А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Дж.Д. Сэлинджер. Идя через рожь" (страница 6)

   Глава 3
   На перепутье

   После того как 7 декабря 1941 года японская авиация разбомбила Пёрл-Харбор, США вступили во Вторую мировую войну. Одиннадцатого декабря, сидя за столом у себя дома на Парк-авеню, Сэлинджер переживал невозможность делом подтвердить охвативший его патриотический порыв. Тысячи американцев устремились на призывные участки, но для него дорога туда была закрыта. Он сетовал в письме к Уиту Бернетту, что из-за присвоенной ему военными врачами категории 1-B он испытывал чувство бессилия, горечь которого отчасти смягчалась ожиданием следующего номера журнала «Нью-Йоркер» с рассказом «Небольшой бунт на Мэдисон-авеню»[60].
   Двумя днями позже правительство Соединенных Штатов реквизировало для военных нужд лайнер «Кунгсхольм». Когда роскошное круизное судно переоборудовали в военно-транспортный корабль, изящная мебель была безжалостно извлечена из кают и выгружена на причал. Сходная судьба постигла и дорогой сердцу Сэлинджера рассказ: учитывая настроения, царившие в стране после бомбардировки Пёрл-Харбора, редакция «Нью-Йоркера» решила на неопределенное время отложить его публикацию. В журнале рассудили, что американцы больше не горят желанием читать о богатеньких нытиках.
   Отказ «Нью-Йоркера» печатать «Небольшой бунт» очень огорчил Сэлинджера. Но рук писатель не опустил и тут же распорядился, чтобы Дороти Олдинг отправила в журнал «Стори» рассказ «Затянувшийся дебют Лоис Тэггетт». А вслед за тем отослал в отвергнувший его «Нью-Йоркер» новую вещь «про одного жирдяя и его сестер»[61]. Это, видимо, был рассказ «Никто не целует Рейли», упоминаемый Сэлинджером в письме к Уиту Бернетту от 2 января.
   В «Нью-Йоркере» (как впоследствии в «Стори») рассказ не взяли. Возвращая рукопись, редактор «Нью-Йоркера» Уильям Максуэлл написал Гарольду Оберу о том, что если в журнале и ждут новых рукописей Сэлинджера, то только с Холденом Колфилдом в качестве главного героя. Кроме того, заметил Максуэлл, «мы скорее сработаемся с Сэлинджером, если он будет меньше упражняться в остроумии»[62].
   Несмотря на отказы, Сэлинджер решительнее чем когда-либо был настроен проложить себе путь на страницы «Нью-Йоркера». Он послушно учел пожелания редакции и послал в журнал продолжение «Небольшого бунта на Мэдисон-авеню» – рассказ, озаглавленный «Холден в автобусе»[63]. Рукопись рассказа снова была отвергнута – на сей раз с той мотивацией, что «Холден не чувствует меры и не умеет вовремя замолчать»[64].
   Джерри оказался в двусмысленной ситуации и имел все основания опасаться, что это плохо скажется на отношении к нему Уны О’Нил. Война затмила собой все остальные новости и темы для разговора. Создатели радиопередач, фильмов, авторы газетных и журнальных очерков всеми силами поднимали боевой дух американцев. Почти все знакомые Сэлинджеру мужчины поступили на военную службу, а он сам, крепкий двадцатитрехлетний парень, отсиживался под крылышком у родителей, избавленный пустяковым недомоганием от необходимости отдать долг родине. Положение усугублялось и полным отсутствием профессиональных успехов – он успел раззвонить по городу о скорой публикации «Небольшого бунта», а «Нью-Йоркер» тем временем и не думал его печатать.
   Сэлинджеру пришел в голову единственный выход из положения – обратиться за помощью к основателю военного училища Вэлли-Фордж полковнику Милтону Дж. Бейкеру[65]. Но, как оказалось, настоящей нужды в этом обращении не было – военные понизили требования к здоровью призывников, что автоматически сделало Джерри годным к воинской службе. В апреле 1942 года он получил повестку из призывной комиссии.
   Заполняя призывную анкету, он от души позабавился. На вопрос о своей гражданской профессии написал «стругальщик досок для железнодорожных вагонов», а в графе образование – «неполное среднее»[66]. Попортив кровь членам призывной комиссии, в армию он тем не менее шел с большим облегчением.
   Однако, по мере того как Сэлинджер осознавал, что ему на самом деле придется покинуть дом, взять в руки оружие и бросить при этом литературные занятия, его отношение к службе делалось менее однозначным. Когда он в первый раз пытался записаться на армейскую службу, им двигала общая неудовлетворенность жизнью. После Пёрл-Харбора Джерри в значительной степени руководствовался соображениями патриотизма. Но, видя, как тяжело родители переживают его скорый отъезд на войну, он засомневался: настолько ли долг перед страной важнее долга перед родителями?
   То есть не сказать, чтобы Сэлинджер рвался в армию, позабыв обо всем на свете. По-видимому, он не без удивления обнаружил, что связан с семьей и домом неожиданно крепкими узами.
   Кроме того, Сэлинджер явно боялся уже больше никогда не вернуться к жизни, которую покидал. Не в том смысле, что его могут убить, – ему было страшно, что война уничтожит домашний, полный скромного обаяния мир. Уже в те годы какой-то частью своего существа Сэлинджер ощущал, что мир стремительно теряет чистоту и невинность.
   Анализу собственных смешанных чувств, вызванных уходом в армию и расставанием с домом, Сэлинджер посвятил рассказ «Последний и лучший из Питер Пэнов». В этом же рассказе впервые возникает семья Холдена Колфилда – литературное отражение семьи самого Сэлинджера. «Последний и лучший из Питер Пэнов» так никогда не увидел свет. Его рукопись хранится в архиве издательства «Стори пресс», в 1965 году переданном библиотеке Принстонского университета.
   «Последний и лучший из Питер Пэнов» – очень личное произведение, посвященное взаимоотношениям Сэлинджера с самым близким ему человеком – с матерью. В его творчестве нет больше ни одной вещи, в которой бы столько места было уделено сильному характеру Мириам Сэлинджер, ее стремлению опекать сына и его неоднозначному к этому отношению.
   В рассказе автор полностью ассоциирует себя с рассказчиком – старшим братом Холдена Винсентом Колфилдом. Сам Холден в «Последнем и лучшем из Питер Пэнов» «живьем» не появляется, а только упоминается другими персонажами. Центральная часть рассказа – диалог между Винсентом и его матерью, Мэри Мориарити. Винсент обнаружил, что мать (в тексте упоминаются ее огненно-рыжие волосы) перехватила и спрятала в ящике с посудой анкету из призывной комиссии. Он набрасывается на нее с упреками, и между ними разгорается спор, идти или не идти Винсенту в армию.
   Мать доказывает, что в армии ему делать нечего. Убеждая сына, что не стоит менять радости домашней жизни на полную опасности армейскую службу, Мэри показывает на младшую сестру Фиби, играющую на лужайке под окном в новеньком синем пальтишке. Винсента пронзает всепоглощающая нежность к сестре, а когда у него наконец получается отвести от нее взгляд, мать напоминает о смерти младшего брата Кеннета, в которой Винсент чувствует себя виноватым. Матери тяжело затрагивать эту тему, но ради того, чтобы убедить сына, она делает это. «Сначала ей явно было малость не по себе, но потом она, как всегда, бросилась с головой в омут», – говорит Винсент. Разговор завершается тем, что он обвиняет мать в нескольких случаях невольного лицемерия: когда она спрашивала у слепого человека, который час, или в другой раз просила калеку подстраховать ребенка, спускающегося с крутого утеса. Винсент поднимается к себе в комнату, осознав, по-видимому, почему мать, потерявшая одного сына, не хочет лишаться второго. Про себя он называет Мэри «последним и лучшим из Питер Пэнов», потому что она думает не о продлении своей молодости, как Питер Пэн, а о продлении жизни своих детей. Винсент отказывается разбираться в собственных спутанных чувствах, но читателю, однако, ясно, что на войну он пойдет. В последующих рассказах колфилдовского цикла Винсент станет воплощением эмоциональной закрытости и неизбывного страдания.

   Двадцать седьмого апреля 1942 года рядовой Джером Дэвид Сэлинджер, личный номер 32325200, прибыл для прохождения действительной службы на военную базу Форт-Дикс, штат Нью-Джерси. В Форт-Диксе он сразу получил назначение в роту «А» 1-го батальона войск связи, расквартированного на базе Форт-Монмаут на побережье все того же Нью-Джерси.
   Функции тогдашних американских войск связи были исключительно широки: от совершенствования радаров до обеспечения работы голубиной почты. В солдатах и офицерах этих войск более всего ценилась техническая смекалка, которой катастрофически не хватало новомобилизованному рядовому. Зато база Форт-Монмаут идеально подходила Сэлинджеру своим месторасположением: во время увольнительных ему было близко добираться до дома или до городка Пойнт-Плезант, где жила с матерью Уна О’Нил.
   Военную базу Форт-Монмаут окружали болотистые низины, ручьи и перелески – эта пересеченная местность хорошо подходила для физической и тактической подготовки личного состава. Когда на базе появился Сэлинджер, та в связи со вступлением Америки в войну активно расширялась, повсюду шло строительство. На базу непрерывно прибывали новые партии новобранцев, а сформированные здесь команды отбывали к другим местам прохождения службы, отчего в Форт-Монмауте царил с трудом контролируемый хаос. Новые капитальные казармы для свежего пополнения только еще строились, поэтому Сэлинджера определили на жительство в огромную палатку – десятки таких палаток окружали центральный плац. Его соседи, выходцы из самых разных уголков Соединенных Штатов, «постоянно поедали апельсины и слушали викторины по радио», отчего, жаловался Сэлинджер, писать в палатке не было никакой возможности[67].
   Современному читателю трудно поверить, что в армии Сэлинджер чувствовал себя более или менее нормально. Ведь с его бунтарством, отягощенным изрядной долей столичного высокомерия, по идее трудно было прижиться в казармах. Самим своим устройством армейская жизнь, казалось бы, никак не подходила молодому писателю, индивидуалисту и любителю одиночества. Сэлинджеру, однако, не чужда была тяга к порядку – черта, которая развилась у него из стремления находить смысл в случайных на первый взгляд явлениях. Несмотря на репутацию юноши несобранного и расслабленного, благодаря литературным занятиям он выработал в себе умение настойчиво идти к поставленной цели – в армии это умение оказалось ему полезным.
   Армейская служба наложила заметный отпечаток на литературное творчество Сэлинджера. Среди фермеров с махрового Юга и обитателей трущобных городских кварталов он волей-неволей должен был приспосабливаться к новому окружению. Сэлинджер заводил все больше знакомств, и каждое в чем-то меняло его представление о людях в целом – это затем отразилось и в его книгах. Как бывшему курсанту Вэлли-Фордж, адаптироваться к военным порядкам ему было проще, чем большинству сослуживцев, с которыми у него завязывались приятельские отношения, совершенно невозможные в гражданской жизни.
   Вскоре после перевода в Форт-Монмаут Сэлинджер сказал Уиту Бернетту, что он даже рад сделать небольшой перерыв в писательской работе, хотя порой «ужасно тоскует по своей маленькой пишущей машинке». До конца 1942 года Сэлинджер практически ничего не писал. Вместо литературных занятий он немало сил и времени посвятил попыткам получить офицерское звание.
   С учетом полученного в Вэлли-Фордж военного образования и подготовки в Учебном корпусе офицеров запаса Джерри полагал, что службу ему следует проходить не в рядовых, а офицером. В июне он подал рапорт с просьбой о зачислении на курсы подготовки офицерского состава, для верности заручившись рекомендательными письмами от Уита Бернетта и начальника училища Вэлли-Фордж полковника Милтона Бейкера.
   Бейкер дал ему превосходную характеристику: «По-моему, он обладает всеми качествами, необходимыми для того, чтобы из него получился первоклассный армейский офицер. Рядового Сэлинджера отличают приятный характер, острый ум, незаурядная физическая подготовка, он исполнителен и в высшей степени надежен… Уверен, что он с честью послужит родине»[68].
   Бернетт был осторожнее в выражениях: «Я знаком с Джерри Сэлинджером, который учился у меня в Колумбийском университете, на протяжении трех лет и знаю его как человека, наделенного богатым воображением и незаурядным умом, способного быстро принимать решения. Он умеет отвечать за свои поступки и, твердо вознамерившись это сделать, может стать хорошим офицером»[69].
   Сэлинджер если и заметил некоторую двусмысленность последней фразы, то виду не показал. Возможно, он понимал: старший друг и опытный редактор таким образом давал понять: ему не хотелось бы, чтобы Джерри бросил литературные занятия. Одновременно с осторожной рекомендацией для курсов подготовки офицерского состава Бернетт послал Сэлинджеру письмо, в котором сообщал, что он прочитал «Затянувшийся дебют Лоис Тэггетт» и вещь эта ему очень понравилась.
   Рассказ про Лоис Тэггетт был запланирован к публикации в журнале «Стори», что не могло не порадовать Джерри. Бернетта тем временем обрадовало известие, что Сэлинджера не приняли на офицерские курсы. Вины в этом Бернетта Джерри или не видел, или вслух не признавал. Двенадцатого июля он поблагодарил его «за письма, добрые отзывы и все вообще бернеттовские проявления», закончив письмо сообщением о том, что его зачислили в военно-авиационную школу. Отныне Сэлинджер должен был попрощаться с Нью-Джерси, с выходными дома на Парк-авеню и с визитами в «Стори пресс».
   В конце лета Сэлинджер погрузился в железнодорожный эшелон, отправлявшийся на юг. Проехав тысячу миль, в городе Уэйкросс, штат Джорджия, он пересел в другой поезд. Тот следовал уже не на юг, а на запад и в конце концов доставил Сэлинджера с товарищами на военно-воздушную базу у города Бейнбридж на самом юго-западе Джорджии. Там ему предстояло провести следующие девять месяцев своей жизни.
   Бейнбридж во многом был похож на Форт-Монмаут, но только жизнь здесь шла под аккомпанемент не строительного шума, а рева авиационных двигателей. Над базой возвышались несколько громадных водонапорных башен. Деревянные казармы успели изрядно обветшать. Крыши были покрыты рубероидом – на солнцепеке он становился липким и служил отличной ловушкой для москитов. Вокруг базы простирались болота, но, несмотря на это, в воздухе постоянно висела раскаленная пыль, из-за которой трудно было дышать. Военнослужащие спасались от нее, переправляясь через реку в собственно Бейнбридж, центр округа Декейтер.
   Из достопримечательностей этот сонный городок мог похвастаться разве что центральной площадью с украшенным башней зданием суда и памятником солдатам Конфедерации. Возможно, случайного проезжего Бейнбридж и мог очаровать застывшим духом давно минувших времен, но Сэлинджеру он казался местом ссылки, своего рода островом Святой Елены. Несколько десятилетий спустя в ответ на просьбу поделиться воспоминаниями об этом месте он отделался шутливым: «Бейнбридж – это вам не совсем Тара»[70].
   В письме к Бернетту Сэлинджер жаловался, что для Фолкнера или Колдуэлла пребывание на базе «могло бы стать литературным пикником», но самому ему, закоренелому горожанину, хотелось как можно скорее оттуда выбраться. Впервые в жизни Сэлинджера начала одолевать тоска по дому, всей душой он стремился «очутиться на тысячу миль севернее».
   При всем при том строгий распорядок дня, как некогда в Вэлли-Фордж, оставлял ему достаточно времени для творчества – в Бейнбридже Сэлинджер довольно много писал. Вдобавок, проводя долгое время в окружении одних и тех же людей, он имел возможность внимательнее присмотреться к ним, постараться проникнуть в психологию каждого – это потом отразится в его произведениях.
   В Бейнбридже базировалась Школа младших авиационных специалистов ВВС США. Сэлинджер был назначен в нее в качестве инструктора. Назначение явилось для него большой неожиданностью – ему, человеку далекому от техники, предстояло учить новобранцев ремонту и обслуживанию самолетов.
   Целыми днями Сэлинджер был занят по службе, а по ночам писал. Перемена обстановки и общение с сослуживцами из самых разных слоев общества и уголков страны сказывались на его отношении к собственному творчеству. Так, после долгожданной публикации «Затянувшегося дебюта Лоис Тэггетт» в номере «Стори» за сентябрь – октябрь он заявил, что теперь находит эту вещь «скучной»[71].
   Бернетт приветствовал возвращение Сэлинджера к литературным занятиям, но опасался, что в армейских условиях застопорится работа над романом. Он даже несколько раз обращался к Дороти Олдинг, литературному агенту Сэлинджера, с просьбой «расспросить его насчет той книги». «Я очень заинтересован в том, чтобы Сэлинджер засел за роман, – писал Бернетт, – если, конечно, у него есть на это время»[72].
   Оба они, Бернетт и Олдинг, надеялись, что Сэлинджер продолжает писать книгу о Холдене Колфилде, но порадовать их ему было нечем. Ближе к концу 1942 года он сообщал в письме, что занятость на службе, хотя и позволяет время от времени браться за перо, не оставляет возможности писать роман – которым он, возможно, займется в будущем, если у него вдруг образуется больше свободного времени[73]. На самом же деле с самого приезда в Бейнбридж он писал много и постоянно – жалуясь Бернетту и Олдинг на занятость, Сэлинджер работал по меньшей мере над четырьмя рассказами одновременно.
   В сентябре, тоскуя по дому, Джерри много думал об Уне О’Нил и засыпал ее любовными письмами. Уже в первом он писал Уне, что только сейчас понял, насколько сильно любит ее и как ему ее теперь не хватает. Чуть ли не каждый день он посылал ей по эпистолярной новелле, нежной и остроумной; некоторые из них занимали по пятнадцать страниц. Письма Сэлинджера льстили самолюбию Уны, она с удовольствием показывала их своим подругам Кэрол Маркус и Глории Вандербильт. Из писем Сэлинджера девушки заключили, что у «этого Униного Джерри» раздвоение личности: с одной стороны, он страшно сентиментален, а с другой – ужасный нахал.
   Реакция подруг Уны на эти письма нашла отражение в неоконченном романе Трумэна Капоте «Услышанные молитвы». В нем, в частности, Капоте приводит известное ему по слухам высказывание Кэрол Маркус о том, что «в этих любовных не то письмах, не то эссе очень много нежности, даже больше, чем у Господа. А это как-то слишком чересчур». Впрочем, Сэлинджера мнение Кэрол и Глории не слишком интересовало, поскольку он считал их девицами недалекими.
   Тем временем из-за писем Сэлинджера (и собственной ее глупости) у Кэрол Маркус чуть было не разрушилась помолвка. Кэрол была помолвлена с Уильямом Сарояном, одним из любимых писателей Сэлинджера. Сарояна тоже призвали в армию, и единственной формой отношений, которые могла поддерживать с ним Кэрол, была переписка. Переписываться со знаменитым писателем ей было непросто. Но она скоро нашла выход: «Я сказала Уне, что боюсь, как бы Билл не решил по моим письмам, что я полная идиотка, и не передумал на мне жениться. Тогда она предложила выбирать эффектные места из писем, которые ей писал Джерри, чтобы я могла их вставлять, как мои собственные, в письма к Биллу»[74]. Когда им удалось наконец встретиться, Сароян обескуражил Кэрол заявлением, что не уверен, стоит ли им жениться: уж больно много было в ее письмах «бойкой пошлятины». Но тут Кэрол искренне повинилась в плагиате, получила прощение и в феврале 1943 года вышла за Уильяма Сарояна[75].
   Сэлинджер хотел поскорее напомнить о себе публике. Поэтому один из рассказов, над которыми он работал в Бейнбридже, представлял собой смесь уже однажды испытанных приемов – они должны были наверняка прийтись ко двору в «Кольерс», оплоте того самого дурного вкуса, на засилье которого он еще недавно так горько сетовал. Его расчет оправдался: 12 декабря 1942 года журнал «Кольерс» поместил на своих страницах рассказ «Неофициальный рапорт об одном пехотинце».
   «Неофициальный рапорт» – вещь откровенно коммерческая, скроенная абсолютно по тем же нехитрым лекалам, что и самый до сих пор успешный рассказ Сэлинджера «Виноват, исправлюсь». Неудивительно, что оба рассказа были опубликованы в «Кольерс» – Сэлинджер постепенно научился понимать, что какому изданию стоит предлагать. Как и «Виноват, исправлюсь», «Неофициальный рапорт» предсказуемым образом завершается неожиданным финалом в духе О. Генри и также полон патриотизма и любви к армии.
   Несмотря на большое сходство, «Виноват, исправлюсь» и «Неофициальный рапорт об одном пехотинце» занимают далеко не равнозначное место в писательской карьере Сэлинджера. Появление первого в июльском номере журнала «Кольерс» за 1941 год молодой автор воспринял как свое большое достижение. Эта публикация помогла ему завоевать расположение Уны О’Нил. А «Неофициальный рапорт» сыграл всего лишь проходную роль – заполнил собой промежуток между кратким периодом молчания и созданием более сложных произведений.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 [6] 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация