А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "У края темных вод" (страница 14)

   – Чужими руками, – сказал он, – но все-таки я убил человека. Я украл ружье у соседа. Я был мальчишкой, ружьецо было плохонькое, но все же это кража, а меня видели поблизости от его дома. Меня допросили. Я свалил вину на цветного паренька, моего приятеля. Мы росли вместе, удили рыбу в реке, играли. Забирались на раскидистый дуб над рекой и прыгали с ветки в воду.
   Тем же самым занимались всю жизнь и мы с Джинкс, Терри и Мэй Линн. Как странно – проповедник был когда-то мальчишкой, вроде нас, и так же, как мы, забавлялся и играл.
   – Однажды после дождя вода сильно поднялась, – продолжал преподобный Джой. – Я спрыгнул, течение подхватило меня, я не мог с ним справиться. Джарен – так его звали – спрыгнул следом за мной, схватил меня, удержал на поверхности. Мы оба чуть не захлебнулись, но он продержался достаточно долго после того, как я отключился, чтобы вытащить меня из реки. Из этой самой реки, из Сабина. Спас мне жизнь. Тогда я сказал ему, что я навеки его должник, я обязан ему жизнью и буду всегда стоять за него, что бы ни случилось. А потом стряслась эта история с ружьем.
   Я видел, как старик прислонил ружье к крыльцу, я проходил мимо к берегу, к тому месту, где встречался с Джареном, чтобы вместе порыбачить. Не могу объяснить, что на меня нашло, словно сам дьявол мной овладел, и я подумал, что нет ничего проще, как подойти, взять ружье и удрать прежде, чем хозяин заметит пропажу И я так и сделал: отнес его домой и спрятал в хлеву.
   Беда в том, что пропажу старик заметил сразу же, и наутро шериф постучал в дверь нашего дома. Старик видел меня на дороге и сказал об этом шерифу. Шериф спросил, я ли украл ружье. Я отперся. Сказал, что я не вор, но я, дескать, видел на той же дороге Джарена, а за ним такие дела водятся. Я солгал. Струсил, как почуял, что закон готов вцепиться мне в глотку. Мужчины пошли и взяли Джарена. Хотя ружье у него не нашли, кровь у них уже закипела. Если б это был я, даже если бы у меня отыскали покражу, в худшем случае меня ждали суд и тюрьма. Но Джарен был цветным, и его затравили, как дикого зверя. Отвели его в лес и там кастрировали, потом приковали к пню, вымазали с ног до головы в дегте и подожгли. Я слышал, как они хвастали этим у магазина. Смаковали, как долго он мучился, как громко орал, как воняло горелое мясо. Их прямо-таки распирало от гордости за свой подвиг.
   Я пошел на то место, где они сожгли его. Отыскать это место было нетрудно, запах паленого мяса я почуял издали, задолго до того, как увидел, что осталось от Джарена, – черный остов, торчащие белые кости. Кроме огня тут и животные постарались. Я хотел похоронить его, и заступ с собой взял, но не смог. Не мог к нему прикоснуться, не мог оставаться там. Убежал глубже в лес, упал на землю и уснул. Провалился в сон. Разбудил меня какой-то шум. Я выглянул в просвет между деревьев и увидел телегу, запряженную двумя мулами. На телеге ехали двое, мужчина и женщина, я сразу узнал их, я не раз ужинал за их столом. То были родители Джарена. Его мама все время плакала и кричала, грозя кулаками небу. Отец сошел с телеги, расстелил на земле одеяло, освободил тело от цепи и выложил его на одеяло, потом подоткнул края, закатал в одеяло то, что осталось от Джарена, поднял и перенес тот сверток в телегу. Он весь вымазался в золе и угле от сгоревшего тела сына.
   Мама Джарена села в телегу рядом с сыном, отец щелкнул языком, погоняя мулов, и они уехали, но я еще долго слышал крики и плач женщины. Мне стало плохо, меня вывернуло наизнанку, и когда я поднялся, то едва передвигал ноги. Я сходил в хлев, достал ружье и хотел было пойти и признаться, что это я украл, но потом сказал себе: какой теперь в этом смысл? Джарен мертв, его не вернешь. Меня посадят. Я снова струсил. Отнес ружье к реке, к тому самому дубу, под которым Джарен спас меня, когда я тонул, и бросил в воду. О том, что на самом деле я – вор, я никому не сказал, даже когда слышал, как мужчины вновь и вновь вспоминают про эту расправу над ниггером, мол, проучили они воришку раз навсегда. Джарена они за человека не считали. Кастрировать его – все равно что борова охолостить, сжечь заживо – все равно что сжечь пень. Он был для них животным или бездушной вещью. До сего дня я никому не рассказывал правду. Однажды, когда воспоминание о том дне терзало меня, точно выходец с того света, я уговорил себя, что Господь ведет меня к покаянию и призывает нести людям его слово. А теперь я думаю, со мной говорил не Господь, а только больная совесть.
   – О, Джек!
   – Вот именно: «О, Джек!»
   – Сколько лет тебе было?
   – Тринадцать, но при чем тут возраст? Я все понимал. Я предал его, свалил на него вину, чтобы самому уйти от наказания. Его-то они не допрашивали, не искали у него ружье. Сразу увели его, пытали и убили. Я часто думал, сказали они ему, что донес на него я, или он этого так и не узнал.
   – Бедный ты, бедный! – вздохнула мама.
   – Господи, с какой стати ты меня жалеешь? Я из подонков земли. У меня на руках кровь, а я смываю ее проповедями. Теперь-то я знаю, что и призвания у меня никакого не было. Я сам себя призвал. И я сам такой же, как те мужчины, ничем не лучше. Эта чернокожая девочка, Джинкс, – она и умна, и добра, и я возомнил, что искуплю злое дело благим, спасу ее душу, чтобы она не попала в ад. Это я попаду в ад. Это мне место рядом с Сатаной.
   Тут-то я и поняла, что преподобный Джой несколько смущался присутствия Джинкс не потому, что в глубине души был расистом, а потому, что повсюду таскал за собой бремя вины – тяжелое, словно туго набитый мешок, – и Джинкс напоминала ему о Джарене.
   Блеяли лягушки. Что-то плеснуло в воде.
   – Я рассказала тебе о моих грехах, – сказала мама. – Я тоже запятнана.
   – Ты не сделала ничего плохого. Ты ушла от мужа, который тебя бил, и отправилась со своим ребенком вниз по реке. Но мой грех тяжел, как мир, и чернее самой темной тени в аду!
   Мрачные слова, тем более из уст священника, и звучали они точно из книги, а меня точно кулаком в лоб стукнули. По сравнению с ним мама или мои друзья были еще вполне ничего, если у греха есть своя шкала и мера. Но вот что меня напугало – думаю, именно такая мысль и приводит многих людей к Богу, – внезапно я подумала: а что, если нет никакой меры, если все решать только нам? И не важно, что ты натворил, лишь бы не попасться, или учись как-то примиряться с собой и со своими поступками. Это было что-то вроде откровения.
   От одной мысли мне стало холодно, и пусто внутри, и одиноко.
   – Ты был еще ребенком, – утешала мама преподобного Джоя. – Ты был ребенком, и ты поступил плохо: украл и солгал, но ты был еще так юн и напуган. Это не попытка оправдать тебя, но это надо принять во внимание.
   – На мой слух звучит скорее как попытка оправдаться, – вздохнул он. – Я сотворил зло.
   – Если так, ты показал пример того, как очищаются грехи. Ты спасен, Джек. Ты спасал чужие души. Ты ведь был крещен, а значит – искуплен. Ты стал хорошим проповедником.
   – Хорош я как проповедник или плох, с этим покончено. Здесь мне больше нечего делать. Я не вправе просить, но все же осмелюсь: не позволите ли присоединиться к вам? Уйти отсюда, плыть вместе вниз по течению? Не знаю куда, но прочь отсюда. Вы возьмете меня с собой?
   – Думаю, решать детям, – сказала мама. – Надо их спросить. По правде говоря, я и сама еще не знаю, что буду делать потом. Но сначала я поплыву вниз по реке.
   – А твоя первая любовь? Тот человек в Глейдуотере?
   – Не знаю, – сказала мама. – Это было давно. Воспоминание о нем, о том, что было между нами, вытащило меня из постели и привело на этот плот, но теперь я сомневаюсь, стоит ли раскапывать прошлое, как старую могилу, – как бы не завоняло.
   Об этом я не задумывалась. Не прикидывала такой вариант: а что, если мама и Брайан встретятся, но ничего не вернется, не станет, как было семнадцать лет назад, и не выйдет из нас счастливой семейки. Еще одно откровение, и оно понравилось мне ничуть не больше первого. Пожалуй, я бы все-таки предпочла наивность и невинность.
   – Ты расскажешь детям о том, что я сделал? – спросил он. – Или я должен рассказать?
   – Не стоит, – сказала мама. – Может быть, как-нибудь потом, если тебе нужно выговориться. Но ни ты, ни я не в силах вернуть прошлое. Нам до конца нести каждому свой терновый венец. Сколько ни говори, а от этого венца не избавимся.
   – В моем шипы острее, – сказал он, – но так и должно быть. Воспоминания замучили меня до полусмерти, и я хотел, чтобы вы все узнали. Мне стало лучше оттого, что я рассказал. То, о чем я рассказал, от этого не стало лучше, но теперь мне легче жить с этим. Надеюсь, это не потому, что я возложил часть бремени на тебя?
   – Нетяжкое бремя, – сказала мама.
   – Спасибо, Хелен! От всей души спасибо. Отправимся в путь завтра? Я должен покинуть церковь. Не придется писать письмо с прошением об отставке – достаточно попросту уйти. Что толку читать проповеди перед пустыми скамьями? И дом я тоже оставлю. Дом предназначен для проповедника, а я больше не проповедник.
   – Вот и хорошо, – сказала мама. – Завтра с утра перенесем вещи на плот и отплывем.
   Я увидела, как мама обеими руками обхватила голову проповедника и два силуэта слились в один. Мама поцеловала его. Нет, я прежде совсем не знала свою маму.
   Они продолжали о чем-то негромко говорить, держась за руки, преподобный Джек Джой малость всплакнул. Мама обняла его, они тесно прижались друг к другу и снова поцеловались, на этот раз по-настоящему, как Джинкс это определяет, «взасос».
   Смотреть на это дело мне не хотелось, так что я поднялась и побрела обратно к дому, на свое одеяло. Прилегла и стала думать о Джарене, о том, как он умирал, горел заживо, прикованный к пню, и все из-за чужой лжи. Думала я и о маме, о том, что она куда более живая и настоящая, чем мне казалось, и о том, как она целуется на плоту с преподобным, а может быть, и не только целуется. Ни избавиться от этих мыслей, ни разобраться в них.
   Прошло какое-то время, и дверь отворилась. На пороге я увидела мамин силуэт, а за ней, высоко в небе, сверкали зарницы. Еще я увидела за ее спиной преподобного Джоя, который брел к своей машине. Мама прикрыла дверь и бесшумно двинулась к себе в спальню.
   И я тут же заснула, будто забыла обо всем, что меня тревожило.
   Вскоре меня разбудил деревянный треск. Я подскочила, как и все, кто был в доме: под очередным ударом дверь сорвало с петель, и на пороге показались две фигуры в шляпах. От них даже издали разило потом и выпивкой. Один из них держал в руках фонарь, широкий луч пронизал комнату и ударил мне прямо в лицо, ослепляя. Джинкс пошевелилась и что-то пробормотала в изумлении, и один из пришельцев пнул ее ногой так сильно, что она распласталась на полу без движения. Лишь слегка подергивалась – значит, хотя бы жива.
   Мама вбежала в спальню, и тот же мужчина шагнул ей навстречу. Резкий взмах – и мама, вскрикнув, тоже рухнула на пол.
   – Прекратите, черт побери! – заорала я, вскакивая на ноги.
   – Как всегда, сама любезность, – произнес знакомый голос. – Быстро села, пока я и тебе не врезал, Сью Эллен!
   Луч, светивший мне в глаза, заметался по комнате. Я невольно следила за ним глазами. Луч коснулся одеяла, где тихо сидел Терри.
   – А вот и педик, – сказал первый голос.
   – А чертов проповедник где? – откликнулся второй, и его я тоже узнала.
   Они сделали еще несколько шагов в глубь комнаты, обнаружили лампу и зажгли ее от фонаря. Зажигал одноглазый констебль Сай, а дружка его, того, кто пнул Джинкс и ударил маму, я еще недавно звала «дядя Джин».
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 [14] 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация