А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Сара Бернар. Несокрушимый смех" (страница 14)

   Сара Бернар – Франсуазе Саган

   Вы опять ошибаетесь! Мое окружение! Моя свита! Поговорим о моей свите. А знаете ли Вы, что такое «свита» умного человека (ну, скажем, чуточку умного)? Это кружок близких людей, которые под предлогом того, что они не хотят быть льстецами, только и делают, что говорят обо мне все, что думают. Ну как, с этими глупыми спорами покончено? Вы хотите, чтобы я рассказала Вам о своей дальнейшей жизни? Да или нет? Это и без того не слишком меня радует, а если Вы к тому же будете все время перебивать меня своими штампами…
   Я продолжаю. До споров с Вами я постоянно спорила с Муне-Сюлли. Напрасно несчастный малый неустанно предлагал мне руку и сердце, ведь он получал такие же гонорары, как и я, и со своим жалованьем мы не смогли бы вести ту жизнь, к которой я привыкла. Он не хотел этого понимать, но я-то это прекрасно знала и вынуждена была иногда изменять ему с более состоятельным обожателем. Во всяком случае, наши гримерные находились по соседству, и мы около шести часов проводили вместе, друг против друга или рядом. Нередко мы проводили время и после спектакля. Я воспламенялась его или своей игрой и, все еще видя в нем Ипполита или Армана Дюваля, случалось, позволяла ему провожать меня домой, где, увы, он снова становился милым Муне. Словом, мы постоянно были вместе около двенадцати часов, не могла же я проводить с ним еще всю первую и всю вторую половину дня! Для одного человеческого существа это чересчур. Чтобы хоть чуточку передохнуть (вне зависимости от финансового вопроса), мне необходимо было провести несколько часов с более тонким умом или менее обременительным любовником.
   Мне требовалось множество предосторожностей, чтобы встретиться с этими временными любовниками, этими непременными дополнениями, ибо Муне следил за мной, а вместе с ним и весь Париж. Весь Париж считал нашу пару идеально романтичной. Мы пользовались самым большим успехом, какой только можно вообразить, – он, и я, и весь Париж радовался нашей идиллии. Дело дошло до того, что я прогуливалась не только с плотной вуалью, но и в такой ужасной шляпе, что никому и в голову не пришло бы, что под ней скрывается мое лицо. Вот до чего я дошла.
   Это не помешало Муне узнать однажды, что я побывала в постели другого. Это было ужасно. Мы играли «Отелло». Вернее, он играл Отелло, а я – Дездемону. И должна сказать, что в ту минуту, когда после бурной сцены, какую он устроил мне в антракте как Муне, уже во время спектакля, он, бросив меня на кровать, закрыл мое лицо подушкой, меня охватила настоящая паника. Несмотря на полнейшую немоту, какую предписывала моя роль, я начала истерически кричать, что должно было удивить некоторых знатоков Шекспира.
   – Оставьте меня! – кричала я, обращаясь к нему все-таки на «вы». – Оставьте меня! Вы не правы, у меня никогда ничего не было с этим человеком, уверяю вас! Вы зря волнуетесь, мой дорогой Отелло, – поспешно добавила я, – напрасно вы расстраиваетесь, ну и так далее.
   Когда я вспоминаю текст, который я произносила в тот вечер на сцене и подходивший скорее Фейдо, чем несравненному Шекспиру, меня до сих пор душит безумный смех, но тогда мне было совсем не до смеха. В который раз я ясно поняла, что вовсе не хочу умирать, но на мгновение это показалось мне вполне возможным. Слава богу, ответственный за постановочную часть был из числа моих друзей, он следил за Муне и, услышав, как я громко жалуюсь: «Ты действительно задушишь меня, благородный мавр!», он опустил занавес, лишив таким образом публику угрызений Отелло, а возможно, и угрызений Муне, и вместе с тем лишив меня достойного актрисы конца. Я всегда была ему безмерно благодарна за это.

   Франсуаза Саган – Саре Бернар

   Забавно, Вы прожили с Муне-Сюлли, кажется, больше двух лет и ни слова не говорите об этом в своих «Мемуарах». Почему?

   Сара Бернар – Франсуазе Саган

   Потому что это был обворожительный человек, добрый, благородный и нежный, потому что я дурно с ним обращалась, я сделала его несчастным, я обманула его и сейчас, так же как и тогда, я не хочу выставлять его в смешном свете. В то время мне едва исполнилось тридцать лет, и в этом мое оправдание. Речь идет о конце моей карьеры в знаменитом театре «Комеди Франсез». И все-таки я успела сыграть там самые прекрасные роли, о каких только может мечтать актриса: в 1873 году я сыграла Арикию, а в следующем, 1874 году Федру – играть Федру, когда мне едва исполнилось двадцать пять лет! Чего большего желать от жизни актрисе? Поистине, я получила все.

   Франсуаза Саган – Саре Бернар

   В самом деле, у Вас было все, вот только с арифметикой Вы были не в ладах! Если не ошибаюсь, «Рюи Блаза» Вы играли в 1872 году, а роль Арикии в «Федре» действительно в 1873-м, роль Федры – в 1874 году. А родились Вы в 1844 году, и значит, я думаю, Вам было тридцать лет. Что же касается Вашей Дездемоны, которую Вы воплощали в 1878-м, то ей, конечно, было тридцать четыре. Я не говорю, что заставлять страдать Муне-Сюлли в тридцать четыре было хуже, чем в тридцать, и что играть Федру в тридцать менее чудесно, чем в двадцать пять, вот только все эти ошибки ведут к одному! Неужели Вам до сих пор необходимо молодиться? Ведь теперь Вы бессмертны. С таким-то могучим умом, как Ваш, не смешно ли прибегать к столь мелочному кокетству?

   Сара Бернар – Франсуазе Саган

   Мне кажется смешным, мадам, то, что именно мне приходится давать Вам уроки математики, ибо знайте: если ты настоящая актриса и играешь Федру, то тебе сразу и восемнадцать лет, и сто. Так что все эти мерки – тридцать, двадцать пять или тридцать четыре, – какое это имеет значение? Я нахожу весьма мелочным с Вашей стороны искать жалких ссор. Вы меня разочаровываете, и мое разочарование равносильно Вашему, а возможно, и превосходит его.

   Франсуаза Саган – Саре Бернар

   Дорогая мадам (раз уж мы вернулись к «мадам»),
   Ни в коем случае не следует думать, будто меня разочаровала приблизительность Ваших подсчетов, меня это лишь позабавило. Зато я крайне огорчена тем, что разочаровала Вас своими путаными подсчетами, которые, признаю, действительно ничего не доказывают. Но подумайте о моих отчаянных усилиях придать некую серьезность и хоть какую-то точность нашей беседе! Подумайте о Ваших бесчисленных почитателях и о моих многочисленных цензорах, которые набросятся на меня, как только я опубликую нашу переписку! Подумайте о моих ушах и спине – каково им придется под этим градом ударов и насмешек! Позвольте мне проставить кое-где некоторые даты, подобно тому как кладут иногда несколько трюфелей в паштет, надеясь, что их запах заставит забыть о странности или несоответствии компонентов этого блюда…

   Сара Бернар – Франсуазе Саган

   Хорошо! Я и на этот раз Вас прощаю! Но никогда больше не забывайте – ни в нашей переписке, ни в будущей Вашей жизни, что истина не имеет ничего общего с точностью; у нее мало общего даже с фактами! Что уж тут говорить о датах!.. Не смешите меня! И обратитесь лучше к Вашему любимому Марселю Прусту: если память мне не изменяет, Время (с большой буквы «В») действительно было в его глазах единственным хозяином наших жизней, но вместе с тем и самым бестолковым, если я не ошибаюсь… Во всяком случае, в отношении моей жизни оно было именно таковым. Думается, как раз в ту пору, в 1879 году, я отправилась одерживать победу в Англию.
   Но прежде чем говорить о Лондоне, я должна рассказать Вам о том, что случилось до того. А случилось то, что я вдруг прославилась в Париже, причем славой своей я, увы, лишь отчасти была обязана игре в «Рюи Блазе». Кроме этого театрального успеха, в моей жизни происходили разные события: горел мой дом, в «Комеди Франсез» мне поручили играть в пьесе Эмиля Ожье, отвратительной пьесе, где я почти не имела успеха, но шума наделала много. К тому же один журналист, нуждавшийся в материале для своей газеты, написал, что именно я совратила нашего великого гения Виктора Гюго, как будто его можно было совратить в двенадцать лет (время, когда, согласитесь, я еще даже не родилась). Газеты приписывали мне разных любовников, каждая своего, я стала знаменитой, но скандально знаменитой. И даже кюре в своих проповедях клеймили меня позором, им вторили дамы, отмеченные высокой добродетелью, ну и те, у кого добродетель была поплоше. Для одних я стала отталкивающим дьяволом, зато для многих других, к счастью, желанной целью! Я была воплощением «роковой женщины», а так как эта мысль радовала меня, то я была еще и циничной женщиной. Согласитесь, это уже чересчур… Наконец, когда я играла, билетов в кассе не оставалось, а когда не играла, зал был наполовину пуст, что вызывало сильное раздражение у моих подруг из театра. Забыла сказать, что у меня появилась замечательная подруга в лице Луизы Аббема, очень талантливой художницы и чудесной личности, – правда, у нее был один недостаток: она чрезвычайно походила на японского адмирала и одевалась соответственно. О Луизе шла дурная молва, и то, что она стала моей подругой, казалось, лишь усугубило ее противоестественные наклонности. Несчастная женщина обожала меня и готова была отдать жизнь, заявила она мне, чтобы провести со мной ночь. Однако такая цена казалась мне чрезмерной. Я никогда не спешила объявить скандальной любовь другого, точно так же, как и свою собственную. Единственная по-настоящему возмущавшая меня любовь была любовь несчастная или встречавшая помехи. В буржуазных кругах я достаточно насмотрелась на узаконенное насилие, совершаемое каждый вечер извращенцами и грубиянами над их женами, и поэтому счастливая любовь певчего из церковного хора и кюре кажется мне если не нормальной, то по крайней мере человечной. Мне приписывали извращения, ночные или дневные похождения, на которые недостало бы сил и у десятка сатиров. Не ясно было, откуда у меня бралось время, чтобы играть на сцене или хотя бы питаться (сон для меня, казалось, полностью исключался). Словом, в силу одного из тех явлений, известных только Парижу, слухи разрастались как снежный ком, и очень быстро я превратилась в самую неотразимую и самую постыдную женщину Парижа.
   Итак, пьеса Ожье провалилась. Я это предсказывала с самого начала. У меня даже не было времени ее репетировать, вероятно, автор не успел вовремя закончить свой мерзкий текст, и было бы удивительно, если бы роль принимали хорошо. Ее принимали плохо, но это не могло служить утешением, ибо газеты упрекали во всем меня, а я, в свою очередь, упрекала в неудаче директора «Комеди Франсез» господина Перрена, который только и делал, что отравлял мне жизнь. То, что мои товарищи, сосьетеры и пансионеры[34], ревновали и завидовали мне, казалось нормальным, но то, что он, чьи сборы неизменно удваивались, если играла я, он сам чуть ли не упрекал меня!.. Это мне казалось чересчур! Как обычно, я рассталась с ним шумно и, как обычно, не имея на это права. И театр «Комеди Франсез», в свою очередь, устроил мне судебное разбирательство!
   Таким образом, Дом Мольера увидел, как я ухожу – подобно тому, как поступила туда сначала, как потом ушла, как затем вернулась и как теперь уходила снова, – поднимая шум и громко хлопая дверьми под гром проклятий. Но для меня пребывание в этом театре было не бесполезно, совсем не бесполезно, ибо я приобщилась к Расину, я сыграла «Федру» и успела познакомиться с Лондоном. А Вы-то хоть бывали в Лондоне? Ибо до всех этих драм, развязку которых я немного ускоряю, мы всей труппой под эгидой «Комеди Франсез» играли в Лондоне.
   Лондон – единственная столица мира, где общество, высшее общество, обладает воображением. В Лондоне можно хорошо провести время с принцем Уэльским и леди Дудли, с леди Камбермен, с герцогом д’Олбани и еще с пятьюдесятью аристократами, светскими женщинами и мужчинами, которые обладают хорошим вкусом, позволяя себе при этом сумасбродные безумства и забавы, которые встречаются порой в Париже лишь в иных кругах. Я приехала в Лондон со всей труппой «Комеди», но должна признать, что меня принимали лучше, чем моих спутников, именно Лондон утвердил мою французскую славу, придав ей международный оттенок. И этим воспользовался один американский импресарио, хорошо известный в бродвейских кругах как хищная акула: Эдварда Жаррета, самого знаменитого импресарио англосаксонского мира, называли «Бисмарком среди организаторов спектаклей». Перед нашим отъездом в Лондон он приезжал ко мне в Париж и предлагал сумасшедшие суммы за выступления в некоторых лондонских гостиных после представлений в театре. Я согласилась, поскольку он был убедителен, а окончательным доводом стала моя собственная ситуация. Я надумала купить и обставить особняк в долине Монсо, тогда спокойном и милом квартале, и одному Богу известно, что обустройство и меблировка этих комнат могли обойтись в некую астрономическую сумму, но ни одному из моих покровителей, а тем более какому-либо театру не по силам было остановить или усмирить толпу кредиторов, выстроившихся у моих дверей. Я устремилась в Лондон, словно спасаясь от банкротства; я отправилась в Лондон тайком, хотя и в сопровождении отзвуков славы. Надо сказать, что мой образ жизни был до того расточительным, что трудно себе даже представить: я была очень гостеприимна, держала открытый дом и открытый кошелек и вместе с тем не считала денег, а, как Вам известно, это непростительная роскошь – не считать. Можно, конечно, не считать и не желать этого делать, всегда найдутся другие люди, которые примутся считать за вас и сделают невероятные подсчеты, из которых всегда следует, что это вы им должны. Так и случилось, и, по правде говоря, перед отъездом я уже не знала, что и делать. Впрочем, и Лондон, один Лондон, несмотря на всю щедрость его жителей, несмотря на поразительные сборы «Комеди Франсез», Лондон ничему не в силах был помочь, если бы не весь мир, который простирался передо мной за гигантским силуэтом Жаррета. Жаррет явился ко мне в одно прекрасное утро в странном для европейца клетчатом костюме и с не менее удивительным лицом. Он был красив, с правильными чертами лица и довольно мрачным, упрямым видом красивого мужчины, которого собственная красота не интересует. Было в нем нечто такое, что говорило одновременно «неприступен» и «жаль», а Вам известен мой девиз: «Во что бы то ни стало».
   Жаррет был прежде всего человеком денег и только иногда человеком удовольствий, за которые холодно расплачивался. Он никогда не смешивал дела со своими любовными увлечениями. Поэтому с самого начала во мне, как и в тех чарах, коими я могла обладать в то время, он усматривал роковую опасность для своего финансового положения. И потому упорно не обращал внимания ни на мои шляпы, ни на мое лицо, ни на мое тело, ни на мои жесты, ни на мои истории, ни на мою ложь, ни на мою правду – на все, что касалось меня. Он видел во мне лишь скотину, которую можно погонять, скаковую лошадь, на которую делают ставки, актрису, которая будет играть за полновесную звонкую монету, что бы ни случилось с женщиной, каковой была я. И самым любопытным в такой ситуации было то, что этот человек, не желавший замечать моего шарма, вынужден был вместе с тем всюду превозносить его. Добавьте к этому, что его взгляд, холодный, когда он разговаривал со мной, по необходимости горел от восхищения, если ему приходилось говорить о моей персоне. Добавьте к этому все, что пожелаете, и у Вас получится странный дуэт, который вскоре после Лондона отправился рука об руку в Нью-Йорк: официально – в небывалое турне с Сарой и ее цирком, Сара Барнум (как писала потом моя дражайшая подруга Мари Коломбье, которую по сему случаю я взяла в свою труппу и которая дорого заставила меня заплатить за это, как, впрочем, и за все последующие мои подарки). Я везла «мою милочку», везла свою труппу и в том числе Анжело, который должен был выступать в роли первых любовников на сцене и которому вся труппа приписывала – не без определенных оснований – такую же точно роль в моей постели. В действительности я пригласила Анжело главным образом потому, что он был красив, а мне хотелось вызвать ревность Жаррета, но этого я не могла рассказать никому. На сей раз я не могла поделиться своими мыслями ни с кем, ибо Жаррет обладал поразительным слухом. И на этом судне, на этой незнакомой земле между нами происходила настоящая дуэль, дуэль хищников, а значит, она была молчаливой. О! Похоже, я романизирую… романизирую… сочиняю целый роман, используя океан и Америку, превращаю банальную связь в эпический роман… Но поверьте мне, эта история была серьезной!..
   Жаррет был выдающимся деловым человеком. Послушать его, так создавалось впечатление, будто он богач, а мне думается, что в действительности он был великолепным жонглером. У него был открытый счет в каждом из банков континента, однако случалось, что все счета одновременно оказывались на нуле. Меня лично это ничуть не беспокоило (его уловки и кульбиты, когда я их наконец поняла, казались мне смелыми и восхитительными). Но вначале я приняла его за того, кем он хотел казаться, то есть за очень богатого человека. Поэтому я была скорее удивлена, увидев, на каком судне он собирался везти нас, меня и мою труппу, в Америку. Это было старое судно под названием «Америка», имевшее весьма скверную репутацию. Раза два или три оно было на краю катастрофы, и любой порыв ветра грозил его потопить. Одна лишь я была более или менее уверена в нашем будущем. Остальная труппа следовала за мной с закрытыми глазами, вернее, стуча от страха зубами. Только мой тогдашний молодой любовник, красавец Анжело, казалось, радовался подстерегавшим нас превратностям. Кроме приведенного выше довода, я выбрала Анжело еще по двум причинам: с одной стороны, он был очень хорошим актером, с другой – превосходным любовником, внимательным и милым, наделенным определенной долей юмора, что делало его удобным в общении и напористым, когда это требовалось. Разумеется, вся труппа судачила на его счет. Наконец (и это, возможно, подсознательно направило мой выбор), физически он был полной противоположностью Жаррета. Насколько он был воплощенным латинянином, подвижным, веселым и забавным, настолько Жаррет был тяжеловат и суров, в нем все выдавало кельта. Равнодушие ко мне, которое демонстрировал Жаррет, уже начало задевать меня, и я хотела дать ему понять, что он никак не соответствовует моим собственным критериям в отношении мужчин.
   Итак, я привезла в Гавр весь мой маленький зверинец, к которому в последний момент – из-за болезни моей сестры Жанны – я присоединила гадюку, вкрадчивую Мари Коломбье (несчастное, желчное создание! Я даже не знаю, где она похоронена!). При жизни, однако, она доставила мне немало неприятностей, так что я запомнила ее имя.
   Во время плавания я намеревалась проводить репетиции со своей труппой, но легкие пассаты, трепавшие «Америку», воспрепятствовали этому, судно переваливалось с одного борта на другой, делая любую репетицию невозможной. Не страдая морской болезнью, первые четыре дня путешествия я провела в своей каюте вместе с Анжело, к нашему величайшему обоюдному удовольствию. Потом, поднявшись, я обошла палубу, но не встретила там ни одного актера: все они лежали на своих койках во власти страшных приступов тошноты. (Я обожаю море. Думается, именно на этом пьяном судне мной овладела безудержная страсть к морю, заставившая меня впоследствии купить Бель-Иль с его скалами.) Во время прогулок мне встречался бесстрастный Жаррет, погруженный в головокружительные подсчеты, из которых следовало, что из роскошной Америки мы вернемся по меньшей мере миллиардерами. «Америка» тем временем продолжала ложиться набок при каждой волне. Поэтому в нью-йоркский порт мы прибыли немного усталые. В Америке, как и предрекал Жаррет, меня действительно ждали, но ждали не как Сару Бернар, актрису «Французского Театра», а как миссис Люцифер собственной персоной! Французские газеты опередили меня и выполнили свою неблаговидную работу. Я была посланницей и символом упадочнической порочной Европы.
   Между тем Жаррет обладал умением готовить мизансцены. 27 октября в половине седьмого утра, когда наша «Америка», сделав последнее усилие, бросила якорь, на набережной меня уже дожидалась огромная толпа, и два катера, один с официальными лицами, другой – с журналистами и оркестром (несколько неточно исполнявшим «Марсельезу»), пристали к нашему судну. Впервые в жизни слегка оробев от такого грандиозного приема, я хотела остаться в своей каюте, но Жаррет вытащил меня оттуда в самом буквальном смысле слова. Он схватил меня в охапку. В коридоре я сначала пыталась отбиваться, но он крепко держал меня, и тогда впервые, в силу обстоятельств уткнувшись носом в его подбородок, я почувствовала тот знаменитый аромат, который неотступно преследовал меня потом. Жаррет пользовался одеколоном, какого я никогда раньше не встречала: на основе сандала, голландского табака и не знаю еще какого запаха, очень мужской и в то же время искусственный, этот только ему присущий запах буквально сразил меня. Именно в этом коридоре на судне, куда он силой увлек меня, я впервые почувствовала, что у меня с ним будет любовная связь. И быть может, поэтому, приободренная этой мыслью, я смогла держаться прямо в своих мехах (и даже царственно, как сказали мне потом) перед американскими журналистами, которые сразу же забросали меня до такой степени бесцеремонными вопросами, что я не нашла лучшего способа противостоять им, как упасть в обморок, причем снова на крепкую грудь Жаррета. Испугавшись этого обморока, он вернул меня в каюту, и таким образом меня смогли наконец доставить в отель.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 [14] 15 16 17 18 19 20 21 22 23

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация