподавателем Камиллом Дусе. Он так просил за меня, столько хорошего говорил обо мне, что в конце концов дал мне шанс поработать во «Французском Театре». Причем, к величайшему моему удивлению, ибо после того ужасного обеда, где мне пришлось сносить сочувственные взгляды одних и насмешливые – других, пока Мари Ллойд мило беседовала со всеми, – после того обеда я со слезами на глазах ушла к себе в комнату и легла, мечтая умереть (желание умереть – одно из редко выполняемых на этой земле, вернее, оно исполняется один лишь раз… к счастью).
   Проснувшись, я обнаружила на ночном столике записку от «моей милочки»: оказалось, герцог де Морни сообщил, что меня приняли в «Комеди Франсез». Сначала я ущипнула себя, пытаясь удостовериться, что это правда… Потом выглянула в окно: небо было черным. Да, оно было черным, но мне показалось, что оно усыпано звездами…
   И тут я стала предаваться безумствам, свойственным тогдашнему моему возрасту. Я прыгала на кровати и сломала ее, одну за другой выпила три чашки шоколада, повредила мебель, держала длинную речь, обращенную к Пресвятой Деве, и приложилась к ее ногам, вскочила на пуховик, словом, наделав утром глупостей, вечером я валяла дурака. Но разве это имело значение! Меня приняли в «Комеди Франсез», жизнь начиналась…
   На другой день я должна была отправиться в «Комеди» за своим контрактом и привезти его на подпись моей матери. Думаю, это был единственный раз, когда моя мать забыла, что в глазах света ее социальный успех отнюдь не был признаком респектабельности. В «Комеди» меня отправили в экстравагантном шелковом платье, тетя Розина предложила свой экипаж: великолепную коляску с превосходными лошадьми, более чем неуместную в моем возрасте… На всех присутствующих у входа в театр я произвела огромное впечатление, правда совсем не то, на которое рассчитывали мои родные, во всяком случае далеко не самое достойное впечатление. Понадобилось, чтобы оказавшийся там господин Дусе объяснил Бовалле, первому трагику, что экипаж принадлежит моей тетушке.
   – Ну, тогда другое дело! – довольно грубо проворчал трагик, и я села в коляску, которая, не в пример моему хвастливому появлению, тихонько тронулась прочь.
   Дома мама молча с равнодушным видом подписала врученный мною контракт. Ей было все равно. Но я бесповоротно решила стать кем-то, быть личностью во что бы то ни стало[18].
   Спустя несколько дней моя тетя дала большой обед. Пышный обед. На нем присутствовали, конечно, де Морни, Камилл Дусе, министр изящных искусств господин де Валевски, Россини, моя мать, мадемуазель де Брабанде и я.
   Собралось много народа: и модные люди, и талантливые, и кутилы. Я была одета весьма элегантно, с большим декольте, отчего очень смущалась; тем более что все окружили меня, когда Россини, поддавшись внезапному порыву, попросил меня почитать стихи.
   Я с восторгом согласилась, подошла к пианино и, облокотившись на него, томным голосом продекламировала «Страждущую душу» Казимира Делавиня[19]. Мне оглушительно аплодировали.
   – Это надо читать под музыку, – сказал Россини, который выпил, возможно, немного лишнего.
   Его слова встретили радостными криками, и Валевски обратился к Россини:
   – Мадемуазель начнет сначала, а вы импровизируйте, дорогой маэстро!
   «Дорогой маэстро» принялся весело наигрывать у меня за спиной, я снова прочитала стихи, и тут началось нечто невообразимое.
   Слезы восхищения собственной персоной катились по моим щекам, откинув голову назад, я млела от восторга, и даже моя мать, казалось, гордилась мною, что случалось весьма редко. И вот что она сказала:
   – Сегодня впервые ты тронула меня по-настоящему! – Фраза скорее точная, нежели материнская. (Добавим, что она любила музыку и что импровизация Россини наверняка взволновала ее больше, чем мое выступление.)

   Франсуаза Саган – Саре Бернар

   Дорогая Сара Бернар,
   В самом деле, Вы уже писали в своих мемуарах, которые назвали «Моя двойная жизнь», о том, о чем только что (причем очень точно) мне рассказали:
   «Домой я вернулась совсем другой. И долго сидела, не раздеваясь, на своей девичьей кровати. Жизни я совсем не знала, знала только работу да семью… Я была поражена лицемерием одних и самомнением других». (Продолжаю читать то, что Вы написали.) «Я с тревогой вопрошала себя, что мне делать, ведь я такая робкая и бесхитростная…» и так далее.
   Должна ли я действительно отнестись к этому маленькому пассажу всерьез, раз Вы снова повторяете его, или Вы просто скопировали то, что написали когда-то?
   Между нами, разве в тот вечер у Вас с Кератри ничего не произошло? Что означают слова «домой я вернулась совсем другой»? А эти: «я такая робкая и бесхитростная»?
   «Робкая» – Вы? Да полноте! Вы ожесточенно спорите со всеми! Вы рвете волосы у одних и бьете других! Полноте! «Робкая» – Вы? Да будет Вам! И почему Вы слово в слово повторяете этот блестящий пассаж, этот остроумный «пустячок»? Что все-таки произошло между Вами и Кератри? Если это не слишком нескромно… само собой разумеется!..
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 [7] 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация