А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Дж.Д. Сэлинджер. Идя через рожь" (страница 37)

   Глава 18
   Прощание

   «Хэпворт etc.» – несомненно, произведение, вышедшее из-под пера Мастера, но пера, уже рвущего бумагу, и я не могу себе представить, что за этим – при таком сильном нажиме – может воспоследовать.
Джон Апдайк, 2000
   За две недели до выхода в январе 1963 года книги «Выше стропила, плотники и Симор: Введение» Центр Рамакришны – Вивекананды отмечал столетие со дня рождения Свами Вивекананды банкетом в нью-йоркском отеле «Уорик». Главное слово по случаю юбилея произнес У Тан, Генеральный секретарь ООН, говоривший о вкладе Вивекананды в дело взаимопонимания между народами. За главным банкетным столом, почти прямо напротив трибуны, сидел Дж. Д. Сэлинджер, только что внесший последние поправки в свою уже готовую книгу. На групповой фотографии Сэлинджер запечатлен широко улыбающимся, спокойным и благостным, каким мы видели его только на снимке, сделанном на борту «Кунгсхольма». И на обеих фотографиях увековечен момент мира, которому очень скоро придет конец.
   За два коротких года в жизни Сэлинджера произошли большие перемены. В начале 1961 года о членах семьи Глассов знал лишь узкий круг читателей «Нью-Йоркера». С тех пор они вырвались на международную сцену и принесли своему создателю материальный и профессиональный успех, о котором он раньше не мог и мечтать. На это же самое время пришелся взрыв популярности «Над пропастью во ржи», и роман стал считаться классикой американской литературы.
   Триумф 1963 года предрек еще в марте предыдущего года обозреватель «Виллидж войс» Элиот Фремонт-Смит в своей запоздалой рецензии на «Фрэнни и Зуи». Фремонт-Смит (над чьим именем поклонники «Девяти рассказов» наверняка подтрунивали) заявлял, что «Дж. Д. Сэлинджер – фигура среди современных авторов уникальная. При том, как мало он написал… читательский интерес к нему легко перекрывает тот, что вызывает к себе любой другой автор»[432].
   Это была высокая похвала, но она невольно высветила две неразрешимые дилеммы, стоявшие тогда перед Сэлинджером. С одной стороны, успех, деньги, всеобщее восхищение и повышенное внимание, неизбежное даже в условиях полного уединения в Корнише, тешили писательское «я» и усиливали ту внутреннюю борьбу, о которой он с такой болью говорил в «Зуи». Пытаясь усмирить свою гордость, Сэлинджер вместе с тем понимал, что обрек себя на то, чтобы публиковаться и публиковаться, причем ждут от него новинок. Как намекал Фремонт-Смит в своей статье, недавно выпущенные и произведшие такой фурор книги – переиздания. В январе 1963-го миновало почти четыре года со времени публикации новой повести. Разумеется, у Сэлинджера были наброски. Его личная переписка подтверждает, что он постоянно работал над новыми эпизодами серии о семье Глассов. Однако он колебался, стоит ли их печатать.
   К 1963 году Сэлинджер настолько слился с тем, что он пишет, что его собственные внутренние конфликты нашли отражение в его персонажах. Он не только вместе с Зуи боролся со своим «я», но и вместе с Симором Глассом пережил отчуждение от осаждавшего его мира, которому больше не принадлежал. Сэлинджер вполне мог думать, что при его уже и без того звездной популярности еще один успех – особенно с малым временным отрывом от двух предшествующих – может духовно разрушить его, став слишком большим испытанием для его «я». Работа для Сэлинджера была его священнодействием, его молитвой. Цель свою он давно видел в молитве, а не в успехе. И шел к этой цели вопреки материальному вознаграждению, а не ради него. Сэлинджер продолжал творить молитву, занимаясь писательством, и одновременно продолжал публиковаться. Он оставался писателем Господа Бога, пытаясь следовать учению Шри Рамакришны, который признавал, что «человек не может совсем отказаться от работы», и учил своих последователей «исполнять свою работу, не надеясь и не рассчитывая на ее плоды»[433].
   Сэлинджер балансировал между духовной обязанностью публиковать свои произведения и подавлением искушений, таящихся в плодах его труда. Ему придавали силу слова Рамакришны, допускавшего и то и другое. На самом же деле работа всегда была главной движущей силой в его жизни, и он просто не знал, как можно по-другому жить.
   Вознаграждения за труды находили Сэлинджера, и он отнюдь не пренебрегал приносимым ими комфортом. Вдобавок он стал очень прижимист. Он вечно был недоволен гонорарами и поносил издательства за их алчность. В общем, Сэлинджер деньгами не сорил, но все-таки их тратил, и главным образом на свою семью и дом в Корнише.
   В отличие от своих родителей, Пегги и Мэтью росли в обстановке очень скромной. Дом в Корнише не мог сравниться ни с квартирой на Парк-авеню, ни с дачей в Италии[434], и Сэлинджеры менее всего хотели, чтобы их дети испытывали чувство превосходства над своими сверстниками. Однако Пегги и Мэтью воспитывались так, как того требовало их происхождение. В их жизни не было места праздности и привилегиям, что вполне могло случиться, но Сэлинджер сделал все, чтобы они комфортно чувствовали себя в высших кругах, если их туда потянет. В феврале семья традиционно выезжала во Флориду, то с Сэлинджером, то без него. С середины 1960-х годов к флоридским каникулам добавились длительные поездки в Европу или на острова Карибского бассейна. Дети брали уроки тенниса и верховой езды, Мэтью отправили в частную школу, а Пегги обучалась застольному этикету в Дубовом зале отеля «Плаза»[435]. Дети Сэлинджера балованными не были, однако их жизнь сильно отличалась от жизни детей корнишских фермеров.
   Когда гонорары от «Фрэнни и Зуи» достаточно пополнили его бюджет, Сэлинджер решил использовать часть доходов от книги на обновление и расширение своего дома. Мэтью, до двух лет спавший в одной комнате с сестрой, получил собственную детскую. Комнату Пегги отремонтировали, заделав наконец огромное количество щелей в потолке, так осложнявших детям жизнь. У Сэлинджера были две машины: внедорожник и седан, их он всегда держал зимой в гараже Хэнда. После смерти судьи ему потребовался собственный гараж, который и был построен, причем с подземным ходом к дому.
   На какое-то время ремонтные заботы полностью захватили Клэр. Подрядчики сделали для нее миниатюрный макет дома с приставными частями, которые она могла бы менять местами, чтобы выбрать удовлетворяющий ее вариант. И если Сэлинджеру шум стройки ужасно досаждал, Клэр получала от нее только удовольствие и приложила столько стараний, что результат получился неожиданным. Над новым гаражом выросла надстройка с кухней и ванной[436]. Кто именно предложил ее возвести, не ясно. Скорее всего, Клэр предполагала оборудовать здесь помещение для гостей. Но, когда строительство завершилось, Сэлинджер сам переселился в новые комнаты, что говорит о все большей его тяге к одиночеству и все большей натянутости в отношениях с женой.
   В 1966 году Сэлинджер солидно расширил свое имение. Годом ранее соседнюю ферму выставили на торги, но тогда он не выказал к этому никакого интереса, поскольку его вполне удовлетворяли те 90 акров, которыми он уже владел. Но, узнав, что предполагаемые покупатели собираются устроить вместо фермы стоянку для трейлеров, Сэлинджер пришел в ужас и тут же заложил собственную землю, чтобы приобрести соседний участок. На покупку ушли почти все сбережения писателя. Но она же сделала его любимцем местных жителей, которых тоже не радовала перспектива иметь под боком стоянку для трейлеров. Жители городка испытывали такую благодарность к своему спасителю, что надолго сохранили это чувство по отношению к знаменитому земляку. И если некогда Сэлинджер соорудил забор вокруг своего участка, чтобы укрыться за ним от надоедливых соседей, то теперь те же самые соседи сплотились вокруг него, защищая его право на личную жизнь от вторжений извне.
   Благоденствие Сэлинджера в начале 1960-х годов отражало благоденствие всей страны. Статичные 1950-е, десятилетие конформизма и шовинизма, сменились социальным динамизмом, порожденным беспрецедентным материальным изобилием. В американском характере появилось новое, скептическое отношение к традициям и тенденция к самоанализу. В американскую жизнь вернулись многоцветие и романтизм, а вместе с ними разнообразие мнений и широта взглядов. В 1963 году, когда Сэлинджер присутствовал на банкете в честь столетия Свами Вивекананды, Соединенные Штаты стали страной, поверившей в себя и в свои силы. Страна не сомневалась в своей ведущей роли в мире и с уверенностью смотрела в будущее.
   Ни один другой символ не выражал лучше оптимизма этой эры, чем первая семья Соединенных Штатов. Молодые, образованные, богатые и модные, Кеннеди создавали образ некоего Камелота, в котором американское общество с готовностью узрело себя. Когда 22 ноября 1963 года президент Кеннеди пал жертвой покушения, весь мир испытал огромное потрясение, а американская уверенность в себе и своих силах моментально уступила место подозрительности и сомнению. Страна лишилась не только харизматичного лидера и символа всей нации, но и значительной части своей невинности.
   Сэлинджера убийство Кеннеди потрясло. Он питал к президенту не только уважение, но и какую-то родственную нежность. Весной 1962 года писатель получил приглашение на обед, дававшийся в Белом доме в честь знаменитых литераторов. Сэлинджер даже собирался принять приглашение, но колебался, поскольку за несколько недель до того отверг попытку администрации президента привлечь его к общественной деятельности.
   Осенью 1961 года с Сэлинджером связался Гордон Лиш, директор Лаборатории по изучению поведения в Пало-Альто – отделения Бюро федерального правительства по изучению экономической конъюнктуры. Надумав использовать талант Сэлинджера в интересах только что организованного Корпуса по обеспечению занятости, правительство обратилось к нему с просьбой написать вдохновенное обращение к безработной городской молодежи. В феврале 1962 года Сэлинджер позвонил Лишу по телефону. Как передавал впоследствии Лиш, голос писателя звучал утомленно и неуверенно. Он объяснил, что единственное, на что он способен, – это писать о Колфилдах и Глассах, и поэтому Корпусу по обеспечению занятости вряд ли на что-то сгодится. «Послушайте, но это было бы замечательно. Напишите хоть что-нибудь», – ответил Лиш. Сэлинджер ничего не обещал. «Вам нужно только мое имя», – ответил он. «Да нет же, – запротестовал Лиш. – Просто вы умеете находить общий язык с молодежью». Сэлинджер помолчал, а потом сделал неожиданное признание: «Нет, увольте. Я не нахожу общего языка даже с собственными детьми»[437].
   Поэтому, получив приглашение из Белого дома, писатель медлил с ответом. Воспринимая его как знак признания, он при этом понимал, что ему придется присутствовать на мероприятии, где на него могут опять повести наступление. Объясниться с Гордоном Лишем по телефону – это одно, но отказать президенту, глядя ему прямо в глаза, – нечто другое. Имелись и другие соображения, останавливавшие Сэлинджера. Обед в Белом доме – показное мероприятие, обязательно освещаемое прессой. Он окажется под прицелом камер. Не дай бог, еще вручат какую-нибудь награду и придется произносить благодарственную речь. А именно от этого он всю жизнь бегал как от чумы.
   Однако от Кеннеди нельзя было так просто увильнуть. Не получив ответа на приглашение, Жаклин Кеннеди попыталась убедить писателя лично. Когда той весной в Корнише зазвонил телефон, трубку взяла Клэр. Как утверждает Пегги, взволнованно подслушивавшая разговор, первая леди выразила свое восхищение талантом Сэлинджера и высказала надежду, что чета посетит обед в Белом доме. Клэр с готовностью согласилась и позвала к телефону мужа. Сэлинджер, вероятно, потерял дар речи, поняв, что на проводе Жаклин Кеннеди. Он молча выслушал мольбы Джеки приехать в Вашингтон, однако не поддался ее легендарным чарам. Сэлинджер просто не мог целый вечер красоваться перед камерами, выпячивая свое «я», то есть делать именно то, против чего он восставал в своих произведениях. Это была бы полная «липа».
   Клэр и Пегги так никогда и не простили ему того, что он не позволил им побывать в «Камелоте». Возможно, Сэлинджер и сам себя не простил. Всю последнюю неделю ноября 1963 года он, как и большинство американцев, сокрушенный и безмолвный, провел перед телевизором, где перед его глазами разворачивался скорбный ритуал похорон президента Кеннеди. Наблюдая проезд кортежа к Арлингтонскому кладбищу, он снова столкнулся с пугающе знакомыми картинами, которых не видел со времени окончания войны. Перед ним под звуки скорбных траурных мелодий маршировали шеренги военных. Они сопровождали покрытый флагом гроб, за которым шла лошадь без всадника, печальный символ утраты товарища по оружию. Все увиденное не могло не пробудить в писателе воспоминаний о войне. И, когда старые переживания соединились с новым горем, Сэлинджер открыто зарыдал. Вспоминая о тех днях почти сорок лет спустя, Пегги не без удивления пишет, что именно тогда она «в первый и последний раз в жизни увидела отца плачущим»[438].

   Известно, что на протяжении всего 1964 года Сэлинджер работал над двумя проектами: новой повестью из истории Глассов под названием «Шестнадцатый день Хэпворта 1924 года» и вступлением к антологии, составляемой Уитом Бернеттом, которое подвело черту под их взаимоотношениями. Бернетт собирался выпустить сборник из 50 рассказов разных авторов, опубликованных в свое время в журнале «Стори». Книгу он хотел назвать «Юбилей «Стори»: 33 года, посвященных рассказу» и выпустить в 1965 году. Он обратился к Сэлинджеру с еще одной просьбой разрешить напечатать один из его рассказов. Сэлинджер снова отклонил просьбу Бернетта, что вряд ли стало сюрпризом для редактора. Тем не менее Сэлинджер предложил написать вступление к антологии. Таким образом осуществилось бы желание Бернетта связать имя Сэлинджера с журналом «Стори» и Сэлинджеру не пришлось бы вытаскивать на свет божий свои ранние рассказы. Бернетт с благодарностью согласился, и Сэлинджер весь 1964 год с перерывами работал над статьей. В конечном итоге получившийся текст объемом в 550 слов Сэлинджер отослал в «Стори пресс».
   Начал Сэлинджер с описания главного для него события 1939 года – урока, который Бернетт преподал своим ученикам, прочитав рассказ Фолкнера. Он научил Сэлинджера не встревать между описываемыми событиями и читателем, проявляя тем самым уважение к нему. Это было на удивление трогательное воспоминание, особенно если принимать во внимание годы взаимной враждебности, пролегшие между Сэлинджером и Бернеттом. Его даже можно рассматривать как попытку примирения между учеником и его бывшим учителем и другом. Однако Бернетт отклонил присланную статью. «Вступление меня несколько озадачило, – объяснял он Сэлинджеру. – Поскольку там гораздо больше внимания уделено мне и нашим занятиям в Колумбийском университете, чем пятидесяти авторам антологии, поэтому я не решаюсь его использовать»[439].
   Сэлинджер, судя по всему, был удивлен и обижен. Он-то считал, что делает великодушный жест. Прошло восемнадцать лет с тех пор, как он что-то предлагал Уиту Бернетту, и теперь, когда он до этого снизошел, его текст отвергли, будто он так и остался юным, начинающим автором. Что же касается Бернетта, то, оказавшись на много лет отодвинутым на второй план и тяжело пережив многочисленные нелюбезные отказы со стороны бывшего ученика, он наконец получил право на последнее слово. Однако этот эпизод разрушил всякую надежду на то, что Сэлинджер и Бернетт могут договориться. В то время они оба не осознавали всей иронии сложившейся ситуации. Тот самый человек, который вернул Сэлинджеру его первый рассказ в 1939 году, только что не принял от писателя текст, который потом станет его последней публикацией.
   Уит Бернетт несколько раз сыграл поворотную роль в судьбе Сэлинджера. В посвященном ему очерке Сэлинджер описывает его преподавательские достоинства, а также отмечает его любовь к литературе. Но он раскрывает здесь и себя, причем гораздо больше, чем в каком-либо из своих художественных произведений. Самоустранившись во время чтения Фолкнера, Бернетт устранил сэлинджеровские ожидания, те жизненные и литературные принципы, которые стояли между Сэлинджером-студентом и воображаемым миром Уильяма Фолкнера. Сделав это, Бернетт заставил Сэлинджера увидеть Фолкнера новыми глазами – и это новое видение принадлежало исключительно самому Сэлинджеру. Тот урок стал для Сэлинджера уроком на всю жизнь, уроком, приобретавшим с годами все большую значимость. Без него Сэлинджер никогда не проникся бы таким уважением к своему «возлюбленному молчаливому читателю», тому самому, что «читает, как дышит».
   История со вступлением к антологии не закончилась его отклонением. Через три года после смерти Бернетта в 1972 году его опубликовала вдова Бернетта, Хэлли, в качестве эпилога к книге «Руководство по сочинительству». Под новым, вполне оправданным названием «Подношение Уиту Бернетту» этот очерк остается единственным опубликованным с разрешения автора образцом нехудожественной прозы Сэлинджера. После всех неприятностей, с ним связанных, опубликование его в 1975 году ярко свидетельствует о том почтении, которое Сэлинджер всегда испытывал к своему бывшему учителю.

   Поздним летом 1964 года Сэлинджер и восьмилетняя Пегги отправились вместе в Нью-Йорк. Навещать с детьми бабушку с дедушкой, а также редакционную «семью» «Нью-Йоркера» было у Сэлинджеров заведено, но на сей раз Сэлинджер предупредил дочь, что поездка будет особенной. Они собирались просить Уильяма Шона соблаговолить принять на себя роль крестного отца Пегги, каковым прежде был покойный Лернед Хэнд.
   Этой просьбе Сэлинджер придавал особое значение. После смерти Хэнда тремя годами ранее Пегги дважды успела побывать в больнице (один раз летом 1963 года и еще раз зимой того же года). Кроме того, брак с Клэр дал трещину, и писатель теперь почти не выходил из маленькой надстройки над гаражом. К тому же ему хотелось выказать таким образом уважение Шону, особенно после неприятного инцидента с Уитом Бернеттом.
   Оказавшись в Нью-Йорке, отец и дочь не отправились сразу на 43-ю Западную улицу, чтобы встретиться с Шоном. Сэлинджер решил посетить сначала другое место – Центральный парк. У карусели Сэлинджер подхватил дочурку на руки и посадил на ярко раскрашенную лошадь, после чего, немного отступив, радостно наблюдал, как она кружится[440].
   В начале 1960-х годов большинство американцев получало информацию о текущих событиях и циркулирующих в обществе мнениях через газеты и журналы. Телевизионные новости находились еще в младенческом состоянии. Лишь убийство Кеннеди открыло потенциальную силу воздействия телевизионного репортажа на обширную аудиторию, и к концу десятилетия газеты и журналы отступили в тень, отдав пальму первенства телевизионной журналистике. Переключение интереса публики с печатных новостей на новости телевизионные произошло внезапно. В таких городах, как Нью-Йорк, где газет выходило огромное множество, это был болезненный перелом. «Нью-Йорк пост», «Геральд трибьюн», «Нью-Йорк таймс» и «Уолл-стрит джорнал» вступили в жестокую борьбу за постоянно сокращающуюся читательскую аудиторию.
   В 1963 году газета «Нью-Йорк геральд трибьюн» произвела глобальную перестройку в отчаянной попытке сохранить своего читателя. Она преобразовала свое воскресное приложение, журнал «Тудэйз ливинг», в нечто подобное престижному литературному изданию «Нью-Йоркер». Вызывающе назвав новый журнал «Нью-Йорк», «Геральд трибьюн» тем самым вступила в открытую конкуренцию с профессиональной семьей Сэлинджера, на что ранее не решалась ни одна газета.
   Сначала Шон и «Нью-Йоркер» просто игнорировали вызов со стороны «Геральд трибьюн». Однако газета взяла в свой штат таких блестящих журналистов, как Том Вулф и Джимми Бреслин, и начала оттеснять «Нью-Йоркер». Уже в конце 1964 года Шону и его редакции пришлось вступить с «Геральд трибьюн» в перепалку. При этом они неосторожно критиковали своих соперников, отличавшихся такой неразборчивостью в средствах, какая интеллигентному «Нью-Йоркеру» и не снилась.
   Том Вулф сразу решил ударить по самому уязвимому месту «Нью-Йоркера». Уильям Шон, известный своими разнообразными фобиями и идиосинкразиями, не менее Сэлинджера таился от посторонних глаз, поэтому никакие сведения о нем в печать никогда не проникали. Вулф не только решил написать несколько «портретов» Шона, две язвительные пародии на его редакторский стиль и человеческие привычки, но он еще досадил ему звонком, попросив об интервью. Оскорбленный Шон обратился ко всем своим знакомым с просьбой не доверять никому, кто хоть как-то связан с «Геральд трибьюн».
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 [37] 38 39 40 41 42 43 44

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация