А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Музыкальная шкатулка Анны Монс" (страница 24)

   Ресторан…
   Свадьба еще не скоро, ведь нужно и денег подсобрать, и вообще, в таких делах спешить не следует. Но Акулина пребывала в уверенности, что она знает, как все будет.
   А потом – та вечеринка.
   И пробуждение.
   И грязь, которой оказалось вдруг много. Она выплеснулась не только на Акулину, но и на всех, кто был с нею связан. Акулине не верили.
   Она рассказывала, объясняла и… понимала, что объяснения ее никому не нужны. Наверное, тогда она впервые поняла, что на самом деле живет одна.
   И переехала в старую бабушкину квартиру, которую прежде сдавала.
   Одной легче. Нет маминых слез и папиного напряженного молчания, неодобрительного, за которым читалось, что Акулина сама виновата. Нет подружек, готовых сочувствовать, но между тем уверенных – дыма без огня не бывает. Нет жениха, оскорбленного до глубины души, и даже если бы в душе этой остались крохи чувства к Акулине, то они быстро иссякли.
   Как не поверить, когда все вокруг говорят одно и то же… а потом еще и беременность!
   Акулина растерялась.
   И возненавидела весь мир.
   А потом вдруг успокоилась, решив, что все – так, как есть. У жизни – свои уроки, и этот ничем не хуже других. Зато она узнала, чего сто́ят люди вокруг нее, да и она сама.
   У нее хватило сил выстоять, и это уже много. Нет, нельзя сказать, что она была благодарна Стасу и жизни за науку, но и на ненависть ее не хватало.
   А вот непонимание, злость, потаенная, скрытая, остались.
   И еще – недоверие.
   И страх, что стоит ей расслабиться, и все повторится. Как бы там ни было, но в конторе Акулина присматривала за Стасом. Издали, конечно.

   – Когда долго наблюдаешь за кем-то, – Акулина водила пластиковой ложечкой по скатерти, вырисовывая узоры, – то поневоле замечаешь, что человек изменился. Стас вдруг начал нервничать. Нет, он вроде бы был спокоен… шуточки эти его постоянные… дурацкие. И Димку поддевал. А тот надувался и огрызался. Но шутки стали злее, Стас явно места себе не находил.
   – Как давно? – Игнат испытывал смешанные чувства к этой женщине.
   Была ли она виновата в том, что оказалась втянута в чужую игру?
   Она – жертва.
   Но она – провокатор.
   Она не убивала, но в то же время стала причиной смерти.
   – Да с полгода где-то… нет, чуть раньше. Ксюх, помнишь, он исчез как-то? На полдня всего, но…
   Рыжая кивнула, должно быть, событие это и правда относилось к тем мелким неприятностям, что нарушают работу конторы, однако не относятся к разряду чрезвычайных происшествий.
   – Постой, – Ксюша нахмурилась, явно сопоставляя события. – Это как раз за неделю… или через неделю после? Где-то близко к тому сроку, когда дело Перевертня закрыли.
   – Наверное.
   Акулина и правда понятия не имела, во что ввязалась. Для нее Перевертень – случайный элемент, такой же, каким являлась она сама.
   – Ну да… позже. Я помню! Он тогда еще отчет подготовил, документы принес и на стол бросил… Злой был, – Ксюша вздохнула и потрогала кончик носа. – Еще сказал, что его достала бумажная работа… а потом Алексей Петрович его хотел видеть, но оказалось, что Стас ушел. Я ему звонила-звонила…
   – Он психанул крепко. Я слышала, как он на лестнице орет на кого-то… Нет, не орет, – поправилась Акулина. – Если бы орал, все бы услышали, а он шипел в трубку, но так, что я сразу поняла – злится очень. И вот как-то интересно мне стало…

   Акулина не следила за Стасом в тот день, во всяком случае специально, и на лестнице оказалась лишь потому, что ей потребовалось пару минут побыть наедине с собой. У нее с детства такая привычка была: если не думается, надо спрятаться от всех ненадолго, перевести дух и к проблеме вернуться.
   В детстве Акулина выбиралась на крышу.
   И сейчас привычке своей не изменила. Она уже спускалась, когда услышала голос:
   – …и что прикажешь делать?! Нет, я понимаю, но мне ты что прикажешь делать? Да не ори!
   Стас шипел, и Акулина дернулась было, чтобы отступить – не было у нее никакого желания пересекаться с этим уродом, но через минуту она застыла на месте.
   – Не ори, говорю! Никуда не денется… подождать надо… откуда я знаю, сколько… и что? Предлагаешь устроить кражу со взломом? Не будь дурой!
   Кем бы ни была та женщина, но Акулина ей посочувствовала: связываться со Стасом – себя не уважать. И пусть сейчас он пытался оправдаться, но делал это со злобой, и сразу ясно становилось: у незнакомки нет ни малейшего шанса.
   – Лишнее внимание тебе ни к чему! А мне и подавно… – Он вдруг сменил тон и замурлыкал: – Ну, котенок, ну ты же сама прекрасно понимаешь, если шкатулка вдруг всплывет, начнутся вопросы… все ведь пока на слуху. Пусть себе полежит месяц-другой… так даже удачно получилось…
   Что ответила «котенок», Акулина не слышала, но поняла: Стас ввязался в авантюру, и какой-то дурочке, думавшей, что она сумеет его приручить, вскоре придется испытать жестокое разочарование.
   – Да, конечно, милая, мы встретимся… хочешь – прямо сейчас… Куда подъехать?
   Закончив разговор, Стас выругался – от души, не скрывая эмоций. И ушел, дверью хлопнув.
   Нет, в тот момент у Акулины не созрело зловещего плана мести, скорее уж она стала чуть более внимательной. И не обратить внимания на внезапный интерес Стаса к подсобке не могла. Он, прежде совершенно равнодушный к хозяйственным делам, вдруг взял за правило выглядывать в коридорчик, проверяя, заперта ли дверь.
   А еще эта его нервозность… и готовность помогать секретарю с раздачей бумаги или прочих канцелярских мелочей… и вообще, его внимание к Ксюше, которое, впрочем, Акулина истолковала по-своему.
   В первый раз она заглянула в подсобку где-то спустя месяц после разговора Стаса с «котенком».
   Не обыскивала – осматривалась просто, но ничего такого, что могло бы ее внимание привлечь, не заметила. И во второй раз… и в третий… она обшаривала комнату аккуратно и деловито, сама не понимая, зачем ей это надо. Но постепенно пришла к выводу: что бы ни искал тут Стас, но спрятано это хорошо, вероятнее всего за коробами с бумагой.
   Тогда-то Акулина, подгадав момент, и устроила настоящий обыск. Девушкой она была крепкой, но все равно ей пришлось нелегко. Бумага оказалась довольно тяжелой.
   Зато в одной коробке, скрытой за другими коробками, обнаружилась вот эта шкатулка.

   – Я взяла ее только потому, что она нужна была Стасу, – Акулина провела сложенными щепотью пальцами по крышке. – Настолько нужна, что он просто извелся весь… трус! Всегда он был трусом.
   Акулина забрала шкатулку домой и засунула ее на дальнюю полочку. Сама по себе шкатулка ее не интересовала, другое дело – реакция Стаса. Теперь Акулина следила за ним еще более пристально.
   Она боялась упустить момент, когда Стас обнаружит пропажу.
   А он все медлил и медлил, явно тянул время, хотя тот, вернее, та, с кем Стас говорил, и настаивала поторопиться. Как Акулина это поняла? По его телефонным разговорам, которые становились все дольше и напряженнее. Стас, увидев номер на мобильном, вскакивал, менялся в лице – он уже не давал себе труда скрывать раздражение, – и выходил из кабинета. Отсутствовал когда пять минут, когда десять, но возвращался взбудораженным, злым. И злость эту он выплескивал на того, кто ему под руку подвернется.
   Однажды он и вовсе звонок сбросил.
   – Потом я как-то в курилке с ним столкнулась. Он же редко курил. А тут стоит, взгляд в стену вперил, руки трясутся. Сигарету до губ с трудом доносит… Я и поняла, что он ходил тайник проверять.
   Акулина вздохнула.
   Ей казалось, что момент триумфа должен быть другим, ярким, что он искупит всю ту боль, которую ей довелось испытать по вине этого человека. А в действительности она вдруг поняла, что ей нет дела до Стаса. Она уже давно сама по себе.
   И, наверное, снова способна стать счастливой.
   – Потом его убили…
   – Вы испугались? – спросил Игнат.
   – Нет. И не раскаялась в том, что сделала. Виноватой, если хотите знать, я тоже себя не считаю. Он сам влез в это дело, каким бы оно ни было. И получил по заслугам.

   Шкатулку Игнат прихватил с собой, нес ее под мышкой, без всякого уважения к исторической ценности вещи. Он подозревал, что дело тут отнюдь не в истории, вернее, в ней, но не столь уж давней.
   В машине Игнат сунул шкатулку в руки рыжей, велев ей:
   – Держи.
   Она кивнула. Задумчивая. Растерянная. Сложно привыкнуть к тому, что люди, которых она знала и наверняка считала близкими, почти родными, на самом деле вовсе не таковы, какими казались. Но держится она неплохо, с учетом того, что ее едва не пристрелили. Ни слез. Ни истерик. Ни жалоб. Только хмурится и нос трет.
   – Все равно не понимаю… – вздохнула Ксюша и посмотрела на Игната искоса.
   Потому, что история – такая, надвое разломанная, но с одними и теми же героями.
   – Поехали, прогуляемся…
   Он вырулил к озеру. Поговаривали, что некогда на этом самом месте стояла церковь, будто даже чудотворная, но в безбожные советские времена было принято решение церковь снести. И то ли силу заряда рассчитали неверно, то ли не учли особенности грунта, но котлован вышел огромный, а на дне его открылись родники. И, сколько ни пытались строители отвести воду, не получалось ничего. Тогда котлован расширили и превратили в озеро.
   А вокруг устроили парк.
   От парка мало что осталось – пара десятков старых тополей, клен, рассеченный ударом молнии надвое, и старая карусель на ржавых цепях. Игнат помнил это место другим и сейчас почти расстроился, увидев пестрые палатки, лотки и разноцветные зонтики открытых кафе.
   – Посиди тут, – он устроил рыжую на лавочку и отошел.
   Луиза Арнольдовна ответила на звонок сразу.
   – Слушаю, – в ее голосе была приятная хрипотца.
   – Доброго утра, Луиза Арнольдовна, – Игнат взглядом отыскал рыжую макушку. – Скажите, пожалуйста, не собиралась ли Виолетта выйти замуж?
   – Когда? Она же раз в полгода собирается замуж. Если бы вы знали, чего мне стоит отговорить ее от подобных глупостей!
   – Скажем… незадолго до смерти матери?
   – Собиралась.
   – А имя жениха вы не помните?
   – Нет. Это имеет значение?
   – Возможно… вы ведь расстроили и эту свадьбу? – Игнат поднял кленовый лист, ярко-зеленый, которому бы еще жить и жить.
   – Естественно. Это был совершенно неподходящий для нее молодой человек… хотя он отличался от прочих. Да, погодите, – голос ее слегка дрогнул. – Он мне сперва понравился. Такой, знаете ли, воспитанный, вежливый для своего уровня. И держится без подобострастия… они все вечно пытались мне угодить.
   – А этот – нет?
   – Нет. Он не очень-то скрывал, что он – из семьи среднего достатка… единственный сын, это я запомнила хорошо. И вот я как-то подумала, что Виолетта впервые сделала достойный выбор.
   – Но потом?..
   – Потом мальчика проверили. Не сочтите меня занудой, но я предпочитаю, чтобы рассказы этих… женихов соответствовали действительности.
   – И оказалось?
   Рыжая то и дело привставала и вертела головой.
   – Он не солгал. Он и правда был единственным ребенком в семье, весьма приличной семье. Мать – учительница, отец из бывших военных. И про университет – правда, и про работу… перспективный мальчик. Да вы его знать должны, он у вашего отца в штате числится… или числился.
   Игнат представил себе, как узкие губы Луизы Арнольдовны сжимаются в линию. Вот, значит, от кого отец узнал об истории с Акулиной. Но не стоило забегать вперед, и Игнат поинтересовался:
   – Но что-то вам не понравилось? Что же?
   – Отношение. Он был неглуп, работоспособен, честолюбив, что лично я считаю достоинством, и – при некоторой помощи со стороны – мог бы сделать блестящую карьеру, но… его отношение к женщинам… Моя служба раскопала несколько весьма неприятных историй. Конечно, мальчишке удавалось не доводить дело до суда, но след… вы же понимаете, что бумажный след остается всегда. Все очень зыбко, недоказуемо, и, если бы речь не шла о моей внучке, я бы закрыла на это глаза.
   Но Виолетта – родная кровь. И бабушка не слишком-то обрадовалась тому, что будущий потенциальный зять не просто волочится за каждой юбкой, но и не особо чист на руку.
   – Вы ведь понимаете, если он не гнушается таких… методов по отношению к посторонним, то и Виолеточке рано или поздно достанется.
   Все-таки она любила их, и дочь, и внуков, искренне желала им добра, но характер не позволял ей отступать от прежних привычек и добро это навязывать силой.
   – Вы ей рассказали?
   Рыжая ерзала на скамейке, уйти не решалась, но и затянувшееся ожидание ее не слишком-то радовало.
   – Попыталась. Виолетта – хорошая девочка, но слишком уж наивная, романтичная. Она решила, что все это – клевета, и заявила, что она совершеннолетняя и мое согласие ей ни к чему… Но тут Оленька погибла, и стало не до свадеб. А потом у них как-то само собой все разладилось, чему я, признаться, рада.
   – Луиза Арнольдовна, – Игнат помахал рыжей и знаком велел ей оставаться на месте, – скажите, это ведь вы папе информацию передали?
   – Да, – скрывать что-либо она не считала нужным. – Мне показалось, ему будет интересно… он ведь уволил этого мерзавца?
   – Боюсь, не успел. Парня убили.
   – Какая жалость, – без малейшей тени жалости в голосе произнесла Луиза Арнольдовна. – Я знала, что подобный образ жизни не приведет ни к чему хорошему…
   Что ж, теперь было ясно если не все, то почти все.
   Игнат купил мороженое в рожке, себе – шоколадное, рыжей – фисташковое.
   – И что теперь? – ее снедало любопытство, но рыжая крепилась, не решаясь задать прямой вопрос.
   Забавная она. И жаль будет, если после всей этой истории она пропадет с горизонта. Контору, конечно, придется закрыть, хотя бы потому, что работников в ней почти что и не осталось… Папа расстроится.
   – Теперь мы доедим мороженое и поедем.
   – Куда?
   – Ловить преступника.
   Этот изумленный взгляд Игнат забудет не скоро.
   – У меня и пистолет есть, – доверительно произнес он. – В бардачке.
   Игрушечный, купленный когда-то в силу его поразительного сходства с настоящим. Ксюша задохнулась, не то от ужаса, не то от возмущения.
   Интересно, а если ей другую работу предложить… она согласится?
   – Ты… ты шутишь, – сказала она, глядя на него так, что становилось ясно: подобные шутки категорически ею не одобряются.
   – Не сказать, чтобы совсем. Думаю, девушку уже задержали. Этот ваш… Дмитрий не похож на героя. И, как только он поймет, насколько глубоко влип, рот откроет. Так что доедай и поедем, пока самое интересное не пропустили.
   Мороженое она доела быстро, все-таки женское любопытство – аргумент непреодолимой силы.
   – Значит, все-таки… женщина, да? – спросила Ксюша уже в машине.
   Женщина… все беды – от баб.

   Все разрешилось в Шлиссельбурге.
   Анна, не способная выбрать одного любовника, лишилась разом обоих. Случай, нелепица, пожалуй, из тех, которые происходят сами по себе, доказывая, что судьба хитра.
   Она-то и поднесла чашу вина Кенигсеку, видать, не первую и даже не вторую. Хмельное веселье по случаю спуска на воду яхты закружило многих. И что за диво, если тонкий саксонец не сумел управиться с собою? Он силился пить наравне с царем и Алексашкой, который только и знай, что подначивал его.
   И, захмелев окончательно, Кенигсек вышел к берегу, должно быть, надеялся, что свежий воздух избавит его от винной напасти. Голова ли у него закружилась? Либо же навалился на него медведем пьяный тяжелый сон? Либо некто, стоявший рядом, подтолкнул его в омут, но… не стало Кенигсека.
   Хватились его не сразу, а хватившись, решили было, что сбежал саксонец. Однако тот же Меньшиков, – Анна после думала, уж не нарочно ли он все это затеял, силясь избавиться от ненавистной Монсихи, – кинул клич, что, дескать, потонул он…
   …И правда, потонул, пусть и нашли тело не скоро, полгода минуло.
   Алексашка велел вещи его обыскать и самолично в бумагах рылся, верно, зная, что именно он ищет. А отыскав, тотчас побежал к царю.
   …Ох, права была Модеста, когда просила ее быть осторожной! Но разве влюбленному сердцу прикажешь? Оно рвалось в груди, выплескивая на бумагу нерастраченную нежность, ту самую, которой так Петру недоставало. Оно сочиняло письма – мягкие, преисполненные искренней любви. Да, угасла она, любовь, однако письма, проклятые письма, которые Анна умоляла вернуть, остались. И еще портрет ее, писанный нарочно для саксонца, в оправе драгоценного медальона.
   Что сильнее разозлило Петра? Ее ли неверность или же то, что писала она Кенигсеку так, как никогда не писала самому Петру? Либо же не было и ярости, но ядовитый шепот Алексашки, который уже отыскал новую раскрасавицу, желая через нее единовластно царем управлять, сделал свое дело?
   Все получилось именно так, как не единожды представляла себе Анна.
   Петр воротился в Немецкую слободу, к дому ее, но, увидев Анну, не поспешил ее обнять, смерил презрительным взглядом. Она же, вместо того чтобы припасть к его ногам, о милости умоляя, глянула дерзко, с вызовом.
   – Дура! – крикнул Петр.
   И Анна лишь плечиком повела: дура. Она и сама это поняла, да поздно.
   Жалела? Не о любви. О себе, некогда на уговоры поддавшейся.
   О той Анне, которой она могла бы быть.
   О жизни своей непрожитой.
   Спокойно приняла Анна известие о том, что ей и сестрице ее, про которую Петр знал, будто помогала она тайным встречам любовников, надлежит безвыездно оставаться в доме.
   Надолго ли?
   Модеста, наивная, верила, что вскоре гнев царя поутихнет. Как знать, быть может, и случилось бы так, когда б не Алексашка, подсунувший царю смуглянку Скавронскую. Та была молода и хороша собой, живая, яркая… как Анна некогда.
   И Анна с жалостью думала об этой женщине, предвидя для нее повторения собственной нелегкой дороги. В доме стало тихо. Сгинули друзья. Исчезли просители. И даже тени из снов отступили от нее, видно, ушли к Скавронской. И правильно, пусть они от нее и требуют милостей.
   Пожалуй, эти дни, преисполненные тихой печали, были счастливыми, как счастлива бывает тихая ранняя осень. Где-то там, за каменными стенами дома, который больше Анне не принадлежал, как и не принадлежали ей и те, дареные, дворы, и пансион, и многое иное, шла своя жизнь. И Модеста вздыхала о том, что она вынуждена оставаться взаперти…
   …началось следствие.
   …и матушкины просители, прежде преисполненные ей благодарности за помощь, вдруг теперь заговорили о произволе, о взятках, о том, сколь часто злоупотребляла Анна доверием царя.
   …заговорили о ведьмовстве и чарах, о приворотах, гаданиях.
   …и старушка Апраксия сгинула, спеша уйти от наказания.
   И обвинение это, пусть пока что не доказанное, отвратило от Анны тех, кто еще заглядывал в проклятый дом. Что ж, Анна вовсе не удивилась этому, оставшись в одиночестве. Теперь каждое утро, поднявшись с постели, она первым делом усаживалась перед зеркалом, разглядывала собственное отражение. Шкатулка, подаренная некогда Петром, стояла тут же. Порою Анне хотелось швырнуть ее об стену, разломать, растоптать, чтобы не осталось ни щепочки целой. Порой – напротив, сберечь, укрыть ее. Простенькая музыка вызывала у нее неизъяснимую нежность, и Анна слушала ее часами…
   – Все будет хорошо, – как-то сказала она заплаканной Модесте, которая уверилась, что, верно, доживает последние дни. – Вот увидишь, нас пощадят.
   Не во имя любви, но просто не чувствовала за собой Анна вины. И готовности покинуть этот мир.
   Первый год в заточении минул, и с ним исчезли печаль и сомнения.
   Второй, с затянувшимся следствием, которое грозило в любой момент перейти к суду, а там и к приговору, шел медленно. Царь будто бы и желал избавиться от Анны, и в то же время страшился с нею расстаться…
   Он появился однажды и, застав Анну перед шкатулкой, отшатнулся.
   – Отдай! – крикнул и руку протянул.
   Но Анна обхватила руками шкатулку и, глядя в безумные круглые глаза, твердо ответила:
   – Нет. Ты сам мне ее подарил. Моя она!
   Ушел, хлопнув дверью. Злой. И Модеста опять разрыдалась.
   – Ты нас погубишь! Беги за ним… проси… умоляй…
   Анна открыла шкатулку и нежно коснулась фарфоровой девушки. Страха не было. Скорее уж в той тишине и спокойствии, которые воцарились в ее доме, не прерываемые более визитами Петра, Анна оживала. Она словно возвращалась в прошлое, к себе – девочке, преисполненной надежд и глупых мечтаний.
   – Как ты только можешь?! – восклицала недоуменно Модеста. – Нас же вскорости казнят, а ты…
   Анна ничего не отвечала ей, сама не будучи в силах объяснить причины этой своей неуместной умиротворенности. Боялась ли она казни? Да, пожалуй, боялась, как боялась боли, нищеты и ссылки, которыми могли казнь заменить. Но страх этот отступал перед уверенностью, что Петр, даже в сильном гневе пребывая, не причинит Анне вреда.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 [24] 25 26 27 28

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация