А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Музыкальная шкатулка Анны Монс" (страница 17)

   Ну что они прицепились к ней со своим Игнатом?! Можно подумать, Ксюша и правда собирается за него замуж идти… ну, или не замуж, но просто отношения поддерживать. Еще бы роман ей приписали с начальством! А ведь припишут, обязательно припишут.
   Вернувшись в кабинет, Ксюша с тоской поняла, что отсутствие ее не осталось незамеченным. В любимом Ксюшином кресле устроился Игнат. И был он мрачен.
   – Я тебе что сказал? Сидеть и не высовываться. Куда тебя понесло?
   – На крышу, – призналась Ксюша. – Я… разговаривала.
   – Дура, – сказал беззлобно, но ей стало обидно, почти до слез. Дура, значит?! А он, получается, умный! И сам со всем справится, главное, чтобы никто вроде Ксюши под ногами не крутился, не мешал его великим делам!..
   – Не злись, – Игнат поднялся и руку ей протянул: – Мир?
   – Мир.
   Руку его Ксюша пожала осторожно и почему-то покраснела, словно было в этом пожатии нечто крайне неприличное. Это все из-за Эллочки и ее домыслов…

   Царице Евдокии было томно.
   Она проснулась к заутрене и молилась скорее уж по старой привычке, почти не вникая в суть слов. И обычного облегчения, которое приносила ей молитва, не наступило. Должно быть, гневается на смертную Господь, да и Дева Пресвятая не спешит заступиться за грешную…
   Кланялась царица, молила небеса о невозможном, а те молчали.
   После, вернувшись в терем, Евдокия села на лавку и, обратив взор к окну, так и замерла в полудреме. Перед открытыми глазами ее проносилась вся недолгая и такая пустая жизнь. Отцовский дом… братья, сестры, дядья и тетки… славный великий род Лопухиных, у которого, помимо величия, ничего-то и не было.
   Свадьба ее, на которую батюшка превеликие надежды возлагал, все приговаривал, дескать, быть его дочери царицею.
   Стала… а счастье-то – где? Муж беспокойный, который сразу опосля свадьбы и бросил, укатил на озеро, забавляться с потешными войсками, будто не вырос из игр. Поговаривали, что он таким и остался, пренервным, дерганым.
   Любила ли его Евдокия? Пыталась поначалу, заставляла себя, приговаривая, что жена за мужем во всем следовать должна, почитать его, слушать… глядела в узкое, неправильное какое-то лицо, которое то и дело застывало в очередной нелепой гримасе, словно мучили Петра неведомые боли. Если и появлялся он, то ненадолго, явно тяготясь женою. Она терпела… сына родила, наследника. И еще двоих, да только судьба забрала младших деток, и полугода они не прожили.
   А свекровь, змеюка подколодная, знай шипела: мол, ошиблась, невестку выбирая. Понадеялась она, что справная девка удержит Петра от запретных удовольствий Немецкой слободы. Евдокия же не сумела. И с детьми неладная… была б здорова, то и младенчики живы остались бы. Ладно, хоть наследника принесла, все не пустоцвет.
   Сколько она кровушки ее попила, сколько злобы поистратила на Евдокиюшку, сколько слез у нее вызвала пролитых… и как померла все ж, – вот радости-то было! – так разве ж дали ей вздохнуть свободно? Разозлился Петр безмерно, когда жена его горя не выказала, решила, что будет жить теперь, как истинной царице положено… ох и разозлился. Евдокию и сейчас передергивало, стоило вспомнить, как побледнело, закаменело его лицо, как отшатнулся он и ее оттолкнул…
   Снова ушел, на сей раз – надолго.
   Она пыталась его вернуть, письма писала, пусть и давалась ей с трудом грамота, но сидела, скрипела пером, выводя заумные словеса. И себя блюла, как полагалось доброй супруге. Только разве ж ему такие нужны? Девок ему подавай – веселых, доступных… не человек – кобель, которого только помани, и он кинется следом. Доходили до Евдокии всякие слухи.
   И про полюбовниц.
   И про то, что все чаще царь заговаривал о том, будто не нужна ему жена.
   И про то, что уже отписывали за него по монастырям, испрашивая согласия на то, чтобы приняли царицу в постриг.
   И про то, что мысли эти черные нашептывала ему гадюка кукуйская, которую царицей величали.
   – Анна, – прошипела Евдокия, сжимая пухлые кулачки. – Анна…
   Монсиха, дочка купца, тварь, доброго словечка не заслуживающая! Одурманила, обвела наивного Петрушу, привязала к юбке своей ведьмовством.
   Будь проклята она…
   – О чем печалишься, царица-матушка? – спросила старушка, из тех, которых при Евдокии множество было. Она, по примеру свекрови, спешила окружить себя набожными людьми. Пусть видит народ, что привечает достойных царица. А заодно и самой веселее, старушки-то – не девки молодые, знают, как беседу вести, историев всяких опять же про земли чужедальние, про чудеса, которые в мире случаются, про то, как сон истолковать или примету особую. И душеньку утешат.
   – Томно мне, – Евдокия поднялась.
   Раздобрела она за последние годы, прибавила в теле, но только похорошела от этого.
   – Сядь, – велела она, и старушка клубочком вкатилась в светлицу, села на полу. – Рассказывай, что слыхать…
   Только они ей и остались – богомолицы, праведницы, светлые люди.
   Родня-то, прежде крутившаяся у ног Евдокии, будто стая голодная, вдруг поразбежалась, поняла, что с опальною царицей водиться – себе дороже. Отец и то заглядывает редко, и братья ее позабыли.
   – Царь-то воротился, – громким шепотом сказала старушка, засовывая за щеку сушеное яблоко. – И сразу на Кукуй отправился.
   Уже не больно… почти не больно, только в груди сердце заледенело.
   – И там с Монсихой, – чтоб волосья ее повылазили, глазья полопались, чтоб кожа счернела, как у маврихи, – там три дня провел.
   А Евдокии и письмишка захудалого не написал.
   – Уехал довольный… не печалься, царица-матушка, жди! Господь-то Он все видит, и отойдут гадюке твои слезы…
   – Что еще говорят?
   – Что опять ходил он на турок и с победой вернулся… – Старушка покосилась, пытаясь понять, любо ли царице слушать про победы ее постылого супруга. – Корабли всю зиму строили. Пушки делали. Люд сгоняли. И встал царь во главе войска преогромного. Задрожали бусурманы, куда ни глянут – везде люд православный…
   Голос ее звучал напевно, убаюкивая, но и сквозь полудрему грызла Евдокию старая обида. Выходит, что удача вновь повернулась к мужу ликом, и не столь уж никчемен он. Бояре-то Петра недолюбливают, шепчутся, что, мол, неспокойный, нехороший царь.
   И пусть бы ум бабий коротким звали, но слышалось Евдокии в этих речах особое: скинуть Петра, самого услать – не то в монастырь, а не то и… вовсе, а на царение Алексеюшку любого, сыночка ее дорогого, поставить. Пусть и понимала Евдокия, что самой ей при власти не быть, но и не стремилась она к тому. Батюшка есть, братья, другие люди мудрые. Они бы царевича наставляли, а уж Евдокии почет бы оказывали, такой, которого она заслужила.
   Жила бы она себе вдовою – честной, степенной, как ее свекровь…
   Стыдно было признаться, но речи подобные и мысли грели ее замерзшую душеньку.
   – А хочешь, погадаю я тебе, царица? – вновь подала голос старушка. – У меня свеча есть, со Святой Земли привезенная, чай, всю-то правду узреть можно!
   – Гадай.
   Гадали в тереме много и часто. На крупе рассыпавшейся, на воске свечном, на мухах или на пушинках, которые из перины тянули. Но было это гадание сущим баловством, от истинного чародейства далеким. Хотя порою Евдокию так и подмывало попросить старушек, чтоб отыскали они чернокнижницу, небось хватает таких по Москве. Уж она-то, раскинув карты, окропивши их кровью кошачьей, все бы как есть поведала ей. А глядишь, и порчу навела бы.
   Но нет, не возьмет царица греха на душу.
   Старушка принесла миску, отерла ее, шепча тайный наговор, и наполнила миску ключевой водой. Свечку зажгла и, дав ее в руки царице, велела три раза обойти стол посолонь, молясь Пресвятой Деве, чтобы ниспослала она прозрение.
   Евдокия так и сделала. Свечка была тоненькой, самой обыкновенной, из тех, которые в церквях совсем уж бедняки покупают. И тотчас устыдилась царица этакой своей мысли. Гордыня – грех, и не в величине свечи дело, а в искренности молитвы.
   – А теперь лей воск, царица, – шепнула старушка, подталкивая ее к миске. И Евдокия наклонила свечку. Падали прозрачные капли в воду, застывали причудливыми фигурами.
   И старушка крестила миску, нашептывала что-то. Она разжала разом занемевшие пальцы Евдокии, вынула свечу и, завернув ее бережно в холстинку, спрятала на груди.
   – До другого раза. А тут – смотри, царица, смотри, матушка…
   Евдокия и смотрела.
   – Вот муж твой, – корявый старушечий палец сковырнул восковую кляксу. – Вишь, на кота капля похожа, и еще тут знак особый, царский…
   Не видела Евдокия ничего этакого, но кивнула, согласие выражая.
   – Ждет его дорога дальняя… вот как вытянулась! Надолго уедет… но будет путь его успешен. Вот три капельки, хороший знак. Многого восхочет, но и многое получит. А по возвращении все тут переменится.
   – Все? – нехорошо екнуло в груди.
   – Осторожна будь, царица-матушка, видишь ее? – К поверхности воды поднялась уродливая клякса. – Она, немка, Монсиха, змеюка подколодная… за царем тянется…
   Тонкие нити исходили от кляксы.
   – Приворожила его, проклятая, – старушка трижды сплюнула через плечо и осенила царицу крестным знамением. – Разум ему затуманила. Хочется ей невозможного, тебя, голубушку нашу, прочь отослать, а самой в жены законные выйти.
   Невозможно подобное!
   Хотела было закричать Евдокия, но – промолчала.
   Невозможно? Да разве кто заступится за нее, пожелай Петр отослать свою жену? Жестокий! Равнодушный. И не зря, выходит, про монастыри шепчутся, значит, задумал он сие непотребство давно.
   …и вышлет ее.
   …а немку в Кремль приведет, посадит рядом с собою, и будут кланяться бояре Монсихе, точно так же, как кланялись они и самой Евдокии.
   Ох, а сыночек как же?! Царевич дорогой, любый? Не захочет ли Кукуйская царица избавиться от кровиночки? Небось своих деток народит, и тогда…
   – Не бойся, царица, – сухая ручка схватила Евдокию за кисть. – Ничего не бойся, вот поглянь, расходятся дороги…
   – Чьи? – спросила она онемевшими губами.
   – Ее и царя, прости, Господи! Не удастся злодейке ее задумка… а чтоб оно вернее было, то… знаю я одну бабку, которая на птичьих костях ворожить умеет. Да и не только ворожить…
   Замолчала, глядя на Евдокию снизу вверх, готовая тотчас от слов своих откреститься. Но молчала царица, думала. Сколько лет она отдала, сколько горя пережила… и выходит, что зазря. Не заступится Господь за страдалицу…
   – Не бойся, царица, – осмелев, зашептала старушка, поглаживая унизанную перстнями ладонь Евдокии. – Не будет в том греха великого. Монсиха – безбожница, отступница, не ведает истинной веры. Да и поговаривают… – Старушка понизила голос, заставляя Евдокию наклониться: —…Сама она черным колдовством балуется! Держит при себе ворожею, про которую говорит, что, мол, это святая женщина, которая в вере ее наставляет…
   Врут?
   А если и правда наставляет? Если перейдет Монсиха в православную веру, то… царица Анна…
   Засела мысль в голове, застучала в висках молоточками.
   – Зови, – велела Евдокия, преодолевая последний страх. – Зови немедля!
   Чернокнижница оказалась женщиной нестарой, с темным носатым лицом и бровями, сросшимися в одну линию. Она шла, прихрамывая на левую ногу, и руку иссушенную, выкрученную, будто старая ветка, прижимала к груди.
   – Здраве будь, матушка, – сказала чернокнижница, кланяясь до самого пола. – Поведали мне о твоем горе. Помогу. И не бойся, не на тебя сей грех ляжет. Завтра сходи к заутрене да щедрую милостыню раздай, пусть молятся за тебя людишки. Тем и очистишься.
   – А ты?
   – А я… я уж как-нибудь. – Узкие губы сжались в линию. – Сядь на лавку, матушка…
   Евдокия села, и давешняя старушка, пристроившись у нее в ногах, принялась растирать ладони царицы, приговаривая:
   – Все ради тебя, ради сыночка твоего… Господь, Он правду видит…
   Чернокнижница доставала из сумы самые разные предметы: чашу, будто бы серебряную, но кривобокую. Склянки, мешочки, черные свечи, небось из человечьего жира топленные… запахло сушеными травами.
   – Не думай обо мне, матушка, – сказала она с насмешкой, – о ней думай, о разлучнице…
   Пошла она вокруг стола, плеснула в чашу из одной склянки, из другой… сыпанула щепоть белого порошка, и взвился дым.
   – Думай, думай…
   Думала Евдокия, вспоминая обиды, собирая одну за другой, словно нищенка – копеечки. И вот уже встало перед ее глазами лицо Монсихи: белое, бледное, точно блин недопеченный. Смотрела царица в глаза ее бесстыжие, и руки сами тянулись выцарапать их.
   Звучал в ушах низкий голос чернокнижницы.
   И вот встрепенулись огоньки черных свечей, завоняло…
   – Руку…
   Будто во сне, не смея не подчиниться, протянула Евдокия руку и вздрогнула от быстрой боли: проколола чернокнижница палец острою булавкой и подхватила капельку крови в чашу.
   – Так оно верней…
   Вновь заохала, захлопотала старушка, но Евдокия отмахнулась от нее. Ненависть, лютая злоба, доселе ей неведомая, поднялась в душе ее.
   Пусть умрет!
   Пусть мучается, как мучилась сама Евдокия!
   Пусть проклята будет!
   – Правильно, – шептала чернокнижница, – говори… говори, чего с ней сделать хочешь…
   – Пусть плачет, пока не поблекнут ее глаза… пусть волосы рвет, пока не останется ни волосочка… пусть зубы ейные выпадут… а груди иссохнут. Кожа станет темной и гнилой… Пусть отвернется от нее царь, увидав, до чего мерзка она!
   Сказала, выдохнула – и сомлела.
   А когда в себя пришла, оказалось, что нет больше в тереме чернокнижницы, ушла.
   Да и была ли она?..
   – Лежи, лежи, матушка, – затрепетала старушка, подавая ей воды напиться. – Успокой свою душеньку.
   – Все… получилось?
   – Не бывать Монсихе царицей, да только…
   – Говори!
   – Женщина эта, она лгать не станет… и сейчас денег ни копеечки не взяла. Сказала только, что бережет Монсиху сила особая.
   Неужто сам Господь волею своей разрушил наговор?
   – …не Божия, нет, – поспешила успокоить старушка взволнованную царицу, – а сила любви твоего супруга… Делал он ей подарки?
   – Делал.
   Дорогие, не чета тем, что Евдокии доставались. Да и то, в последние годы Петр и вовсе не вспоминал о Богом даденной жене.
   – Не деньгами тот дар измеряется, особый он, отличный от прочих. В нем – любовь твоего мужа спрятана. Коль выпустит Монсиха энтот дар из рук своих загребущих, так и сгинет. А удержит – жива останется.
   Задумалась Евдокия, но, утомленная колдовством, собственной ненавистью, вдруг поняла, что бессильна против соперницы, да и то… уйдет Монсиха, и кто на ее месте появится?
   Другая?
   Третья?
   Или многие, да сразу. Неужто вернется Петр к Евдокии? Ой, вряд ли…
   – А еще, – старушка чуяла перемену в царице-матушке, – сказала эта женщина, чтоб ты не спешила на судьбу сетовать. Что будет тебе тяжко, да… все тяготы Господь по любви к чадам своим на них насылает. И пройдешь ты свои и обретешь счастие…
   О счастье Евдокия не помышляла, какое уж тут счастье, когда жизнь, почитай, закончена? И знаком отослала она старушку, сама же, опустившись на перины, долго думала обо всем, что случилось в короткой ее жизни. Отошли обиды, исчезла злость, вот только беспокойство за сына, столь разительно непохожего на Петра, осталось. Какова будет его судьба?..

   Елена, узнав о том, что Ксюша некоторое время поживет в квартире Игната, устроила истерику. Нет, это даже не истерика была – к ее истерикам Игнат уже несколько попривык, – но поток обвинений, утопленных в слезах, которые, впрочем, довольно быстро иссякли. И Елена сухим мертвым тоном, прежде ей несвойственным, поставила ему ультиматум.
   А Игнат терпеть не мог, когда его припирали к стенке. Нет, он попытался это объяснить, донести до Ленки и причины столь неординарного решения, и реальность проблем, с которыми он столкнулся, и вообще саму ситуацию, пусть напрямую Ленки и не касавшуюся, но затронувшую его, Игната, интересы.
   Слушать она не желала:
   – Между нами все кончено, – сказала она и руки скрестила, еще и к окну отвернулась, но так, чтобы Игнат увидел одинокую слезу, сползающую по бледной щеке.
   Даже в больнице Ленка умудрялась выглядеть роскошно.
   Слезы ее вызывали у него раздражение и чувство вины, которое Игнат пытался задавить.
   – Лен, ну ты чего? Ну, отвезу я ее на отцовскую квартиру… там перекантуется.
   – То есть мы там жить не можем, а она – вполне?
   Отцовская квартира располагалась в самом центре города, в доме старом, еще дореволюционной постройки. Некогда поделенный на коммунальные клетушки, в новое время он обрел новую жизнь. Отец коммуналку расселил, сделал ремонт и реставраторов нанял.
   Мол, нельзя забывать историю.
   Игнат этой затеи не одобрял. Ну что хорошего в древнем доме, который перестраивать – себе дороже? Проводку нормальную проложить, трубы… да за те деньги, что отец в квартирку ухлопал, особняк можно было возвести. Но потом, когда работы были окончены, Игнат все понял.
   Рабочие убрали стены, возведенные в славную эпоху Советов, тем самым вернув комнатам исконный простор. Огромные окна. Высокие потолки. Лепнина. Паркет из дуба. Камины – не декоративные, водяные, но самые настоящие.
   Само ощущение другого, утраченного, но воссозданного великолепия.
   – Нравится? – спросил тогда отец.
   И соврать бы не получилось: понравилось. Игнат больше не ворчал, сам помогал отцу находить вещи, которые подошли бы именно этому жилью.
   Из Франции привез столик для игры в ломбер.
   Германия одарила их посудой из синего стекла и солидным шкафом, с которым, правда, изрядно повозиться пришлось… Были английское кружево и фарфор. Бретонский клинок. И декоративный рыцарский панцирь, занявший место в прихожей.
   И Ленку он привел в ту квартиру, желая поделиться с ней всем этим великолепием. А Ленка сказала:
   – На музей похоже. Прикольно.
   Кажется, именно эта фраза и рассорила их с отцом, хотя, естественно, никакой ссоры не было. Формально все со всеми находились в дружеских отношениях.
   Хуже, что с того дня Ленка вбила себе в голову, что Игнат просто-таки обязан уговорить отца переехать. Ну зачем тому одному такая большая квартира? И – ладно, она согласна подождать до свадьбы, но на свадьбу – логично же, чтобы отец квартиру им подарил и…
   И, в общем, не следовало ему упоминать рыжую и квартиру в одном предложении.
   – Ты… ты подлый и беспринципный человек, – Ленка одарила Игната презрительным взглядом. – Я верила тебе! А ты… ты даже не удосужился скрыть свою любовницу… привел ее в наш дом… в мой дом… а меня выгоняешь.
   В общем, как-то оно невесело вышло.
   И на встречу с Германом Игнат отправился не в самом лучшем расположении духа, крепко раздумывая о том, что все беды – от баб. И вроде Ксюшу выгонять неудобно, если уж он сам настаивал на том, чтобы она у него поселилась, и Ленка по-своему права.
   Куда ни плюнь – виноват.
   Герман явился вовремя, что само по себе было неплохо. Он вышел на стоянку и, сняв пиджак, с наслаждением потянулся.
   – День хороший, – доверительно сказал внук Луизы Арнольдовны. – А я в офисе торчу.
   В офис его посадила бабка, тщетно надеясь, что из Германа выйдет толк. По мнению Игната, толк вышел, а бестолочь – осталась. Костюм на Германе был дорогим, часы и запонки – и того дороже, но вот кроссовки и розовая ручка, которую Герман за ухо сунул, несколько выбивались из образа. Он производил впечатление обыкновенного парня, весельчака и балагура, никак не приспособленного для скучной офисной работы, но все же чересчур мягкотелого, чтобы отстаивать собственную независимость. Да и зачем она Герману? Ему и так неплохо живется.
   Есть деньги, есть на что их потратить, а остальное…
   – Бабка сказала, что ты про шкатулку спрашивать станешь. – Герман дошел до лавочки и сел. – Так я ничего не знаю.
   – Совсем ничего?
   – Ну… – Пиджак он кинул на оградку, возвышавшуюся за его спиной. – Знаю, что мамка папку не особо жаловала… она, по-моему, никого не жаловала. Вечно вся из себя больная. Нет, ты не подумай, мы не ссорились, с нею тяжко поссориться, только вот… к ней никогда нельзя было подойти. У нее вечно то мигрень, то голова кружится, то тошнит ее, то еще что-нибудь… Три раза в год в санаторий и дважды – на море, но на море ей тоже не нравится. Ни я, ни Виолка ей не интересны. Да и вообще, ничего не интересно, так, бродит себе по квартире. Зачем папа на ней женился?
   На этот вопрос Игнат не имел однозначного ответа, но предполагал, что все дело в умении Луизы Арнольдовны, которая смогла соединить несоединимое.
   – Хотя ему тоже на все плевать. У него – дело. Бизнес! Если и приходит домой, то пожрать и поспать. Думаешь, я жалуюсь?
   – Нет.
   – Точно. Я рано просек, что свободен. Всем предки на мозги капают, мол, учись… то делай, этого не делай… а моим – глубоко по фигу.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 [17] 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация