А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Дж.Д. Сэлинджер. Идя через рожь" (страница 35)

   Эта знаменитая нынче история не вошла в статью, появившуюся в «Ньюсуик» 30 мая 1960 года. Она стала известна позже из заметки Эдварда Коснера в «Нью-Йорк пост», где цитировался Нельсон Брайант из «Клермонт игл», в свою очередь процитировавший фотографа, воспроизведшего слова Сэлинджера. В письме к Дональду Фини от 9 мая 1961 года Брайант утверждает, что реальный случай отличался от интерпретации его Коснером. По более поздней версии Брайанта, фотограф шел пешком, а Сэлинджер ехал на машине с Пегги. Заметив пешехода на дороге, ведущей к его дому, Сэлинджер подъехал и поинтересовался, не сломался ли у него автомобиль и не нужна ли ему помощь. Фотограф сказал «нет», и Сэлинджер поехал дальше. Сообразив, что он только что говорил со своим объектом съемки, фотограф продолжил путь к дому Сэлинджера, где со стыдом признался в цели своего визита[402]. Вне зависимости от того, какая версия больше соответствует истине, история про Сэлинджера и фотографа из «Ньюсуик» пикантна и трогательна одновременно, хотя более всего напоминает историю про Хемингуэя и цыпленка. Шанс, что после трех пересказов она не исказилась, весьма мал.
   В «Нью-Йорк пост» описание этого эпизода появилось только 30 апреля 1961 года, почти год спустя после статьи в «Ньюсуик». К тому времени Сэлинджер постарался окончательно замести следы. С репортером из «Нью-Йорк пост» Эдвардом Коснером не согласились говорить и те, кто говорил с Элфином. В результате его статья свелась по большей части к жалобам на друзей Сэлинджера, которые отказывались от интервью. Уильям Шон объяснил ему, что Сэлинджер «просто не хочет, чтобы о нем писали». В агентстве «Гарольда Обера» Коснера проинформировали, что Сэлинджер не одобряет вторжения в его частную жизнь и имеет полное право на то, чтобы его оставили в покое. Коснер тем не менее не отказался от поездки в Корниш, где ни одна живая душа не пожелала с ним общаться. Он все же опубликовал свою статью, хоть в ней не было ничего нового, кроме сомнительных предположений.
   Подобного рода инциденты не могли не ударить по тем нормальным человеческим радостям, что еще присутствовали в жизни Сэлинджера. Ему доставляло удовольствие прогуливаться с Пегги, водить ее на почту в Виндзор и обедать в местной столовке. Теперь же какие-то неизвестные крутились вокруг его участка, пытались повредить забор и слонялись по дороге, чтобы подстеречь его самого или членов его семьи. Раньше он регулярно посещал собрания жителей города или церковные мероприятия. Но репортеры прятались в темных подворотнях, а фотографы торчали в городском центре. В такой вот угнетающей атмосфере Сэлинджер воспитывал четырехлетнюю дочь и новорожденного сына, пытаясь оградить их мир детской невинности от всякого рода страхов. Клэр тоже ощущала беспокойство. Если раньше она чувствовала себя запертой в четырех стенах, то теперь постоянные вторжения к ним незнакомцев еще больше ее угнетали. Усугубляло ситуацию и то, что среди преследователей Сэлинджера были и просто психи. Его слава и репутация отшельника обернулись в конце концов тем, что он начал получать по почте угрозы, и хуже того – угрозы детям. Любая тень в лесу, любая фигура на дороге или слоняющийся по городу чужак могли оказаться кем-то из безумных фанатиков, решивших навредить ему или его семье.
   В то же самое время, когда друзья и семья Сэлинджера пытались всячески уклониться от контактов с репортерами, Государственный департамент Соединенных Штатов предпринял собственное расследование в отношении писателя. Бюро образовательных и культурных программ разослало наиболее уважаемым коллегам и друзьям Сэлинджера анкету с вопросами о его характере. В свете того, что все знали о писателе, цель этой акции была довольно-таки глупой. «Мы хотим добавить имя Джерома Дэвида Сэлинджера в список вероятных американских специалистов, которые могли бы участвовать в нашей зарубежной программе культурного обмена, – начиналось письмо. – Нам бы очень хотелось получить от вас ваше откровенное мнение о его профессиональных и личных качествах»[403].
   Одно из таких писем пришло судье Хэнду, который поддержал кандидатуру Сэлинджера с большим энтузиазмом. «Это мой близкий друг, которого я высоко ценю не только за его интеллект, но и за его душевные качества», – отвечал Хэнд. Далее он описал глубокий интерес Сэлинджера к восточной философии и особо подчеркнул его исключительную преданность своему искусству. «Он работает с неослабевающим трудолюбием, пишет и переписывает свои тексты, пока не сочтет, что выразил свою мысль самым наилучшим образом»[404].
   Судья Хэнд не совсем себе представлял, в чем именно заключаются обязанности «культурного посланника», и завершил письмо просьбой объяснить ему, что конкретно Государственный департамент собирался предложить его другу. Неделю спустя он получил ответ, где говорилось, что к Сэлинджеру собираются «обратиться с просьбой выступать перед заинтересованными группами профессионалов и просто любителей литературы в разных странах, которые он будет посещать, участвовать в дискуссиях за круглым столом, а также беседовать с коллегами-писателями»[405]. Судья Хэнд не поверил своим глазам: у правительства отсутствовало элементарное представление о том, кто такой Сэлинджер. Разозленный тем, что в Госдепартаменте даже не потрудились навести хоть какие-то справки о писателе, Хэнд попытался объяснить чиновникам, с чем им придется столкнуться."Он любит находиться вдали от людей и жить вдали от людей, – объяснял Хэнд. – Не могу даже себе представить кого-либо менее приспособленного к тому, чтобы «участвовать в дискуссиях за круглым столом» и проводить время в «беседах с коллегами-писателями»[406].
   Рассчитывать на то, что Сэлинджер будет мотаться по свету и читать лекции, – несусветная глупость, однако этот эпизод рассердил судью Хэнда и насторожил Сэлинджера. Естественно было бы предположить, что, получив резкий ответ Хэнда, правительство отступилось. Ничего подобного. И в следующие годы различные ветви власти, включая самого президента Соединенных Штатов, упорно пытались поставить Сэлинджера себе на службу.

   Слухи, что Сэлинджер планирует выпуск книги, подтвердились в январе 1961 года, когда «Литтл, Браун энд компани» поместили в некоторых газетах серию рекламных объявлений. Реклама изображала большое количество книжек «Фрэнни и Зуи», лежащих друг на друге в виде пирамиды или стоящих друг за другом, как домино. Сэлинджер разрешил предварительную рекламу, однако потребовал гарантий, что она будет приглушенной и сдержанной, как и сама обложка книги, на которой не должно быть никаких изображений. Несмотря на буквально пуританскую строгость Сэлинджера, Дороти Олдинг и «Литтл, Браун энд компани» попытались мягко убедить его принять предложения некоторых книжных клубов, как было в случае с «Над пропастью во ржи». Но уже в мае 1961 года Сэлинджер успел отклонить предложения клуба «Бук оф зе Манс», клуба «Ридерс Сабскрипшн Бук» и клуба «Бук Файнд», который он охарактеризовал в письме Неду Брэдфорду как «безобразный до великолепия»[407]. Задним числом убежденность Сэлинджера в том, что «Фрэнни и Зуи» смогут «раскрутиться» самостоятельно, кажется несколько наивной[408].
   Однако редакторы в «Литтл, Браун энд компани» были мастерами продаж и нашли хитрый способ продвинуть книгу. Самое первое рекламное объявление, напечатанное за полгода до выхода «Фрэнни и Зуи», гласило: «Это то, что читает Америка». Поклонники Сэлинджера тут же бросились в книжные магазины, где их ждало разочарование.
   Привлечение внимания к «Фрэнни и Зуи» так задолго до реального выхода книги имело и другие последствия, кроме возбуждения интереса читателей. Критики получили возможность заранее зарядить свои пушки и прицелиться. Время их торжества наконец пришло, чего Сэлинджер давно с содроганием ждал. Когда на второй неделе сентября «Фрэнни и Зуи» увидели свет, на них обрушился шквал критического огня.
   Несколько самых первых рецензий на книгу оказались обманчиво положительными. Даже Чарльз Пур, критик из «Нью-Йорк таймс», восемь лет назад столь недовольный «Девятью рассказами», опубликовал 14 сентября почти восхищенный отзыв. «Фрэнни и Зуи» превосходят все, что пока написал Сэлинджер, – заявлял Пур. – Это, пожалуй, величайшая книга самого совершенного стилиста в ряду его современников». За то время, что прошло с тех пор как Пур разругал рассказы «Тедди» и «Хорошо ловится рыбка-бананка» за их трагические концовки, он успел очароваться членами семьи Глассов. «Ура красноречию Глассов! – провозгласил он. – Их говорящее загадками отчаяние полно потрясающей жизненной силы».
   Рецензия Пура оказалась исключением. Большинство критиков осудило книгу. Они атаковали ее по частям, проводя различие между двумя рассказами, как правило восхваляя «Фрэнни» за разработку характеров, общий тон и композицию и одновременно порицая «Зуи» за религиозность, бесформенность, чрезмерный объем и (что хуже всего) явную идеализированность персонажей, лишающую произведения и намека на реалистичность. Короче говоря, к «Зуи» предъявлялось особенно много претензий, и если когда-то в редакционных кабинетах «Нью-Йоркера» они звучали шепотом, то теперь – во весь голос и по всей стране.
   И главной мишенью нападок оказалась не столько книга, сколько ее автор. Подспудное недовольство критиков, которое они таили в течение тех лет, когда Сэлинджер постепенно шел к славе, неожиданно вырвалось наружу. Некоторые рецензии были открыто ядовитыми, в других осуждение высказывалось довольно робко. Но никто не говорил том, о чем еще в 1959 году догадался Норман Мейлер, сказавший тогда, что всякая подобного рода критика произведений (и успеха) Сэлинджера «диктуется таким не слишко приглядным чувством, как зависть»[409].
   Помимо самого Сэлинджера и его персонажей, объектом выпадов стала читательская аудитория писателя, определяемая как молодая, принадлежащая к верхушке среднего класса и пресыщенная образованием. В рецензии, написанной для «Атлантик мансли», Альфред Кейзин винил Сэлинджера в том, что он играет на самовлюбленности подобной публики, причем с меркантильными целями. «Многочисленные поклонники Сэлинджера, – припечатывал Кейзин, – считают себя бесконечно утонченными, духовно одинокими и сверходаренными и страдают оттого, что их сознание сфокусировано на них самих… что иссохли их надежды, их доверие, их интерес ко всему большому миру…»[410] Многие критики с ним соглашались. В «Нэшнл ревью» Джоан Дидион упрекала Сэлинджера в «тенденции льстить заложенной в каждом из нас тривиальности» и «склонности учить всех, как надо жить»[411].
   Пожалуй, наиболее серьезный и потому известный критический разбор «Фрэнни и Зуи» принадлежит романисту Джону Апдайку. Он появился в воскресном книжном обозрении «Нью-Йорк таймс» от 17 сентября[412]. Апдайк всегда почитал Сэлинджера и с большим уважением относился к его творчеству. Тем не менее его голос тоже влился в общий негодующий хор. Правда, тон у Апдайка не агрессивный и даже несколько извиняющийся. В его словах сквозит смущение молодого человека, обращающегося к старому учителю, который когда-то отдал ему целое состояние, с просьбой вернуть ему пару одолженных долларов.
   Несмотря на свою сдержанность, Апдайк предъявляет к «Фрэнни и Зуи» точно те же претензии, что и прочие рецензенты. Не придираясь к каждому произведению в отдельности, он отмечает, что «как части одной книги они явно в диссонансе»[413]. Из сравнения Фрэнни – героини первого рассказа – с Фрэнни, изображенной в «Зуи», видно, что Апдайк, подобно большинству критиков, предпочел короткий рассказ более длинному. По мнению Апдайка, действие «Фрэнни» происходит в мире, легко узнаваемом каждым, в то время как сюжет «Зуи» разворачивается в каком-то призрачном мире: в квартире с привидениями, где Фрэнни каким-то образом находит утешение в диалоге, который Апдайк характеризует как причудливый и «снисходительный».
   Апдайк критикует семью Глассов как некую целостность, тем самым подвергая сомнению общее направление, избранное Сэлинджером. Дети Глассов, на его взгляд, слишком красивы, слишком умны и слишком одаренны, а сам Сэлинджер слишком уж их любит. «Сэлинджер любит Глассов больше, чем сам Господь Бог, – сетует Апдайк (подражая комментарию Симора из повести «Выше стропила, плотники»). – Его любовь к ним уж очень эксклюзивна. Придумав их, он забыл обо всех остальных. Такое пристрастие наносит ущерб художественности. «Зуи» слишком растянут; там слишком много сигарет, слишком много чертыханий, слишком много шума из-за проблем, которые того не стоят».
   При всей ее нелицеприятности рецензия Апдайка написана с большим уважением к автору, что весьма импонировало даже самым ярым приверженцам Сэлинджера[414]. Высказав все свои замечания, Апдайк завершает статью весьма благородно, напоминая читателям, что объект его критики, каковы бы ни были его недостатки, остается произведением великого художника.
   Романистка Мэри Маккарти в своем едва ли не самом жестком отзыве такого снисхождения не проявила. Маккарти завоевала известность благодаря целой серии ядовитых эссе, посвященных разоблачению литературных «священных коров». Ее собственные взгляды отличались от взглядов Сэлинджера настолько, насколько это вообще было возможно. В ее недавно написанном романе «Воспоминания о католическом детстве» подробно рассказывалось, как она прониклась отвращением к религии, как стала атеисткой и заменила веру в Бога верой в собственный интеллект, то есть прошла путь, противоположный пути сэлинджеровской героини. То, что Маккарти изберет предметом своей критики «Фрэнни и Зуи» и самого Сэлинджера, не стало большим сюрпризом для тех, кто ее знал. Однако страстность ее нападок поразила всех.
   В статье, вышедшей в начале 1962 года в английском еженедельнике «Обзервер» и позднее перепечатанной в «Харперс», Маккарти обвинила Сэлинджера в том, что он украл свою манеру письма у Хемингуэя. После этого она начала громить не только «Фрэнни и Зуи», но и «Над пропастью во ржи». «Для Сэлинджера в окружающем мире существуют только союзники и враги. Даже роман «Над пропастью во ржи», подобно книгам Хемингуэя, построен на принципе исключительности. Персонажи делятся на членов клуба и тех, кто к нему не принадлежит». Теперь под «клубом» подразумевалась семья Глассов. Маккарти совершенно верно рассчитала, что тяжелее всего автор воспримет удар по детищам своего воображения. «И кто же эти вундеркинды, как не сам Сэлинджер?.. – задается вопросом Маккарти. – Смотреть на целых семь лиц Сэлинджера, одинаково умных, симпатичных и простых, все равно что смотреть на размноженное отражение Нарцисса. В мире Сэлинджера нет никого, кроме Сэлинджера»[415].
   Маккарти выстрелила сразу по трем мишеням: по содержанию «Фрэнни и Зуи», по оригинальности «Над пропастью во ржи» и по мотивации автора[416]. Но более всего возмутило Сэлинджера в ее рецензии обвинение в том, что он сам презирал более всего: в эгоцентризме и фальши. Такие оскорбления не могли остаться без ответа. Пусть и не сразу, но Уильям Максуэлл поднял голос в защиту Сэлинджера. Его слова стали реакцией на статью Маккарти, но их вполне можно применить ко всем нападкам на Сэлинджера со стороны критиков. «О господи, сколько же крови в этой воде, – скорбел Максуэлл. – Ей не понять его достоинств – очарования диалогов, экономности стиля и полного отсутствия претензий на интеллектуальность. Рассказы о Глассах – не интеллектуальное, а мистическое чтение»[417].
   В наши дни «Фрэнни и Зуи» – всеми признанный шедевр. Этой книгой восхищаются поколения читателей, видящие в ней рассказ о сострадании, человечности и духовности. И в то время как большинство критических приговоров Сэлинджеру и его книге давно забыто, «Фрэнни и Зуи» переиздаются после 1961 года ежегодно, причем потребность в увеличении тиража постоянно возрастает.
   Сэлинджеру не пришлось долго ждать восстановления справедливости. Главный ответ его критикам был дан 14 сентября 1961 года, в день, когда издательство «Литтл, Браун энд компани» пустило «Фрэнни и Зуи» в продажу. Очереди взволнованных читателей выстраивались перед книжными магазинами, книга разошлась в количестве более 125000 экземпляров и сразу заняла верхнюю строчку в списке бестселлеров газеты «Нью-Йорк таймс», чего не удостоился в свое время даже роман «Над пропастью во ржи». Типографские машины издательства едва поспевали за спросом. В самый первый год книга «Фрэнни и Зуи» выдержала не менее одиннадцати переизданий в твердой обложке и оставалась в списке бестселлеров на протяжении шести месяцев. Даже временно выпав из списка, она упрямо вернулась обратно, занимая место среди самых популярных романов и в 1961-м, и в 1962 году.
   Переплетенные в строгую обложку, внутри «Фрэнни и Зуи» остались точно такими же, какими появились на страницах «Нью-Йоркера». Чтобы преподнести их по-новому, Сэлинджер написал короткую заметку, помещенную на клапане суперобложки и объясняющую, что это части будущей саги о семье Глассов. Сэлинджер обещал своим читателям, что очередные ее части готовятся к публикации в «Нью-Йоркере». Это, конечно, было неправдой, но Сэлинджер хотел, чтобы читатели восприняли «Фрэнни и Зуи» как первую ласточку. «К тому же у меня есть множество разрозненных заготовок, – уверял он, – но мне предстоит еще сколько-то, как теперь говорят, с ними повозиться».
   Вряд ли стоит сомневаться, что Сэлинджер действительно собирался выполнить свое обещание, а вот завершающая фраза заметки – это и впрямь сознательная ложь: «Моя жена в порыве откровенности попросила меня добавить, что я живу в Вестпорте со своей собакой». Особенно неуместным было здесь слово «откровенность». Все прекрасно знали, что Сэлинджер живет в Корнише, и в этом заведомом вранье отразилось не только его страстное желание быть оставленным в покое, но и полное непонимание истинных масштабов своей известности.
   Литературный статус Сэлинджера бесповоротно определился 15 сентября, на следующий день после выхода в свет «Фрэнни и Зуи». В то время как очереди все еще стояли перед книжными магазинами, газеты продолжали кричать о неприличной любви автора к своим персонажам. «Тайм», самый многотиражный и респектабельный национальный новостной еженедельник, поместил портрет Сэлинджера на обложке. В американской культуре мало что может сравниться с таким признанием славы. Оказаться на обложке «Тайм» – это предмет мечтаний и черной зависти. Однако Сэлинджер был глубоко оскорблен. Памятуя о предыдущих неудачных попытках разузнать о жизни Сэлинджера, редакция «Тайм» решила раздобыть материал во что бы то ни стало. Она послала своих людей в Корниш, где те приставали к его соседям, его бакалейщику и даже к почтальону. Репортеры отправились в Вэлли-Фордж и в Вашингтон искать одноклассников и однополчан Сэлинджера. В Нью-Йорке они толкались в редакционных кабинетах «Нью-Йоркера», слонялись по Парк-авеню и подкарауливали сестру Сэлинджера Дорис, когда она возвращалась с работы.
   Получившаяся в результате статья под названием «Сонни: Введение» начиналась с пассажей, от которых Сэлинджер должен был похолодеть. Там описывались изыскания неназванной группой обитателей Корниша, которые, сходя с ума от любопытства, перелезали через забор участка Сэлинджера, чтобы подглядывать за тем, что там происходит. Скрывавшиеся в кустах и незамеченные шпионы описывали все, что они наблюдали: ежедневные передвижения Сэлинджера, обстановку его тайного бункера, даже цвет его лица. Далее в статье перечислялись главные события жизни Сэлинджера и пересказывались критические отзывы на «Фрэнни и Зуи». В целом в статье «Тайм» было больше треска, чем блеска, и никаких особых разоблачений она в себе не содержала. Самый большой секрет, о котором с придыханием говорил журнал, раскрыли не репортеры и не подсматривающие из-за забора соседи, а сам Сэлинджер: «Правда заключается в том, что он давно не живет в Вестпорте и уже много лет не имеет собаки»[418].
   Сэлинджера трясло от этой статьи, и он пользовался любым случаем, чтобы ее обругать. Прежде всего он видел в ней беспардонное вторжение в свою личную жизнь. Она не просто разбила надежды на то, что ему удастся перенаправить любопытных идиотов из Корниша в Вестпорт. Саркастическое разоблачение этой уловки выставило его в дурацком свете. Больше всего Сэлинджера раздражала обложка. Что неудивительно. Обложки «Тайм» читатели сохраняли и коллекционировали. Сэлинджер потратил много сил, добиваясь, чтобы его книги выходили без портретов автора. В журнале это знали; в статье даже специально отметили его предубеждение против подобных портретов. С тем большим удовольствием они украсили номер физиономией Сэлинджера. На портрете Роберта Викри Сэлинджер изображен слегка стареющим, в волосах – легкая седина, лицо – вытянутое. Взгляд отрешенный, словно обращенный внутрь себя, печально задумчивый. На заднем плане, естественно, поле высокой ржи с маленькой детской фигуркой, балансирующей на краю утеса.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 [35] 36 37 38 39 40 41 42 43 44

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация