А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Музыкальная шкатулка Анны Монс" (страница 3)

   Но что может сделать Аннушка? Неужели она, слабая женщина, способна как-то повлиять на происходящее?
   – Но если царя получится убедить, что от иноземцев нет вреда, но может быть великая польза, то те же достойные люди получат шанс на новую жизнь.
   – И что делать мне?
   – Тебе, милое дитя, надо просто быть собой и постараться угодить царю… не волнуйся, я помогу тебе советом…

   …и не только советом. По возвращении в аустерию Франц Лефорт решил, что будет лучше, если Анна пока останется в доме матери, – он имел с Матильдой долгую беседу. А на следующее утро Аннушкой занялись портные. Ее обмеряли со всех сторон, вертели, крутили, приносили чудеснейшие ткани, о которых прежде Аннушка лишь мечтала, а к ним – и кружево, и ленты всех цветов.
   И сестрица, позабыв о том, что некогда она считала Аннушку глупой, спешила давать советы.
   Она улыбалась – так старательно, что Аннушке становилось не по себе.
   Неужели Модеста ей завидует?
   – Ах, глупенькая, – восклицала та, стоило Аннушке упомянуть, что она безумно боится встречи с царем. – Это ведь шанс, который выпадает раз в жизни! Всего-то и надо, что понравиться, и тогда у тебя все будет.
   – Что – «все»?
   Уверенность Модесты пугала Анну.
   – Все – это все и есть, чего ты только пожелаешь. Захочешь дом – подарит дом! Или наряды… или драгоценности… – Модеста набросила на плечи отрез шелка. – Главное, не теряться. Царь щедр…
   – А ты его видела?
   Модеста фыркнула: естественно, она видела молодого царя! И, признаться, впечатления он на нее не произвел. Вот Лефорт – дело иное, и человек солидный, и держится соответствующе. Он степенен, нетороплив и манерами обладает самыми приятными. Что до царя, то он показался Модесте мальчишкой-переростком, излишне худым, дерганым и каким-то… диким.
   – Какая разница, – отмахнулась Модеста. – Настанет твой черед, так еще насмотришься.
   Она оглядела сестрицу, думая, что уж этой-то тихоне ни в жизнь не привлечь царское внимание, а если он и глянет на нее – все же Аннушка красива, пусть не умеет эту красоту подать, – то вскоре забудет, заскучает рядом с нею.
   Лучше бы Лефорт Модестой занялся, уж она-то не растерялась бы!
   И тем обиднее было ей слышать матушкины причитания. Та как-то сразу поверила, что младшая дочь достигнет небывалых высот, а потому принесет немалую пользу и самой матушке, и Модесте, и братцу… А оттого полагала, что она обязана сделать все возможное, дабы Аннушка предстала пред царем в наилучшем виде.
   – Анхен, держи спину прямо, – теперь все матушкино внимание было целиком отдано одной дочери. – И не суетись! Не трогай лицо, от этого кожа жирной становится… Анхен, нельзя расставлять локти… и не горбись…
   Аннушке порою хотелось сбежать и от наставлений матери, столь назойливых, что даже когда Матильда все же отступалась от дочери, то высокий строгий голос ее продолжал звучать в ушах девушки. И от Модесты с ее душной притворной заботой, в которой нет-нет да и проскальзывали иглы зависти.
   И от портних.
   И от Лефорта, который захаживал к ним ежедневно, наблюдая за тем, чтобы выделенные им деньги тратились по назначению, а не оседали в бездонных карманах Матильды.
   Та гостю радовалась, но радость эта была чрезмерно бурной, чтобы можно было поверить в ее искренность.
   С Аннушкой Лефорт был ласков и терпелив.
   – Не бойся, – приговаривал он. – Все, что от тебя пока требуется, – быть собой. Улыбнись. У тебя очаровательная улыбка…
   И как бы Аннушка ни желала оттянуть неизбежное, но наступил день, когда ей велели собираться. С самого раннего утра засуетилась матушка, требуя от служанок – а в аустерии вновь появились служанки, да и многие исчезнувшие вещи, проданные за долги, возвратились на свои места, – то льда, которым следовало протереть кожу Анны, то горячих полотенец, то ароматных травяных отваров… крутилась поодаль Модеста, фыркая презрительно на каждый матушкин вздох.
   Анне велели сидеть смирно.
   Ее одевали, переодевали, пудрили… и, перебрав несколько париков, матушка остановилась на самом высоком.
   – Ну посмотри же, до чего хороша! – воскликнула она, всплеснув руками. – Чудо, как есть чудо…
   Сцена была задумана прелестнейшая.
   Аннушку усадили в лодку, которая, впрочем, была прочно привязана к пристани, да и Лефорт поспешил сказать, что пруд не так уж глубок и Аннушке совершенно ничего не угрожает. Ей вручили кружевной зонтик, дабы защитить нежную кожу лица от солнца.
   – Прекрасно, – Лефорт отошел, любуясь композицией. – Еще лебедей выпустить надобно.
   Лебеди жили тут же, некогда прирученные, они были толстыми и ленивыми, однако каждый год осенью им подрезали крылья. Аннушке было жаль птиц, которых лишили свободы, и сейчас она представила себя таким же лебедем, живущим сытно, но – ради чужой прихоти.
   Мысли эти ее опечалили…
   Потом она подумала о матушке и ее надеждах, о сестрице, брате, о тех многих людях, которые могут пострадать из-за ее, Аннушкиного, упрямства. И ей сделалось стыдно.
   Ах, если бы на ее месте оказалась Модеста! Уж она-то не растерялась бы…
   На пруду было тихо… лодочка покачивалась на волнах, кружили лебеди, порой подплывая столь близко, что Аннушка, пожелай она того, могла бы коснуться их белого оперения. Птицы тянули шеи, открывали массивные клювы и шипели, выпрашивая еду.

   – А вы уверены, Игнат Алексеевич? – промурлыкала блондинка, не сводя с Игната томного взора. Глаза у блондинки были пустыми, кукольными.
   – Уверен.
   Она его раздражала.
   Все в конторе его раздражали, причем умудрялись они это делать как-то естественно, не прикладывая, казалось бы, никаких к тому усилий. И ведь не скажешь, что сотрудники начальство не уважали.
   Уважали.
   Смотрели на него с восторгом и почитанием, вот только чудилась ему какая-то издевка…
   – К сожалению, – блондинка с подходящим ей именем Эллочка тяжело вздохнула, – я вынуждена отказать в этой вашей просьбе…
   А тон такой, словно он что-то неприличное попросил. И, главное, сказала громко, все обернулись, посмотрели на Игната с неприкрытым возмущением. Эллочка же губку прикусила, ресницами взмахнула и добавила:
   – Она идет вразрез… с моими должностными обязанностями.
   И вот – снова! Ни слова неприличного, но ясное дело: теперь каждый в этой чертовой конторе будет думать, что Игнат попытался блондинку в постель затащить. А она отказала! Ибо это идет вразрез с ее должностными обязанностями! Но главное, что при этом Игнат о другом разрезе думает, о том, который на ее юбке.
   – Я просто… – он старался говорить ровно, но получалось плохо, – попросил вас приготовить мне кофе.
   Она же готовит кофе для клиентов! И чай. И не капризничает, но выспрашивает, какой именно напиток дорогой гость предпочитает – черный, зеленый, белый… Игнат понятия не имел, что в природе существует белый чай. Или этот, как его, ройбош.
   А блондинкина бровь приподнялась: мол, знаем мы вас! Сначала кофе. Потом под юбку полезете… и ведь все, буквально все здесь думают так же!
   За что ему это наказание?!
   – Для вас кофе, – Эллочка наклонилась, демонстрируя ему глубокое декольте, и Игнат отвернулся, чувствуя, что краснеет, а тон какой ласковый, словно со слабоумным разговаривает, – секретарь готовит.
   Поднялась. Поплыла лебяжьей походкой, бедрами покачивая, готовая принять в свои объятия нового клиента.
   Змея!
   Клубок змей, и Игнат над ними – главный. Формально. А реально – его ни в грош не ставят. И началось все с того самого растреклятого понедельника, когда он попытался в этом бедламе порядок навести.
   – Игнат Алексеевич, можно к вам? – В отличие от Эллочки главный бухгалтер носила длинные цыганские юбки безо всяких разрезов и цветастые блузы с обильными воланами. Приказ о корпоративном имидже она пропустила мимо ушей.
   Хотя приказа не было.
   Секретарь ушла. Кто будет кофе этот готовить? Разве что сам Игнат. А он, стыдно признаться, с техникой не ладил. И с людьми – тоже.
   – Это очень-очень важно! – Главный бухгалтер кокетливо взбила прическу, и многочисленные браслеты на ее запястье зазвенели. Игнат понял, что еще немного – и он на крик сорвется.
   – Я вас слушаю…
   Слушать придется длительное время. Любезная Виктория Павловна могла говорить, как Игнат подозревал, бесконечно долго. И речь ее была плавной, правильной и убаюкивающей. У Игната с трудом это выходило – слушать, не теряясь в хитросплетениях ее мыслей. Поначалу он пробовал осаживать Викторию Павловну, задавал ей вопросы, но она терялась, огорчалась, начинала вздыхать и доставала из складок юбки кружевной платок, которым промакивала несуществующие слезы. Успокаивалась и начинала рассказ заново.
   Издевалась!
   Все в этой конторе издевались над ним, но каждый – по-своему.
   Дмитрий – составляя ежедневные отчеты, подробные и пустые, но обязательные к прочтению, поскольку в груде ненужных цифр пряталась нужная информация.
   Станислав, снисходивший изредка до разговоров с начальником, но цедивший каждое слово с таким видом, что становилось очевидно: он сомневается в умственных способностях вышестоящего господина. И ведь терминами нарочно речь пересыпал, да так густо, что Игнат и сам стал сомневаться в собственных умственных способностях.
   Бухгалтера. Юристы. Логисты… буквально все его ненавидели.
   Курьер – и тот пакостил по мелочи.
   Из-за чего?!
   Из-за штрафов за опоздание? Это общепринятая практика, как и ограничение доступа на некоторые сайты, запрет на звонки, не относящиеся к работе, на установление корпоративных норм одежды… Или все же – из-за той дурочки с рыжими хвостиками? Она и с кулером-то управиться не в состоянии, а туда же – секретарша… недоразумение сплошное.
   Надо отыскать нового секретаря, но вот специалист по кадрам всем кандидаткам отказывает. И главное, что доводы веские приводит…
   – Вы меня совсем не слушаете, – тяжко вздохнула Виктория Павловна. – Игнат Алексеевич, я понимаю, что вы молоды и работать вам скучно, но мой жизненный опыт…
   …был достаточно богат, чтобы его хватило на пару часов задушевной беседы.
   Уволить. Всех!
   И фирму закрыть.
   Но это неразумно, потому что фирма приносит доход, причем немалый. У нее репутация. Клиентура наработанная. Отец, опять же, огорчится. А ему никак волноваться нельзя. Он и так не хотел Игната сюда допускать, мол, не справится… и прав был, выходит?
   Новых работников найти? Тоже не выход. Отец их долго собирал. И если разобраться, то каждый – уникальный в своем роде специалист. Даже блондинка, которая как-то особенно раздражала Игната, вероятно, своим невероятным сходством с Ленкой.
   Нет, Ленка – брюнетка. И глаза у нее карие. Кожа белая. Фигура другая, но… но рядом с ней Игнат чувствовал себя точно так же неуверенно, как рядом с Эллочкой. Все казалось – недотягивает он до Ленкиного уровня. Не соответствует…
   – Делайте, что считаете нужным, – сказал он Виктории Павловне, осознавая, что дальше бороться не имеет сил. И оставаться в офисе, пусть и роскошном – у отца были свои слабости, – никак не может.
   Есть ему хотелось.
   И пить.
   И перекинуться парой слов с кем-то, кто его, Игната, не ненавидит.
   – До понедельника, – сказал Игнат, подхватывая портфель.
   – Вы уходите? – В темных цыганских глазах Виктории Павловны мелькнула тень удовлетворения.
   – Совещание. Срочное. Опаздываю…
   Он выскочил за дверь, едва не сбив с ног Эллочку, которая несла кофе.
   Не для Игната.
   Вот почему для Станислава ей кофе сварить несложно, а для Игната – проблема? Загадка, однако… хотя нет, понятно: Станислав – свой, а Игнат…
   Добравшись до машины, Игнат бросил портфель на заднее сиденье и достал телефон. Ну и кому звонить? Ленке? Она не тот человек, которому можно пожаловаться на трудности, тем паче что в его изложении они и трудностями-то не выглядят. Смешно: обиделся, что кофе ему не сварили…
   Отцу?
   Он все поймет, но… стыдно. С другой стороны, рассказывать ему обо всем необязательно. Игнату лишь передышка нужна, а дальше он и сам справится.
   – Привет, – он прижал трубку ухом. – Как здоровье?
   Сердце – это ведь не шутки. И желудок еще. И вообще, врачи сказали, что причина – в возрасте и в том, что половина жизни пациента прошла в неблагоприятных условиях, и это не могло «не сказаться». А Игнат давно его уговаривал от дел отойти. В санаторий поехать. В Швейцарии хорошие санатории, мертвых на ноги ставят, так нет же – как он своих людей бросит, ответил отец…
   А эти люди кого хочешь живьем сожрут!
   – Поправляюсь, – отец отвечал так каждый раз, вне зависимости от того, как действительно себя чувствовал.
   – Врешь ведь.
   Потеплело на душе. И собственный недавний гнев показался ему глупым. Как подросток, честное слово.
   – Не поладили? – Отец смеялся, нет, не вслух, но Игнат умел различать оттенки его голоса. – Сам виноват! Полез нахрапом, вот и расхлебывай.
   Виноват. Полез. Расхлебает. Или Игнат их переломит, или они – Игната.
   – Э, нет, дорогой, – вот снова, ничего-то и говорить не понадобилось, отец и без слов все распрекрасно понял. – Силой ты ничего не добьешься. Иди с Ксюшой мирись. И веди себя прилично!
   – Это с рыжей, что ли?
   – С ней, с ней. – Голос у отца довольный, словно он наконец исполнил давнюю свою мечту и «оженил» Игната. Хотя, конечно, и сам Игнат собирался жениться, правда, отец почему-то выбора его не одобрил. – Она в конторе каждого знает. И с каждым договориться сумеет, если, конечно, ты с ней общий язык найдешь.
   Ну тут Игнат не сомневался: найдет. Предложит зарплату поднять, не сильно, так, чтобы ее самолюбию польстить. Извинится – он мальчик взрослый, небось корона не упадет от пары слов. И вряд ли вообще у этой Ксюши так уж много вариантов. Небось на рынке труда секретарш – переизбыток.
   – Она пирожные любит. Заварные, с кремом, но только с кофейным, из кондитерской, которая на площади…
   Игнат знал эту кондитерскую, сам туда заезжал частенько. Выпечка там была божественной, правда, и цены поднебесные. И не крутовато ли для секретарши?
   – И цветы не забудь.
   Обойдется!
   Он не ухаживать за ней собирается, а вернуть на законное рабочее место.
   Отец еще долго что-то говорил, но уже о чем-то отвлеченном, вроде погоды, клиники и докторов с их назойливой ненужной заботой, изо всех сил притворяясь бодрым, но Игнат и на расстоянии чувствовал его усталость. Вновь нехорошо закололо под сердцем.
   Он и вправду не вечен. И если – вдруг, то…
   – Пирожные купить не забудь, – сказал отец, прежде чем отключиться.
   Не забудет. Только обойдется его красавица и обычными заварными, из супермаркета, небось по пути такие отыщутся. Игнат потер шею и замер. Кажется, за ним… следят!
   Ощущение было мимолетным, но вполне отчетливым.
   Он потянулся, пытаясь разглядеть в зеркале заднего вида стоянку. Машины… и человек? Или нет, показалось? Надо бы у охраны попросить видеозапись… хотя странно. Кому понадобилось следить за Игнатом? Разве что сотрудникам его фирмы, желавшим убедиться, что босс действительно сейчас уедет?
   Вот радости-то…
   Ощущение исчезло, но мерзковатое послевкусие осталось. Довели его, называется.

   Всю неделю Ксюше звонили.
   Жаловались.
   Рассказывали о бесчинствах нового руководства, который – вот ужас! – был сыном такого замечательного человека, как Алексей Петрович.
   Сочувствовали.
   Интересовались, почему Ксюша себе работу не нашла, а если нашла, то, быть может, там, где она ее нашла, еще специалисты нужны… нет, конечно, с ходу увольняться никто не собирался, но перспективы открывались не самые радужные.
   Ксюша уговаривала их не спешить.
   На самом деле ей даже понравилось ничего не делать. Просыпаться поздно. Лежать в кровати, разглядывая потолок, который Настена расписала виноградными лозами и райскими птицами. Идти в кухню – и Мистер Хайд понуро трусил следом – и поливать цветы.
   Одеваться.
   Искать поводок, который каждое утро терялся.
   И вытаскивать Хайда на прогулку. Впервые время ее не поджимало, и Ксюша порою доходила до парка, что отнюдь Хайда не радовало. Он был уже не в том возрасте, чтобы ценить долгие прогулки. Но – терпел. Потом было возвращение и завтрак вдвоем…
   Прогулки. Уборка, до которой все же у нее руки дошли.
   И разбор содержимого шкафов, куда складировались вещи, переставшие быть нужными. Долго складировались… годами… и вот теперь Ксюше предстояло понять, что из этих запыленных сокровищ подлежит дальнейшему хранению, а что – выносу к мусорным бакам. Главное, маме «не озвучивать». Мама вечно все считает очень нужным, важным и живет по принципу «авось пригодится».
   Телефонный звонок раздался, как раз когда Ксюша решилась-таки открыть дверцу самого большого шкафа, того, который был сделан по дедушкиному проекту, в силу чего обладал он чудовищной вместительностью.
   Коробки, коробочки, ящики и узлы какие-то… вещи, стопками… книги, тетради…
   И тут зазвонил телефон.
   – Да? – Ксюша прижала трубку к плечу. Эта ее привычка бабушку раздражала – подобные жесты для леди неприемлемы. – Я вас слушаю.
   Тишина. Дыхание частое, собачье какое-то. И потрескивание.
   – Вас не слышно!
   – Верни.
   Голос скрипучий, механический.
   – Что… вернуть?
   Нет, в контору, случалось, сумасшедшие звонили. И угрожали. И даже однажды письмо прислали с белым порошком, как выяснилось – не с сибирской язвой, а с обыкновенным, стиральным. Но Ксюша уже не в конторе.
   – Верни, а то хуже будет!
   – Извините, вы, наверное, не туда попали, – Ксюша нажала на отбой. И вот чего людям в жизни не хватает?
   Хайд зевнул. Ему явно не хватало тишины и покоя, которые царили в доме, когда Ксюша ходила на работу. Телефон зазвонил вновь.
   – Верни, – прошипели в трубку, и Ксюша на всякий случай отодвинула ее от уха: мало ли, вдруг бабушка права насчет дурных эманаций, которые передаются по телефону? – Верни, или кто-то умрет.
   – Кто умрет?
   Вот привязался! Сказал бы, что именно вернуть-то?
   – До понедельника.
   И – короткие гудки.
   Ну и что Ксюше прикажете делать? В полицию идти? И что она им скажет? Неизвестно кто позвонил, требуя вернуть неизвестно что, в противном случае угрожал убить неизвестно кого… бред!
   А номер не определился.
   – Мы же не станем придавать этому значения? – спросила Ксюша, и Хайд опять зевнул.
   Разбирать шкафы ей резко расхотелось.
   – Пойдем гулять?
   Хайд отвернулся. Он уже гулял сегодня. И вечером еще погуляет. А днем тащиться – жарко!
   – Ну пожалуйста, пойдем. А то…
   Ксюше стыдно было признаться, что ей в голову ужасы всякие лезут. Она – существо впечатлительное, но прогулка все исправит. И Хайд со вздохом поднялся: ни в чем он хозяйке отказать не мог.
   Вот только далеко уйти у них не получилось: у подъезда Ксюшу поджидали.
   – Здравствуйте, – сказала она, перекладывая поводок в левую руку. – А вы к кому?
   – А я к вам, – Игнат Алексеевич улыбнулся.
   Ну вот, сразу и стало ясно, что явился он не по собственной воле. Алексей Петрович велел? Или действительно его в конторе допекли? Одна Эллочка чего стоит… но мог бы и не притворяться, что он Ксюшу рад видеть.
   – А мы – гулять, – Ксюша потрепала Хайда по загривку. – С собакой.
   – Вижу.
   Конечно, на кота Хайд никак не был похож. А этот… уставился, смотрит. И Хайд – на него. Он умел разглядывать людей, и те обычно пятились, им казалось, что он на них бросится. Люди не знали, что Хайд исключительно интеллигентен.
   – Ваша?
   – Моя.
   Ну, давай, скажи, что не ожидал увидеть такую собаку. Что, наверное, ее тяжело держать в городской квартире. Что маленьким девушкам приличнее маленьких песиков иметь, декоративных. А этот лохматый и жрет, как не в себя…
   Ксюша все это слышала, и не раз.
   И отчего она тогда так разволновалась?
   Хайд махнул обрубком хвоста, показывая, что знакомство состоялось. А Игнат Алексеевич перевел задумчивый взгляд на Ксюшу и спросил:
   – Вы не против, если я присоединюсь к прогулке? Нам надо поговорить.
   Это ему надо поговорить. А Ксюше – успокоить нервы и убедить себя, что позвонивший ей тип – просто злой шутник. Или так: весна, обострение у многих, и, значит, ничего страшного в понедельник не произойдет.
   А с ним гулять… успокоить нервы – не получится.
   Но и грубить нехорошо, тем паче что Алексей Петрович просил ее за сыном приглядеть.
   – Это вам, – он протянул ей картонную коробку. – Эклеры.
   Из супермаркета, конечно, с масляным кремом, который давным-давно уже не на масле делается и потому слишком сладкий, вязкий и вообще на оконную замазку похож.
   – Спасибо, – Ксюша коробку взяла.
   Отнесет ее Людочке, в двадцать вторую квартиру. Та сладости любит…
   – Мы в парк идем. Вам не будет жарко?
   Май в разгаре. И день выдался солнечным. А этот – в пиджаке, и совершенно жутком, шерстяном, с люрексовой нитью. Ксюша и не знала, что такие еще выпускают! Галстук, опять же, смешной, цыплячье-желтого цвета, с красными волнами. Рубашка же – темно-синяя.
Чтение онлайн



1 2 [3] 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация