А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Христос был женщиной (сборник)" (страница 1)

   Ольга Новикова
   Христос был женщиной

   «Тайная вечеря»
   Лина

   Конечно, Лина была там…
   То время, пожалуй, самое счастливое, а тот вечер – пик, вершина их взаимности с Евой.
   С роскошной Евой…
   После стало хуже. Не рухнуло, не порвалось, а медленно, почти незаметно поплохело. Всего за каких-нибудь полгода.
   Но то было потом, а пока…
   Смелая Ева назвала свою домашнюю тусовку Салоном. Воскресила слово, отняла у новорусского плебса, знающего только авиасалоны, салоны красоты и тому подобную бытовщину. Для посвященных и просвещенных, в том числе и для Лины, конечно, сочетание звуков «salon» влечет мысленную отсылку к Франции. Неформалы вокруг выдающейся женщины.
   Ева на эту роль вполне подходит. Можно сказать, маэстро музыковедения в добровольной полуотставке. Вот уж кому не грозит страшнейшая из пыток – жизнь, лишенная событий.
   Она – талант. С этим никто и не спорит. «Таланта нет?» – спросил телевизионно знакомый голос, когда Лина случайно подняла трубку в Евиной квартире. Оказалось, эксцентричный режиссер всегда ее так именует.
   «И меня тоже будет так называть, когда Ева нас познакомит, – надеется Лина. – Все, кто меня знают, принимают мое искусство, мои концепты».
   К своим тридцати и к началу нового века моя Ева успела: окончить консерваторию по кафедре теории музыки, защитить диссер, параллельно научным штудиям – нерентабельным, но отмеченным корифеями, – основать фирмочку «Драйв» (правильное название придало бизнесу ускорение), успешно вести дела поначалу только в столице, потом по всей стране, потом выйти на международный рынок, а потом раз – и состояньице заработать исключительно своими мозгами. Не прихватила и мизерного куска народной собственности! А ведь присвоение чужого – у нас обычное дело, в котором власть имеет свою долю и может контролировать зарвавшихся. Воровство? Так говорят не вовлеченные в процесс. Кто на них обращает внимание…
   От бизнеса Ева отошла. Объяснила: «Скучно, когда все повторяется, когда любую проблему разруливаешь на автомате». Но не уехала на какую-нибудь Гоа, как сейчас модно. Живет здесь. И не скатилась на комфортно обставленную обочину, а еще как нырнула в самую гущу жизни. Докторскую пишет, растит двоих детей (от двух официальных мужей), сочиняет авангардную музыку, что для понимающих, таких, как Лина, – стопроцентный пример единства потаенного опыта и технической сноровки. В ее опусах – ничего сладкозвучного, возбуждающего негодные переживания.
   И вот – Салон.
   Собрала разную людь. Вдохновили Еву явно не пудреные парики времен Маргариты Шотландской и Людовика XIV.

   Переступив порог их с Полом новой квартиры в высотке у Красных ворот (составлена из двух расселенных и отремонтированных в Ева-стиле коммуналок), Лина замечает слева от входа кушетку с высоким, плавно изогнутым изголовьем и того же изгиба чуть более низким изножьем. Так и тянет получше рассмотреть необычный предмет.
   Задумывается: почему?
   Наверное, гены сказываются: единственная Линина бабушка, мамина мама, была реставратором. Заражая внучку интересом к старинному, сколько могла – то есть до своей смерти – заслоняла собой нехватку мужчины в семье. Заслонила. Не было его и как будто не должно было быть. Нисколько не больно, что нет у нее отца…
   Да не думает она об этом!
   Бросок в сторону. Лина отбегает от своих мыслей.
   Надо же поздороваться с хозяйкой. Взгляд упирается в покатое, ровно загорелое плечо Евы, с которого, порушив симметрию, чуть-чуть съехало платье. Торжественное белое платье. (Эх, ведь и я могла в белом прийти! Жаль, не сообразила… А так в своей коричневой юбке выгляжу рядом с ней совсем уж золушкой. Надо будет поклянчить у Матюши денег на обновку.)
   Рука сама тянется, чтобы прикрыть Евину оголенность от чужого обзора, но владелица тела рефлекторно поводит плечом, восстанавливая задуманную, по-видимому, вольность одеяния.
   – Только не говорите, что я в белом похожа на невесту! – как пенку с варенья, снимает она банальность, чуть не сорвавшуюся с Лининых губ. Интонацией не укорила, а словно погладила. Знак близости и заботы, хоть еще и на «вы». – Покажу вам балкон, – зовет Ева, только голосом прикасаясь к Лине.
   Неожиданный вид спазмом перехватывает горло.
   Балкон? Да это заправский зал под открытым небом! Палуба «Титаника»!
   Лина перегибается через перила, расставляет руки и… Полететь бы! Хеппенинг тут же начинает зреть в ее голове, как идея, пока неконкретная. Наружу – только восторг:
   – Тут с нашими можно столько всего наустраивать!
   – Хм, бывают и случайные люди, – охлаждает ее Ева. – Недавно Пол привел провинциального адвоката. Отмечали удачную сделку. Они вышли покурить на этот балкон, и тот сморозил: «Сюда бы еще винтовку с оптическим прицелом и – помните «Список Шиндлера»? – порасстреливать пешеходов!»
   Перед тем, как отойти к другим гостям, Ева великодушно вспоминает о предложении Лины:
   – Давайте вместе придумаем мизансцену для этой площадки. Мы с вами еще развернемся.
   Согретая словом, Лина возвращается к присмотренной кушетке. Темный полированный орех, теплый и гладкий на ощупь. Атласная обивка цвета пожухлой травы, но не выгорелая и не поношенная.
   Не чувствуя на себе мужниного пригляда, Лина по-простецки наклоняется – рассмотреть, на чем стоит музейный экспонат. Остроносые витые ножки, такие тонкие, что в голову не придет с размаха бухнуться задом на эту хлипкую лежанку. Ничего неженственного не сделаешь в присутствии многоуважаемого «сооружения». На нем – только возлежать.
   Рядом – деревянная подставка-ступенька. Все целехонькое, тщательно отреставрированное – без умышленных отклонений от оригинала, которые честные мастера придумывают, чтобы новодел не считался подделкой. Настоящий антик, словно оживленный эликсиром молодости.
   Лина мысленно повязывает на Евин чистый лоб коричневую атласную ленту, удлиняет до пола белое шифоновое платье, снимает с ее шеи бриллиантовое колье, с ног – золотистые босоножки на высоком каблуке, стягивает прозрачные чулки с шелковистой кожи и укладывает виртуально-послушную босоногую подругу на антикварный диванчик. Вполоборота.
   Как будто оживает Давидов портрет Жюли Аделаиды Рекамье (семьдесят пятый зал Лувра, слева от входа под потолком). Тот же вытянутый овал лица, волевые скулы, каряя глубина глаз, длинные красивые руки, приоткрытая раковина кистей. Притягивает, но ничего такого не обещает. Опытная, ответственная женственность.

   После фуршета с изобретательно-изобильным каскадом закусок, живописно расставленных в угловой комнате (Лина сфотографировала многоярусный натюрморт), по Евиному «Начнем!», сопровожденному негромким хлопком, все дисциплинированно рассаживаются в большущей комнате. И расхристанная богема чувствует реальную власть, ей подчиняется…
   Неужели дальше на Салоне пойдет все, как на обычной научной конференции? Вкрадчивый голос Василисы, основной докладчицы, шелестит в общем-то, не мешая переключаться на свое.
   Правда, у Лины иногда все же подергивает нервы: вспоминается, как эта самая прилизанная Василиса отказалась заступиться за подругу на тяжелом процессе, который против Лины и ее подельников два года назад учинила машина власти. Со всей своей охренительно охранительной силой перекинулась от сбережения коммунистических идеалов на защиту религиозных. Чиновники посчитали кощунством, в частности, и Линин коллаж, на котором ходоков принимает Ильич с лицом Христа под нимбом. Правда глаза колет. Одну икону заменили на другую, а на самом деле у них, у властей предержащих, ничего не изменилось. Сколько ни стоят их главари со свечками под глазом телекамер, святее не становятся.
   Да ну ее, Василису! Принять муки за други своя способен не каждый. Хотя Ева, например, свидетельствовала со стороны защиты. Темпераментно и эффективно. Доходчиво объяснила, что такое гротеск в искусстве. Говорила «за», будучи в душе против идеи выставки. Заступилась за подругу. Человек важнее взглядов на искусство.
   А Василиса, которая дневала и ночевала у них с Матюшей, пока в сутолоке не выудила себе мужа (кстати, совсем не бездарного фотографа – Георгий уж точно ее поталантливее), даже не показалась ни на одном из изматывающих душу заседаний… Святоша…
   Ладно, проехали…
   «Экономика души» – так называется сегодняшний гладкий, плавный проект-проспект, зачитываемый аккуратненькой Василисой.
   Никто не встревает, не перебивает. А с чем спорить? Грамотное и обширное изложение. Салат из Оливье Клемана, Делёза и Хоружего. Реферативный она человек. Нет даже попытки нанизать чужие толковые цитаты на шампур собственной мысли.
   Скоро ли конец этому нудежу? Регламента нет… Как угадать? Хоть бы прочитанные листки отделяла, так ведь нет – подкладывает снизу, возвращая в нетонкую стопку.
   Неужели никому здесь не скучно? Вроде нет. Вон на отшибе Пол, муж Евы, вытянул ноги, откинулся на спинку кресла и время от времени прикладывается к бокалу с вином. Большому сосуду уютно в широкой мужской ладони.
   Им всем не скучно… Во всяком случае, никто не похрапывает… Недовольство не выдает себя ни звуками, ни морщинами на лбу или в носогубной части лиц. Терпеливые люди собрались…
   Лина оглядывается украдкой – ищет хоть какой-нибудь циферблат. Ни одного нигде. Тогда она кладет левую кисть на колено так, чтобы незаметно выпростать запястье из-под манжета и подглядеть время. Ого… Пятьдесят пять минут прошло с начала Василисиного монотона, хватит бы уже…
   И сколько еще ждать? Лина наклоняется в сторону докладчицы. Черт, страницы не пронумерованы.
   Наконец звучит вожделенное:
   – А в заключение…
   А в заключение Василиса читает собственные некороткие вирши, и Лина с облегчением присоединяется к аплодисментам. Беззвучно постукивает ладонью о ладонь. Поощряет, даже и не лукавя: стишок прозвучал неплохо.
   Тут Ева без каких-либо характеристик выпускает на арену мало кому здесь знакомую девицу с претенциозным именем Криста – фамилию Лина не расслышала.
   – Важный аспект современной экономики – умение продать… – начинает рыжая, потупив взгляд.
   Казенщина! Неужели эти ничейные штампы она еще и заранее заготовила? По бумажке читает? Хм, нет… Тогда в чем дело? А, наверное от стеснения старательно выговаривает слова, совсем неиндивидуальные.
   Но вот по чужим конструкциям, как по доскам, эта Криста выходит на чистую воду собственной мысли:
   – Общество потребления покупает не только нефть, но и красоту. Они имеют в виду гламур, но это же и красота по Достоевскому. Кра-со-та… – Криста поднимает голову и попадает прямо в глаза Лине: – Помните, в пятой главе третьей части «Идиота»… – улыбается она доверчиво, без подвоха. – Ипполит, очнувшись от прилюдной дремы, бормочет: «…князь утверждает, что мир спасет красота!.. Какая красота спасет мир! Мне это Коля пересказал…»
   Лина кивает, мол, конечно, помню. Быстро и несколько раз, как китайский болванчик. Приятно, когда тебя записывают в знающих. Лестно числиться образованцем. Хотя в сознании брезжит лишь то, что зацитированная фраза в романе произносится не от авторского имени. Вообще-то была уверена, что Мышкин ее изрек…
   – Вот именно что пересказал… – Кристины голубые радужки заискрились.
   Небо и солнце. И смотрит она уже не только на Лину – на каждого глядит. Не глазами, а внутренним зрением. Называется: душа с душою говорит. Рыжее платье содокладчицы, ее улыбка (под рыжей же челкой и над глубоким, но не вульгарным вырезом) светят всем, кто пришел. Без разбора, из вежливого доверия хозяйке: не могла же она звать в свой дом кого попало.
   Лина мысленно прикидывает на себя чужую эффектную одежку. Цвет, пожалуй, подойдет к ее брюнетистости, а вот силуэт… Балахонно получится. Надо пополнеть. Вон девушка какая налитая…
   Лину так и подмывает встать с глубокого синего кресла, выбранного ею за яркость обивки, за удобство, за положение – далеко от мужа (Матюша не любит, когда она к нему липнет) и в центре, возле низкого стеклянного стола, на который удобно пристроить полный бокал. Она поддается прихоти – встает, пятится в самый дальний угол комнаты, упирается задом в подоконник и, глядя в видоискатель «Кодака», нажимает кнопку. Присваивает мизансцену.
   Девятнадцать человек в кадре – смотрятся как один. Кажется, будь техника посовершенней, и увидишь силовые линии, связывающие каждого с каждым. Человек сам по себе и вместе с другими. Одновременно.
   Нет тут ни гуру, ни зомби.
   Пусть на миг, но у Евы получилось создать новую общность.
   И речь содокладчицы не становится звуковым фоном, смысл ее отпечатывается в сознании.
   – Ипполит, цитируя князя Мышкина, уподобился Левию Матвею, который неверно записывал за Назаретянином. «Мир спасет красота… какая красота спасет мир!» – без напряжения и какого-либо смущения копируя горячечную речь Ипполита, повторяет Криста. – Достоевский ни разу не поставил «красоту» в начало фразы, строчной буквой демонстрируя: Ипполит не понял, что князь имел в виду отнюдь не абстрактную красоту. Мышкин не мог всуе употребить главное Имя. Не случайно Достоевский пишет: «Князь рассматривал его внимательно и не ответил ему». И слог библейский. Ведь Бог есть Красота. Об этом размышлял Оливье Клеман, упомянутый Василисой, об этом же говорит и не упомянутый пока Дионисий Ареопагит. Именно эта Красота, а не глянцевая, не эстетская спасет мир.
   – Здорово! – Ева звонко, всем слышно переводит стрелку внимания. Хвалит обеих ораторш, итожа совсем разные выступления как одно. Чуток успеха отнимает у Кристы и отдает Василисе. Хозяйски перераспределяет. – Ну, а поговорить, пообсуждать можно за горячим.
   Несколько человек решительно срываются с мест и опрометью на балкон. Лина, не торопясь, за ними.
   А, так они покурить вышли… Не за едой ринулись. И все-таки тянет снова постоять у перил. Высота манит…
   – Сейчас бы ружьецо в руки и – «бах-бах!»… – доносится до Лины знакомый баритон.
   Она поворачивает голову. Наш классикЭрнст Воронин с Евой.
   Откуда он взялся?
   Не было его тут, не было!
   Внутри екает, но не сильно. Даже приятно, что Эрик подтверждает свою мещанскость. У авангардного художника та же реакция, что и у ушлого адвоката… Или все мы время от времени говорим пошлости? Нет, Блок или Бердяев такого бы не ляпнули.
   Бочком, незаметно Лина выметается с балкона и в поисках объявленного деликатеса торопится в соседнюю комнату с фуршетными закусками. Но там – полуразоренные тарелки, плошки и миски. Возле каждой посудины, как в музее, – табличка персикового цвета. Теперь можно вкусить плоды Евиной фантазии, то есть прочитать названия блюд: «Салат из сорванных бретелек общества „Долой стыд“», «Обнаженный центр: куриные сердечки с арт-и-шоками»… Всякой еды еще вдоволь.
   Но обещанного горячего тут и в помине нет.
   Потоптавшись, Лина наливает себе полстакана все равно какого сока. Вроде за тем и шла. А самой стыдно, что так лажанулась в поисках новой еды. Возвращается. Разбредшиеся гости сидят и стоят уже не порожние, а с большущими белыми тарелками. Дымок поднимается над красноватым мясом в рамке из разноцветного гарнира.
   Не так и голодна, но обидно же, если не хватит на ее долю…
   – Почему не едите? – негромко спрашивает Ева, приобнимая Лину за талию. – У нас сегодня хребтовая часть теленка, которого два года воспитывали на молоке и ухаживали за ним как за сыном! – Голосом выделяет, декламирует она последнюю часть фразы. Привлекает внимание всех, не для одной Лины говорит. – Вы что, моего арт-меню не видели? – спрашивает в ответ на молчаливое недоумение. – И Гоголя подзабыли? Петр Петрович Петух потчевал Чичикова этим блюдом. Толя, сюда, сюда! – негромко, по-хозяйски твердо подзывает она незнакомого парнишку лет четырнадцати – пятнадцати.
   Уф, еда в руках. Но не накинешься же сразу…
   – Он кто? – сближающим шепотом спрашивает Лина, когда паренек уходит на кухню.
   – Сын моей Фаины, помогает ей, когда много народа. Да вы ешьте! – командует Ева и все еще остается рядом, хотя поблизости в выжидательной позе – ее муж.
   Не хочет с ним говорить? Или именно она, Лина, ее притягивает?
   Близкая… И вдруг хочется поделиться с ней сокровенным.
   – А можно я потом покажу свою серию? Вчера закончила. У вас ведь есть проектор?
   И вдруг – заминка…
   Ева подносит палец к лицу и постукивает легонько по правой ноздре. Сердится.
   Чудят успешные люди… По своей прихоти одарят хоть чем, щедро и неожиданно, а попросишь сущий пустяк, на копейку и нужно раскошелиться, – нахмурятся и откажут…
   – Это всего тринадцать фотографий, – суетливо добавляет Лина. И объясняет, тщетно пытаясь удержать позу человека предлагающего, а не просящего: – Двенадцать фигур в полный рост и одна групповая, за столом. Концепция – Тайная вечеря. Кастинг проводила почти полгода. Исподволь. Специально таскалась на тусовки, чтобы выследить подходящие лица. Еще и не все соглашались раздеться. Уговаривала…
   – Суд вас не испугал… Продолжаете кощунствовать… Ну-ну… – озадаченно комментирует Ева. – А от меня скрыли…
   – Но вы же не согласились бы снять и платье, и белье!
   – Кто знает, кто знает… Ладно, давайте, если недолго.
   Пара распоряжений, и тот же Толя, не транслируя никому недовольства хозяйки, с веселой деловитостью нажимает кнопку на пультике – опускает экран, спрятанный под потолком, настраивает ноутбук, зашторивает окна двухслойными непроницаемыми занавесками, и только тогда Лина вытягивает из-за глухого ворота серебристую флэшку на серебряной цепочке. Крепкой, с пригнанными звеньями, ни за что и никогда не цепляющейся. Валялась вместе с крестиком в деревянной шкатулке – бабкин добротный дар. Окрестила внучку-младенца, никого не оповестив. Сама стала крестной.
   Когда флэшки появились в обиходе продвинутых пользователей, Лина записала на махонький брусок все Матюшины книги, лекции, то, что сотворила сама за десять лет в искусстве, и повесила на груди.

   – Ого! – враз и громко выдыхают немногие сидящие зрители, как только на экране высвечивается первая черно-белая ню с четко видными кратерами целлюлита на бедрах и с растяжками на рожавшем животе. Голое, неотретушированное естество.
   Всякая нагота притягивает.
   На природный зов подтягиваются остальные гости, уже приступившие к разнообразному десерту с чаем-кофе.
   Следующие фотографии рассматривают в полной темноте и тишине, которая взрывается стуком чашек, одновременно поставленных на твердое, когда появляется последний кадр! Вроде спонтанных аплодисментов.
   – Браво! – сама себе шепчет Лина.
   Финальная картинка цветная: все только что увиденные женщины, теперь уже полуодетые, за длинным столом в точных позах двенадцати апостолов с Леонардовой фрески. В момент, когда Христос уже сказал ученикам: «Один из вас предаст Меня».
   Пришлось потрудиться.
   Прежде всего заучила, как «Отче наш», рассадку партисипантов. Слева направо: Варфоломей, Иаков-младший, Андрей, Петр, Иуда, Иоанн, Христос, Фома, Иаков-старший, Филипп, Матфей, Фаддей и Симон Зелот.
   Начала, конечно, с центра.
   Евангелист Иоанн, длинноволосый красавец с девически-нежным лицом, потупил глаза. Страшное предсказание повергает ученика скорее в скорбь, чем в гнев.
   По правую руку от Иоанна – Иуда. Опершись локтем о стол, он переворачивает солонку – дурная примета. Отпрянул, испугался. Судорожно протянута левая его рука, правой он конвульсивно сжимает кошелек. Нет, не со сребрениками. Просто Иуда – казначей апостольской общины.
   «Кто предатель?» – вопрошает Петр, склонившийся к Иоанну за спиной Иуды. Левая рука его тянется к Христу, правая хватается за короткий меч.
   Кроткий Андрей поставил локти на стол, словно заслоняясь развернутыми пятернями.
   Иаков Алфеев – двоюродный брат Христа, похож на него лицом, волосами и станом. Поэтому-то Иуде надо было поцеловать Христа – чтобы стражники не перепутали Иисуса с Иаковом.
   Варфоломей, крайний слева, приподнялся в недоумении. Курчавые волосы, смуглое лицо и коренастая фигура, по мнению экспертов, говорят о его египетском происхождении.
   Фома, стоящий справа от Учителя, поднимает палец – грозит предателю.
   Широкогрудый Иаков-старший склонил голову. Он в ужасе.
   Филипп прижимает руки к груди: «Я не виновен».
   Поза Матфея самая динамичная. Не на Иуду ли указывает он?
   Фаддей изумленно поворачивается к соседу Симону.
   Симон же – в правом торце стола, напротив Варфоломея – в ответ лишь разводит руками.
   Все как живые… Вот с каким мастером дерзнула потягаться…

   Снимала Лина в бывшем цехе. Экономя на всем. Знакомая галерейщица пустила в ангар на несколько часов за право побыть Иоанном. Эта толковая баба купила за бесценок заброшенный завод и тогда как раз переделывала его под галерею с клубом. Глазницы окон еще пустовали.
Чтение онлайн



[1] 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация