А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Влюбленный Дед Мороз" (страница 8)

   Почему вообще, если уж пришла блажь в такое утро думать о женщинах, он думает о Кате, а не о Полине? Не об Анжелике, Свете, Тамаре… гм, Шурочке?
   В самом деле, почему он совсем забыл о Полине? Почему его не мучают угрызения совести из-за того, что он не ответил ни на один из тридцати Полининых звонков?
   «А вот возьму и позвоню ей, – неизвестно на кого рассердившись, решил Олег. – Прямо сейчас».
   Он включил мобильник и набрал номер Полины.
   «Не отвечает, – дождавшись четвертого гудка, с удовлетворением подумал он и отключился».
   И не важно, что в Австрии сейчас пять утра.
   «Я позвонил – она не ответила. Какие могут быть вопросы?
   Вечером отправлю ей эсэмэс – ну там, с Новым годом, с новым счастьем… все, как положено».
   Совершенно успокоившись на этот счет, Олег пошел на кухню варить свой первый за день кофе.
* * *
   – Папа, а во сколько ты вчера вечером вернулся домой? – спросила Нина, опустив глаза и тщательно размешивая сливки в отцовской чашке с натуральным цейлонским чаем.
   Александр Васильевич покосился в сторону Митькиной комнаты и, понизив голос, ответил:
   – В половине шестого. И не вчера вечером, а сегодня утром.
   После такого признания Нина, разумеется, хотела продолжить расспросы, но Александр Васильевич предупреждающе поднял ладонь.
   – Поговорим о тебе. Где ты хотела бы встретить Новый год?
   – Не знаю, – несколько обиженно отозвалась Нина, протягивая отцу чашку, – наверное, дома. С Митей и с тобой. Если конечно, у тебя нет более интересных предложений…
   – Есть. Мы все: и ты, и Митя, и я – можем встретить Новый год в… другом месте. Это место тебе хорошо знакомо, но, полагаю, сегодня к вечеру оно будет выглядеть несколько иначе, чем обычно.
   У Нины заблестели глаза.
   – Вечернее платье? Прическа? Макияж?
   – Обязательно.
   – Значит, там будут мужчины? Ну, кроме тебя и Митьки?
   – Будут.
   Нина захлопала в ладоши.
   В дверь позвонили.
   – А, это, наверное, Митька ключи забыл… Я с утра послала его за хлебом и майонезом для оливье. Но, похоже, оливье сегодня делать не придется?
   Александр Васильевич отрицательно покачал головой. Нина побежала открывать.
   Митя звонил в дверь вовсе не потому, что забыл ключи. Он был воспитанный мальчик и хотел предупредить, что пришел не один.
   – Ой! – воскликнула Нина, стыдливо запахивая короткий и свободный домашний халатик. – Ой, Олег Павлович! Вы к нам… Надеюсь, ничего не случилось? Заходите же!
* * *
   Александр Васильевич никогда не был обделен вниманием поклонников и особенно поклонниц своего искусства, но сейчас и он находился под впечатлением.
   Олег рассматривал его эскизы с напряженным вниманием охотника, ждущего, что сейчас, совсем скоро, во-он из-за той, плотно укрытой снегом елки появится волк; с нетерпением влюбленного, меряющего шагами асфальтовый пятачок перед кинотеатром и безжалостно мнущего в руках букетик ни в чем не повинных гвоздик; с алчностью ростовщика, которому принесли в заклад целый мешок старинного столового серебра.
   Пересмотрев все, он отложил в сторону два листа – «Зарождение Весны», на которое уже намекал ему Александр Васильевич, и «Серебряное озеро».
   Александр Васильевич осторожно кашлянул.
   – Может быть, чаю? – предложил он. – Моя дочь только что испекла булочки с корицей…
   – Что? А, да… простите, я не голоден.
   Врет, тут же решил Александр Васильевич. Деликатничает.
   Олег взял обеими руками «Зарождение Весны» и поднес совсем близко к глазам. Может, еще на вкус попробует, встревожился Александр Васильевич.
   Однако Олег не стал пробовать акварель на вкус. Он лишь несколько раз наклонил лист, чтобы увидеть «Весну» под разными углами, потом тяжело вздохнул и сказал:
   – Замечательная картина. Она какая-то… трехмерная, что ли. В ней чувствуется пространство, объем, движение. Никогда такого не видел. Впрочем, я не знаток живописи, и мое мнение вряд ли вам интересно…
   Александр Васильевич хотел было возразить, но Олег, горько усмехнувшись, продолжал:
   – Я не знаток, но могу отличить талантливую вещь от бездарной мазни. Про бездарность я знаю все, потому как сам…
   Окончательно то ли смутившись, то ли рассердившись, Олег вскочил и хотел уйти, но был остановлен Александром Васильевичем.
   – Подождите, – сказал он повелительно. – Сядьте. Успокойтесь.
   Развернув Олега, Александр Васильевич легонько подтолкнул его назад, к креслу. Олег машинально сел и закрыл лицо руками.
   – Бездарь, – послышалось из-под ладоней. – Тупица. Пень. Ничего не могу и не умею. Даже из школы надо гнать в шею, чтобы не воспитывал из детей таких же, как сам, имбецилов…
   – Ну-ну, – возразил Александр Васильевич. – Это вы бросьте… Это пройдет.
   Он достал из кармана пиджака плоскую серебряную фляжку, отвинтил крышечку, осторожно налил до половины и протянул Олегу:
   – Выпейте. Вам сразу станет легче.
   – Чего это я один буду пить? – возразил Олег, отнимая руки от лица и глядя на Александра Васильевича.
   – Ну и я с вами за компанию, – дружелюбно согласился художник. Оглянувшись по сторонам, он вытряхнул из стоявшего на столе пластикового стаканчика Митькины карандаши, тщательно протер его носовым платком и плеснул туда из фляжки.
   Олег залпом выпил. Жидкий огонь со скоростью молнии пронесся по всем его жилам. Сердце забилось с удвоенной скоростью. На глаза навернулись слезы.
   – Что… это… такое?
   – Эликсир блаженства, – ответил Александр Васильевич. – Ну или, в вашем случае, покоя. И забвения.
   – Ничего себе! А можно еще?
   Александр Васильевич внимательно посмотрел на Олега и покачал головой:
   – Не думаю. Вы же не захотите забыть… вообще все? И всех?
   – А может, это было бы к лучшему…
   – Да перестаньте! Что вы, в самом деле, разнылись, как баба… Ну не получился у вас сегодня результат. Значит, получится завтра. Или послезавтра. Или через неделю. Через месяц.
   – Через год. Через десять лет, – с грустным спокойствием продолжил Олег. Обидное сравнение, вкупе с эликсиром, окончательно привело его в чувство.
   – Да, через год, а может, и через десять лет. Неужели вы не понимаете, что главное – не достижение цели? Главное – путь к ней. Путь, который, собственно, и есть жизнь.
   Олег нахмурился.
   – Нет, – сказал он наконец. – Не понимаю. Хотя не исключено, что в ваших словах что-то есть…
   Александр Васильевич развел руками:
   – Спасибо и на этом. А сейчас, может, все-таки чаю?
* * *
   Пока они разговаривали в комнате Митьки, Нина успела переодеться, причесаться, накраситься и поставить в духовку еще один противень с булочками. Самому Митьке было разрешено взять новую приставку и до обеда пойти с ней к приятелю, жившему неподалеку, на Кубинской улице.
   Пока они на кухне пили чай с булочками, Нина рассматривала Олега. Разумеется, она видела его раньше, и не один раз, когда приходила на школьные родительские собрания; но тогда он был просто Митькин учитель, существо казенное и даже бесполое.
   Потом она встретилась с ним в романтичной обстановке уличной драки; но тогда у него был разбит нос, да и дрался он не за нее, а за Катю.
   Теперь же, когда отец, который никогда и ничего не говорил зря, намекнул ей на возможность более близкого знакомства с математиком, она, полуприкрыв глаза длинными, густыми, тщательно накрашенными ресницами, изучала его со всей пристальностью и придирчивостью фармацевта, привыкшего иметь дело с потенциально опасными веществами.
   Булочки с корицей в этот раз вышли супер. Впрочем, они всегда ей хорошо удавались. Но, даже охотно поедая булочки, Олег продолжал гнуть свою линию:
   – Говорят, Паганини продал душу дьяволу за высокое мастерство игры…
   – А вы верите в дьявола?
   – Если бы верил, то также предложил бы свою душу, ни минуты не раздумывая…
   – Не смотрите на меня так, я не он, – сказал Александр Васильевич.
   – Да. Не похожи. К сожалению, – проговорил Олег.
   – Какой вы, в сущности, еще ребенок… – заметил Александр Васильевич.
   Олег с грохотом отодвинул стул, буркнул «спасибо» и ушел. Нина пошла его провожать. Вернувшись из прихожей, она покачала головой.
   Александр Васильевич пожал плечами.
   – Ребенок, – с некоторым удовольствием повторил он. – Большой талантливый глупый ребенок. Просто уперся в одну точку и не видит того, что рядом. Но – хороший мальчик, неиспорченный. Хороший мальчик для хорошей девочки.
   – Папа, – сказала Нина, подумав, – знаешь, он для меня слишком сложный.
   – Глупости… чем он для тебя сложный?
   – Да всем. Хоть ты и говоришь, что он глупый, а мне кажется, наоборот – слишком умный. И слишком красивый. На него все будут засматриваться, а я женщина ревнивая. Мне бы кого попроще, вроде моего Вовочки…
   – Балбес первостатейный был твой Вовочка! И ничего хорошего, кроме Митьки, он тебе не оставил!..
   – Да, – смиренно согласилась Нина, – Вовочка был балбес. Зато как играл на гитаре и как пел: «Ангел мой неземной, ты повсюду со мной, стюардесса по имени… Нина!»
* * *
   Утро 31 декабря Лилия Бенедиктовна провела в страшнейших, но приятных хлопотах.
   Втроем с секретаршей и дворником они все в Клубе буквально перевернули вверх дном – начистили до зеркального блеска паркетные полы, выбили во дворе ковры, вытрясли гардины и пропылесосили мягкую мебель. Заново перемытая посуда засияла хрустально-серебряным блеском.
   Лилия Бенедиктовна лично вынесла на помойку два больших пакета с бумажным мусором. Настроение у нее было праздничное, легкое; такого душевного подъема она не испытывала уже давно. А может, и вообще никогда.
   – Весь хлам – долой! – заявила она изумленной секретарше, безжалостно пихая свои старые блокноты в третий мешок. – У нас начинается новая жизнь!
   – Но, Лилия Бенедиктовна, вы же сами говорили о бережном отношении к архиву…
   – Ну да, да, конечно… Просто я освобождаю место для… нового архива!
   Успокоенная секретарша кивнула и принялась помогать с бумагами.
   К двенадцати часам привезли елку. Елка была могучая, под потолок, свежая, в изморози. От нее сразу пошел густой вкусный запах смолы. Дворник, кряхтя, принялся устанавливать елку посредине гостиной.
   – А игрушки-то, игрушки! – спохватилась Лилия Бенедиктовна.
   Они с секретаршей принялись горячо обсуждать, что лучше – отправиться сейчас по домам и пошарить среди домашних новогодних запасов или поехать по магазинам и купить все новое. Дворник, зараженный общим энтузиазмом, цыкнул на них, чтобы не мешали и не путались под ногами.
   – Лучше бы двери открыли… Вон уже полчаса кто-то звонит!
   Лилия Бенедиктовна, велев секретарше дать дворнику чего-нибудь умиротворяющего, но ни в коем случае не алкогольного, пошла открывать.
   На пороге стоял добрый молодец, что называется, косая сажень в плечах, в сине-серебряной униформе с вышитыми на груди и рукавах буквами ДМ. На щеках у молодца цвели морозные розы.
   В руках он без малейшего видимого усилия держал огромную, в половину собственного роста, картонную коробку, перевязанную серебряной мишурой.
   – Куда заносить? – осведомился молодец у замершей в изумленной хозяйки.
   – Э… а вы, молодой человек, не ошиблись адресом?
   – Чего там – ошибся, – возразил молодец, осторожно пронося коробку мимо Лилии, – мы никогда не ошибаемся. Это женский Клуб, а вы – Лилия Гессер. Разве не так?
   Не дожидаясь ответа, он уверенно протопал в гостиную.
   При виде молодца и коробки секретарша восторженно взвизгнула и захлопала в ладоши.
   – Все так, – подтвердила Лилия, войдя в комнату вслед за ним, – но вы скажите хотя бы, что это? И от кого? И потом, я должна где-нибудь расписаться в получении?
   – Это нам без надобности, – сказал молодец и подмигнул секретарше, отчего та сделалась совсем пунцовой.
   – А может, там бомба? – поинтересовался дворник, когда молодец ушел. – Я бы на вашем месте не стал рисковать!
   Лилия Бенедиктовна с секретаршей переглянулись и решили рискнуть.
* * *
   В коробке не было бомбы. Там были елочные украшения, электрические гирлянды и хлопушки – в количестве, достаточном, чтобы украсить не одну елку, а несколько.
   А под хлопушками помещался объемистый пакет с карточкой, на которой было написано «Л.Г., лично». Лилия сразу утащила пакет к себе. Изнывающая от любопытства секретарша тут же приникла глазом к замочной скважине, но, к несчастью, хозяйка кабинета оставила ключ в замке.
   Когда четверть часа спустя Лилия вернулась в гостиную, секретарша попятилась и села прямо на открытый футляр с синими шарами тончайшего богемского стекла, а дворник, стоявший на стремянке, уронил позолоченную звезду-верхушку.
   – Ой, Лилия Бенедиктовна! – воскликнула секретарша, отряхивая раздавленное стекло со своей твидовой юбки, – какая же вы красавица!
   Дворник, подтвердив слова секретарши неразборчивым мычанием, сполз со стремянки и подобрал с пола осколки звезды.
   Он и это предусмотрел, поэтому и прислал так много, подумала Лилия.
   – Ничего, – ласково улыбнулась она дворнику, – в коробке есть еще две штуки…
   А вот где бы взять такое большое зеркало, чтобы в нем увидеть себя всю?
   Будь Лилия помоложе и полегкомысленней, она могла бы удовлетвориться комплиментами помощников; но критический склад ума не позволял ей этого сделать.
   В Клубе было всего три зеркала: узкое длинное – в ванной, широкое короткое – в прихожей и круглое, косметическое, увеличивающее – в столе у секретарши. От круглого косметического, поразмыслив немного, Лилия решила отказаться. Остальные два, сдернутые с насиженных мест, образовали пирамиду.
   В основании пирамиды сидел на корточках дворник, держа в широко расставленных руках зеркало из прихожей; за его спиной встала на стул секретарша с зеркалом из ванной.
   – Вы, Иван Семенович, немного наклонитесь вперед, – распорядилась Лилия. – А вы, Татьяна, сдвиньтесь немного влево. Что значит – некуда? Переставьте стул! И кстати, нужен еще один источник света. Впрочем, ладно, я сама схожу за настольной лампой. А вы пока замрите и не шевелитесь!
   Пока ее не было, дворник шепотом отчитывал секретаршу за несдержанность.
   – И кто тебя, девка, за язык тянул? – шипел он, пытаясь устроиться поудобнее и отчаянно скрипя коленными суставами. – «Красавица!» Вот и стой теперь с зеркалом, как обезьяна в цирке!
   – Сами вы обезьяна, – защищалась секретарша, – можно подумать, это я с елки чуть не упала!
   – Упадешь тут, – мрачно вздыхал дворник, – не каждый день такое увидишь…
   Лилия Бенедиктовна вернулась с лампой, и оба, замолчав, изобразили на лицах прежний восторг и восхищение. Зря старались – Лилия уже не смотрела на них. Она смотрела на свое разделенное на две неравные части отражение. После многочисленных движений, подходов и отходов, поворотов и втягивания живота она наконец увидела себя целиком.
   И то, что она увидела, понравилось ей.
* * *
   Конечно, она не стала похожей на Снегурочку, хотя голубая с белым мехом шубка и расшитая серебром голубая шапочка сделали для этого все, что могли.
   Шубка была ей по фигуре. Белый мех по подолу и на отворотах делал стройнее и зрительно уменьшал талию. Небесно-голубой цвет шапочки прекрасно гармонировал с черными волосами, заплетенными в косы и перевитыми серебряными шнурками. Черные глаза под белой опушкой сияли молодым блеском.
   И все же это совершенно определенно была не Снегурочка. Недоставало какой-то легкости, воздушности, прозрачной томности – намека на готовность немедленно растаять под жаркими лучами солнца.
   Чего-чего, а таять, то есть исчезать, Лилия не собиралась. Слишком уж интересной и многообещающей стала за последние сутки жизнь, чтобы она согласилась растаять или еще каким-нибудь образом перестать существовать!
   Не дождетесь, неизвестно кому пообещала Лилия, вертясь перед дрожащими в руках сотрудников зеркалами. Да, не Снегурочка, не девочка-пушинка. И что с того?
   Он тоже не очень-то похож на Деда Мороза. Красив, строен, моложав, горяч… наверное. Ничего, скоро мы это узнаем наверняка!
   – Ладно, – смилостивилась Лилия, – все свободны!
   Дворник с трудом разогнулся и обрадованно потащил зеркало назад в прихожую; секретарша осталась.
   – Ой, Лилия Бенедиктовна, а вы собираетесь вечером надеть это?
   – Собираюсь, – гордо ответила Лилия, – а что?
   – Должно быть, вечером тут будет очень интересно…
   – Еще как! Слушайте, Татьяна, а приходите отмечать Новый год в Клуб! Будут все свои… ну и еще кое-кто…
   Секретарша покраснела и опустила глаза. Видно было, что Лилино приглашение заронило в ее душу серьезные сомнения.
   – Да я бы с удовольствием… Но не смогу. Идем с моим молодым человеком к его родителям.
   – А, – отозвалась Лилия без особого сожаления в голосе, – ну что ж, удачи. И кстати, на сегодня вы можете быть свободны. И на завтра, разумеется, тоже.
   Секретарша засмущалась вконец. Видно было, что ей не хочется уходить – больно уж загадочным и многообещающим было происходящее сегодня в Клубе Одиноких Сердец. На миг она даже пожалела о том, что у нее уже есть молодой человек – да, хороший, да, самостоятельный, да, с серьезными намерениями – но скучный, скучный, скучный…
   – Идите, Татьяна, – мягко сказала Лилия, – вам тоже нужно подготовиться к вечеру.
   И секретарша, вздохнув, ушла.
   Дворник ушел еще раньше ее.
* * *
   Оставшись одна, Лилия достала список дел на сегодня и вычеркнула из него пункты «уборка» и «елка». Обвела жирным кружком пункт «угощение» и задумалась. Он говорил на прощание что-то вроде «ни о чем не беспокойтесь»… или не говорил?
   «Склероз у меня, что ли», – встревожилась Лилия.
   Ну-ка вспомним студенческий курс физиологии головного мозга и высшей нервной деятельности: в каком возрасте может начаться склероз?
   В твоем уж точно может, ядовито хихикнула память, услужливо пролистав перед внутренним взором страницы старого учебника. Лилия вспомнила даже, что учебник был библиотечный, сильно потрепанный, с чернильной кляксой на титульном листе и с грязным ругательством на латыни на семнадцатой странице.
   Да, это оно, печально подумала Лилия. Помню то, что было тридцать лет назад, и не помню того, что было вчера.
   Сие, впрочем, неудивительно. Вчера столько всего произошло… Кое-какие детали запросто могли бы и ускользнуть от внимания. Плюс необычная и интересная во всех отношениях, но совершенно бессонная ночь.
   Лилия сняла с себя голубое облачение и аккуратно повесила его в шкаф.
   Будем считать, что он это сказал, решила она. И не будем ни о чем беспокоиться. Будем отдыхать.
   Нам не помешает отдохнуть часок-другой. Потому что нынешней ночью нам снова не придется спать.
* * *
   Вытянувшись на жесткой кушетке, более пригодной для занятий психоанализом, нежели для отдыха, Лилия смежила веки и приготовилась смотреть сны. Была у нее такая редкая, счастливая особенность – она засыпала сразу, в любой обстановке и при любых обстоятельствах, и во сне видела только хорошее. Ну, или не видела вообще ничего – что тоже неплохо.
   Но сегодня сон к Лилии не шел. Вместо него всплывали воспоминания… – но не о вчерашнем дне и вчерашней ночи, что было бы естественно, а о прошлом. О близком, дальнем и совсем отдаленном, студенческих времен. О мужчинах, которые были в Лилиной жизни.
   И трое Лилиных законных мужей, и десяток прочих мужчин, с которыми Лилия не связывала себя узами брака, вспомнились ей сейчас.
   «Нет у меня никакого склероза», – обрадовалась Лилия. Но тут же и нахмурилась – чего это они все явились? Причем именно сейчас, когда она встретила мужчину, не похожего ни на одного из них?
   «Хотите об этом поговорить?» – радостно встрепенулся ее внутренний психотерапевт.
   Вот еще, презрительно усмехнулась Лилия. Это был вопрос риторический. «Я вспоминаю их, потому что сравниваю с ним. Потому что он отличается от них так же, как…»
   «Мерседес» от «Запорожца», – подхватил психотерапевт, – или что-то в этом роде. Ты об этом уже говорила… то есть думала».
   «Да, – с некоторым вызовом согласилась Лилия. – Говорила. Думала. И теперь думаю. И что с того?»
   «А то, что тебе рано делать выводы. У тебя недостает кое-какой информации. Можно сказать, очень важной информации».
   «А, ты об этом…»
   «Об этом, об этом, о чем же еще…»
   Лилия беспокойно заворочалась на кушетке.
   Будучи личностью сильной и властной, она оставалась таковой и в отношениях с мужчинами. И в нежной, романтической сфере она, не спрашиваясь, брала на себя ведущую роль.
   Впрочем, и мужчины ей попадались (или она сама выбирала таких) из тех, кто охотно ей подчинялся. Кто с радостью уступал ей инициативу – не только в любви, но и в организации совместной жизни вообще. В еде. В покупках. В зарабатывании денег.
   И так было всегда. С самого первого серьезного романа, когда ей было восемнадцать, а ее избраннику двадцать три, и он уже окончил инженерно-строительный институт и даже устроился на работу, и все равно слушался ее и плясал под ее дудку, до последнего, с тихим и трепетным виолончелистом, которого она бросила через месяц после знакомства и который, как говорят, от огорчения сочинил трогательную сонату для струнного квартета и уехал на год в Америку.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 [8] 9 10 11 12 13 14 15

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация