А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "56-я армия в боях за Ростов. Первая победа Красной армии. Октябрь-декабрь 1941" (страница 17)

   Оккупация Ростова и ее последствия

   Захват Ростова-на-Дону стал полной неожиданностью для населения города. Войска вермахта вошли в город, в котором продолжалась обычная прифронтовая жизнь, работали магазины, предприятия и учреждения, школы и больницы, связь и водопровод, театры и библиотеки. Еще осенью возникли первые тревожные признаки. Через Ростов пошел поток беженцев, эвакуировавшихся из западных районов страны, появились раненые красноармейцы и командиры, лечившиеся в госпиталях. Занятия в школах все чаще прерывались воздушными тревогами. Но и к ним вскоре привыкли, и после отбоя уроки продолжались как ни в чем не бывало[206]. К тому же налеты люфтваффе на город совершались в одно и то же время, и сама эта ритмичность бомбежек придавала впечатление будничности происходившего. Вскоре многие ростовчане вообще перестали ходить в бомбоубежища: «Сидя за столом, могли, не вставая со стульев, наклониться и спрятать голову под стол, иногда прятались под кровать»[207]. Правда, во второй половине октября, после захвата вермахтом Таганрога, вспыхнула настоящая паника, часть местных руководителей сбежала из города. Однако затем власть взяла ситуацию под контроль.
   Поэтому появление 20 ноября в Ростове солдат вермахта у многих жителей города вызвало настоящий психологический шок. Психологическое состояние значительного большинства ростовчан выразила В. А. Тихомирова: «Все время говорят, что немцы близко, мы не верим, не может быть. Ростов-на-Дону – сердце России, и вдруг немцы, никто не верил… Мой мозг не воспринимал, что могут войти фашисты. Слишком все это быстро, в июне началась война, а пять месяцев – и немцы здесь»[208]. Немецкие военнослужащие были одеты в иную, чем у красноармейцев, форму, другой была их военная техника и вооружение. Непривычно громко и отрывисто зазвучала на улицах многонационального Ростова-на-Дону немецкая речь.
   Экстремальная ситуация порождала страх перед неизвестным. В. Н. Семина (Кононыхина) всю оккупацию провела вместе с родителями и соседями в подвале построенной за три года до войны четырехэтажной школы, с хорошими перекрытиями, которые должны были спасти от бомб и снарядов: «И я помню, как шли с раскладушками, подушками, табуреточками. И просидели по сути дела всю эту неделю. Пока немцы были в Ростове, очень много людей, мы просидели в подвале. Выходили в туалет, домой побежим, еду приготовить, там мамочки бегали, потом приносили, детей кормили. Таким я помню первое присутствие немцев в Ростове»[209].
   Одним из документальных свидетельств сложной ситуации, в которой оказались не только рядовые ростовчане, но и руководители города, предприятий и учреждений, является объяснительная записка директора завода Азовхозтреста Александры Петровны Михайловой, члена ВКП(б) с 1928 г., в которой она описывала свое поведение в трагических обстоятельствах первой оккупации Ростова-на-Дону. По словам Михайловой, 20 ноября 1941 г. завод «производил нормальную работу». Около 12 часов дня она обратилась в Ленинский райком ВКП(б) и райисполком с вопросом «как быть, кругом слышна канонада», но получила стандартный ответ: «Продолжайте форсировать работу, а если будет какая опасность, Вам сообщат особо, потому не волнуйтесь, работайте спокойно».
   Однако уже через два часа ситуация кардинально изменилась: «Слышу от отдельных сотрудников и рабочих завода, что на улицах бегают вооруженные немцы, чему я не поверила и сейчас же вышла во двор завода и пошла по направлению к проходной, где при открытии двери проходной на улицу я увидела три едущих мотоцикла по улице, на которых сидели по два гитлеровских бандита, вооруженных пулеметами и другим оружием и вслед за которыми бежала группа фашистских бандитов 10–12 чел. с оружием, которые обстреливали улицу». А. П. Михайлова пыталась позвонить городским руководителям, но телефонная связь уже не работала, тогда она «организовала коммунистов на уничтожение оборудования и ценных документов завода». При этом погиб член ВКП(б) заведующий производством Тополь. Директору же «удалось переодеться в рабочий костюм и вечером того же числа укрыться в подвальном помещении местожительства Прохоровой Анны Петровны (Гороховой)», где она и пробыла до прекращения уличных боев[210].
   Даже в этих сложных условиях часть рабочих и служащих, рискуя своей жизнью, спасала имущество, оборудование и другие материальные ценности. Так, в документах Октябрьского районного промкомбината отмечалось, что «благодаря бдительности и преданности вахтера обувного цеха № 1 коммуниста Павлова, не оставлявшего цеха во время пребывания фашистов в Ростове, этот цех избегнул разграбления находящихся в нем ценностей и пострадал лишь от бомбардировки»; «находчивостью и распорядительностью заведующего транспортом Комбината т. Шулешко С. И., отдавшего лошадей на хранение по домам конюхам и возчикам, сохранилось живое поголовье транспорта Комбината»[211].
   Ночь с 20 на 21 ноября прошла для многих жителей города тревожно. Им было не до сна, все небо пылало в заревах пожаров: горели железнодорожный вокзал, главный корпус Ростовского института инженеров железнодорожного транспорта, Ростовский институт народного хозяйства, кинотеатр «Буревестник», Лендворец, и другие здания[212]. То тут, то там возникали перестрелки, слышались автоматные и пулеметные очереди, перемежавшиеся взрывами снарядов и гранат. А утром вдруг неожиданно наступила тишина[213].
   С рассвета к переправам бросились отступавшие части 56-й армии, державшие оборону на северных окраинах города. По воспоминаниям очевидцев, в этот день «по Энгельса быстрым шагом, а то и бегом, уходили по двое-трое и по одному красноармейцы и младшие командиры. Нас спрашивали, как быстрее пройти к Дону»[214]. Завязались скоротечные уличные бои, продолжавшиеся целый день и следующую ночь до утра 22 ноября. Некоторым частям и подразделениям РККА удалось прорваться к переправам. Так, около 12 часов дня 21 ноября через наплавной мост на Буденновском проспекте на левый берег Дона перешло Ростовское военно-политическое училище.
   Но после взрыва мостов путь на левый берег оказался отрезан. Части, которым не удалось прорваться к Дону, отступали в сторону Новочеркасска. Отдельным группам красноармейцев пришлось искать спасения в самом городе. Прямо на улицах они избавлялись от винтовок, амуниции, военной формы. Многих спасли местные жители, рискуя собственной жизнью и жизнью своих близких. Один боец заскочил в дом к Тихомировым: «а у нас второй этаж, маленький дом: “Дайте переодеться, переодеться бы!” Отец у меня роста небольшого, но мы все равно его взяли себе». Пришлось его сначала переодеть в белье, а красноармейскую форму выбросить. И когда в квартиру ворвались оккупанты с криками: «Партизан, партизан!», красноармейца выдали за больного тифом. Это помогло, немецкие военнослужащие, опасавшиеся эпидемий, тут же ушли: «Потом мы нашли одежду для парня этого… Мать дала ему одежду невоенную, и мы парня одели, и он ушел»[215].
   Многим уйти уже не удалось. Среди них оказались и работники Ростовского областного военкомата, располагавшегося на пересечении Пятой улицы (в настоящее время – улица Малюгиной) и переулка Доломановского. Практически все они были расстреляны на своих рабочих местах 20 ноября. Погиб и областной военком полковой комиссар Денис Денисович Малиевский.
   Как и в большинстве других оккупированных городов, приход захватчиков сопровождался настоящим грабежом самими жителями магазинов, ларьков, складов. По воспоминаниям очевидцев, растаскивали все подряд: «Тянет мужик ящик с папиросами “Беломорканал”. Встречный кричит ему: “А там ребята «Казбек» нашли”. Бросает мужик свой “Беломор” и – за “Казбеком”. Выше сортом товар». Другой еле тащил на плече мешок с мукой: «Опустить на землю не решается – не поднимешь потом. А идти дальше мочи нет. Наклоняется и отсыпает часть на землю. Шагов через полста отсыпает вновь. И так далее. Идет, а позади остаются белые кучи…»[216] По улицам вниз к Дону потекли настоящие алкогольные «ручьи» из разграбленного завода шампанских вин и взорванных винных складов. Находилось те, кто черпал кастрюлями и любой другой посудой, а то и ладонями из этих ручьев или пили вино, лежа прямо на земле. Рядом валялись уже пьяные жители.
   Вместе с жителями в этой «грабиловке» участвовали и солдаты вермахта. Так, когда 21 ноября горожане растаскивали балалайки, мандолины, гитары и баяны из музыкального магазина на углу Чехова и Энгельса, примерно во втором часу дня со стороны Кировского проспекта подъехала легковая машина с немцами на подножках: «Один немец, входя в магазин, поскольку там находилось много людей, вынул пистолет и стал стрелять вверх. Толпа стала разбегаться, но ненадолго. Видя, что немцы стали выбирать и грузить в машину музыкальные инструменты, люди стали возвращаться и забирать оставшееся»[217].
   Назначить гражданские власти в Ростове-на-Дону вследствие краткости первой оккупации захватчики не успели. Но уже к вечеру 21 ноября на домах висели приказы, в которых жителям обещали расстрел за грабеж, а также за выступление против оккупационных властей, за хранение холодного и огнестрельного оружия, за уклонение еврейского населения от регистрации и ношения желтой сионской звезды[218]. Но грабеж не прекращался. В ночь на 23 ноября налетчики даже срезали кожу с кресел в театре имени Максима Горького, сорвав запланированное там оккупантами мероприятие. На следующий день оккупанты привели свои угрозы в исполнение. Сотни арестованных жителей провели колонной по ростовским улицам, а затем расстреляли по обвинению в мародерстве[219]. К тому же с 23 ноября ударили морозы, «на улице немцы стали останавливать прохожих, снимать шапки, обувь и другие теплые вещи. Стали ходить по домам»[220].
   Впрочем, для жизни населения в оккупированном Ростове существовали и другие угрозы. Практически на следующий день после захвата города советская артиллерия открыла с левого берега Дона огонь по Ростову. Били, как и принято, «по площадям», вследствие чего под снарядами советских орудий погибали советские же мирные граждане, разрушались предприятия и жилые дома[221]. Советским орудиям отвечала немецкая батарея, расположившаяся прямо на Буденновском проспекте. По воспоминаниям Ю. Г. Щербакова, один из прилетевших из-за Дона снарядов «развалил второй этаж дома неподалеку от нас, и оторвало ногу знакомому мне мальчику. Родители его и кто-то из соседей были при этом убиты»[222].
   Стрельба продолжалась на протяжении всех восьми дней, в течение которых немецкие войска находились в Ростове. Она не была единственной неприятностью для ростовчан. В условиях оккупации жизнь заметно усложнилась, так как прекратилась подача электроэнергии и воды. Если электричество заменили коптилки, то воду пришлось носить из реки. Когда 14-летний Ю. Г. Щербаков пошел с ведром в сторону замерзшего Дона, его предупредили, что возле берега опасно ходить, так как там проходила фронтовая полоса. Тогда он отправился на приток Дона Темерник: «Хотя это далеко, и вода там грязная, но люди несли ее оттуда, и другого выхода не было»[223].
   Следует отметить, что оккупантам не удалось взять город полностью под свой контроль. Хотя партизанских отрядов, которых так опасались немцы, создать в городе не успели, в Пролетарском районе (бывшем армянском городе Нахичевани) вели боевые действия подразделения 230-го полка конвойных войск НКВД. Полк закрепился на Зеленом острове, откуда каждую ночь его бойцы переползали на правый берег Дона с разведывательными и диверсионными задачами.
   В ночь с 26 на 27 ноября по тонкому льду 1-я рота лейтенанта Левкина, 2-я рота политрука Воронкова и пулеметный взвод 230-го полка НКВД сумели скрытно пробраться в город с целью захватить плацдармы для дальнейшего наступления советских войск. Командир 1-й роты лейтенант Левкин с группой бойцов, заняв один из домов в Нахичевани, открыл огонь по противнику, но и сам подвергся сильному обстрелу из орудий и пулеметов. Когда дом был разбит, лейтенант Левкин с четырьмя бойцами перешли в небольшой подвал, из которого продолжали вести огонь. Немцы окружили подвал, бросили туда пять ручных гранат, а затем подожженную бумагу и щепки. Но лейтенант и его бойцы забросали огонь землей и песком. Несмотря на ранения, контузию, ожоги и потерю зрения командира, группа с наступлением темноты вышла из окружения.
   Пулеметный взвод старшего сержанта Г. Макаревича занял оборону в двух домах по 37-й линии. Утром 27 ноября его атаковала немецкая рота. Несмотря на превосходство противника, взвод Макаревича во взаимодействии со стрелковым отделением Анненкова, находившегося в другом доме, вступил в бой. Пулеметным огнем атакующие были уничтожены (на улице осталось до 150 трупов). Немцы подтянули два противотанковых орудия и открыли огонь по дому прямой наводкой. Но советские бойцы расстреляли прислугу, захватили орудия и сами открыли огонь по противнику, пока не закончились снаряды. Противник в третий раз атаковал взвод Макаревича, бросив взвод танков. Боеприпасы оказались на исходе, и Макаревич в ночь на 28 ноября вывел свой взвод из окружения, потеряв 1 человека убитым. В течение двух суток взвод Макаревича уничтожил более 200 солдат и офицеров противника, подбил несколько машин и мотоциклов и уничтожил два орудия. Старший сержант Макаревич за отвагу и геройство был награжден орденом Красного Знамени.
   Взвод старшины Губина вступил в бой с ротой противника и сумел ее рассеять. Губин лично уничтожил двух немецких офицеров и, когда патроны были израсходованы, использовал захваченный автомат. Понеся большие потери, взвод вышел из окружения. Старшина Губин был впоследствии награжден орденом Красной Звезды. Военком 1-го стрелкового батальона 230-го полка политрук Воронков, несмотря на ранение, с группой из 22 человек и двух станковых пулеметов с боем прорвался из окружения и вышел в расположение полка, имея четырех раненых.
   Рота лейтенанта Г. Свиридова с 14-летним ростовчанином Львом Апиковым в качестве проводника поднялась по 13-й линии и заняла оборону по улице Советской от Дома водников до площади Карла Маркса. В окружении она сражалась около полутора суток, нанеся противнику большие потери в живой силе. Рота захватила трофеи в 8 мотоциклов, 2 грузовые машины и 2 радиоприемника, имея потери в 4 убитых и 6 раненых. Связь внутри роты и с командованием полка осуществляли бойцы-смельчаки, переодевшиеся в гражданскую одежду. Младший сержант Ляликов, курсант Жданов, красноармейцы Егерев и Черных под пулеметным и орудийным огнем танков противника вывели с поля боя ряд раненых красноармейцев, пронеся их на себе 6 км. Заместитель политрука Лаенко, будучи ранен, после перевязки вернулся в свое подразделение и продолжал участвовать в бою. Группа разведчиков под командованием диспетчера полка лейтенанта Баранова перешла по льду через Дон, дерзким налетом отбила у врага захваченные им 8 тысяч патронов и доставила их в расположение полка[224].
   В отместку за своих погибших солдат и офицеров оккупанты осуществили карательные акции в отношении населения. Они выгнали из подвала горевшего Дома водников укрывавшихся там 90 человек и расстреляли их у дома № 59 на противоположном углу. Расстрелы и казни мирных жителей также производились на улице Верхнепольной, в парке имени Фрунзе и других местах. Среди погибших оказался и 16-летний Виктор Черевичкин, как и многие подростки, увлекавшийся еще до войны разведением голубей. Оккупанты застали его выпускавшим голубей у здания, где размещался немецкий штаб, и обвинили в пособничестве Красной армии. После допросов и пыток подростка расстреляли[225].
   В акте о зверствах немецких оккупантов, составленном после освобождения Ростова-на-Дону 30 ноября 1941 г. гражданами Горбовой, Козловым, Алферовой, Кобзевой, Лысенко, заверенном подписью старшего лейтенанта Букова, указывалось, что немецкие войска, как только вошли в город, «начали грабить, издеваться над мирными жителями, особенно евреями. Их убивали только за то, что они евреи. Их искали по домам, в погребах, на улицах. Только в доме на 36 линии около детского сада убили 60 жителей-евреев, а всего в нашем районе – несколько сот, в основном женщин, детей, стариков. Перед расстрелом над многими издевались, избивали, выбивали зубы, многих убивали прикладами, размозжив головы. Прямо на улице валялись куски черепов этих людей…»[226].
   В декабре о гибели мирных жителей написал печатный орган Ростовского обкома и горкома ВКП(б), областного и городского советов депутатов трудящихся – газета «Молот», издававшаяся с 26 октября под названием «На защиту Ростова»: «Кошмарную расправу творили немцы в Пролетарском районе города. Сотни мирных людей были замучены, расстреляны и сожжены фашистскими каннибалами. 36-я линия превратилась 26 ноября в улицу слез и страданий… Школьный двор фашистские мерзавцы превратили в застенок, где расстреливали мирных людей… Немецкие оккупанты убили несколько тысяч человек жителей Ростова-на-Дону. У убитых выломаны зубы, раздроблены головы, куски черепов валяются отдельно…»[227]

   Публичные казни горожан оставили крайне негативное впечатление и в памяти самих ростовчан: «Отец, я помню, запер нас на ключ с братом и маму просил не выходить тоже и пошел туда. Вот я почему-то помню, отец пришел, на нем лица не было, и он почему-то вот так бросился на кровать и вот рыдал. И мама никакими средствами не могла его успокоить. Так он рыдал, он увидел эти тысячи расстрелянных людей»[228].
   Таким образом, захват вермахтом Ростова-на-Дону в ноябре 1941 г. существенно отличался от немецкой оккупации города в мае – ноябре 1918 г. Тогда немецкие военнослужащие запомнились местным жителям, напротив, своим доброжелательным отношением, особенно на фоне погромов, осуществлявшихся их собственными соотечественниками в условиях Гражданской войны. Но в 1941 г. в Ростов вступила совершенно другая германская армия, воспитанная на нацистской идеологии, представлявшей советских людей «унтерменшами».
   Впрочем, расистские принципы разделяли не все солдаты и офицеры вермахта. В памяти очевидцев сохранились и примеры доброжелательного отношения немецких военнослужащих к жителям. Так, на квартире матери Г. Ф. Токаревой «стоял немец-врач, мединститут же напротив, ну такой человек, положительный, врач». На Рождество матери он «преподнес коробочку такую конфет и елочку». И так «тронул ее. Занимал одну комнату, не обижал мать»[229]. А Т. Н. Щербаковой другой немецкий офицер передал письмо от ее сестры из Таганрога, где его часть располагалась до захвата Ростова-на-Дону. Разумеется, после его ухода «были слезы и упреки в адрес тети Ани за избранный ею способ связи, хотя, конечно, узнать, что в Таганроге все наши пока живы и здоровы, было очень ценно»[230].
   По разным причинам, среди которых и страх за свою жизнь, и ненависть к советской власти, и корыстные мотивы, часть горожан пошла на сотрудничество с противником. После освобождения многие за это были арестованы и привлечены к юридической ответственности. В частности, в оперативно-разведывательных сводках войск НКВД сообщалось об аресте А. Е. Кирпичева, 1893 года рождения, который «до прихода немцев в Ростов систематически среди местных жителей занимался восхвалением немецкой армии и гитлеровских порядков, клеветал на Красную Армию и ее мощь, а с приходом оккупантов в город Ростов организовал им встречу, а впоследствии немцами был назначен старостой поселка. Будучи старостой, водил немецких офицеров по квартирам и магазинам в целях ограбления ценных вещей». М. И. Мекели – жена бывшего белого офицера, эмигрировавшего за границу, с приходом оккупантов «вокруг себя сгруппировала подобный ей антисовэлемент, и по ее предложению была устроена вечеринка для немецких офицеров, с коими впоследствии она была связана и сообщала им данные о местах укрытия советско-партийного актива». В доме Э. М. Вега, 1919 года рождения, «по ее личной инициативе производилась пошивка теплого белья для немецких офицеров». Е. Н. Богатырева, 1919 года рождения, предложила оккупантам «свои услуги по сбору теплых материалов для пошивки белья, а также по поручению немецкого офицера выявляла дома, в коих скрывались остающиеся в окружении красноармейцы. За услуги немецкие офицеры выдавали ей ограбленные ими вещи из советских магазинов»[231].
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 [17] 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29

Навигация по сайту


Читательские рекомендации

Информация