А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Дж.Д. Сэлинджер. Идя через рожь" (страница 33)

   В третьем фрагменте Бадди делится своими соображениями относительно того, как следует выстраивать рассказ в виде биографического очерка. Это, пожалуй, наиболее личное место в повести. Она трактуется здесь не только как мимолетный взгляд на биографию Симора Гласса, но также и на биографию Бадди, а через него – самого Сэлинджера. Сюда привнесен элемент сарказма, ибо даже самые сонные «орнитологи» должны встрепенуться, когда Бадди перечисляет свои прошлые произведения, каждое из которых знакомо читателям Сэлинджера.
   Четвертый фрагмент – это длинный анализ стихов Симора, на которые сильно повлияла китайская и японская поэзия. В этой части Сэлинджер высказывает свое убеждение, что поэзия – явление духовного плана, убеждение, которого он придерживался со времени «Опрокинутого леса». Он в очередной раз повторяет, что истинная поэзия появляется на свет как результат Божественного вдохновения. Таким образом, Сэлинджер ставит знак равенства между качеством поэзии и духовным совершенством, называя Симора не только истинным поэтом, но, возможно, и величайшим из поэтов. Таким образом он внушает читателю веру в святость Симора, помещая его в ряд самых страдающих богоискателей.
   Симор Гласс не был образцом совершенства. В пятом фрагменте повести, где рассказывается об актерском прошлом Симора и их с Бадди семьи, Бадди раскрывает простые человеческие качества своего брата. В этом фрагменте есть ряд символических вставных эпизодов, включая рассказ о клоуне Зозо, об эстрадной паре «Галлахер и Гласс», а также воспоминания Бадди о том, как Симор катался на руле сверкающего никелированного велосипеда Джо Джексона. Последний эпизод – один из самых прекрасных и запоминающихся во всей повести, однако его смысла Сэлинджер так до конца и не проясняет.
   Джексон, известный также как «Бродяга на велосипеде», был знаменитым клоуном, который ездил по всему свету, очаровывая публику своим трюком. Одетый в лохмотья, он садился на велосипед и, сопровождая все действо забавной мимикой, старался ехать на нем как можно медленнее, пока велосипед полностью под ним не разваливался. В 1942 году, сразу после завершения номера на сцене нью-йоркского театра «Рокси», у Джексона случился обширный инфаркт. Когда клоун лежал, умирая, до него все еще доносились звуки зрительских аплодисментов, и он напоследок произнес: «А они все еще хлопают». Его сын Джо Джексон-младший унаследовал номер после смерти отца, сохранив его во всех деталях. Если сложить годы выступлений отца и сына, то их никелированный велосипед услаждал публику в течение ста лет.
   Выразительная сценка, когда пятилетний Симор Гласс радостно катается на руле разваливающегося велосипеда Джо Джексона вокруг всей арены, колоссально много говорит о проблеме доверия и веры. Так Симор проживал свою жизнь: он настолько был захвачен ощущением восторга бытия, что не замечал – или не боялся – господствующих в мире сил разрушения. Точно так же и Сэлинджер писал свою повесть: пренебрегая всеми опасностями, которые мог таить в себе его новаторский стиль. Но если Симор Гласс так ценил полноту бытия и бесстрашно кидался в его объятия, почему же он сам оборвал свою жизнь – и почему Сэлинджер, так наслаждаясь раскованностью своего письма без оглядки на мнение окружающих, подобным же образом положил конец своей авторской жизни?
   Шестой фрагмент повести позволяет заглянуть через плечо писателя в его творческую мастерскую. Здесь Бадди общается с читателем со все возрастающей откровенностью. Чем дальше он продвигается, тем большую свободу и радость ощущает. Здесь Бадди приводит письмо, написанное Симором в 1940 году. Открывается оно обращением: «Дорогой мой старый Спящий Тигр!» (здесь подразумевается стихотворение Уильяма Блейка). Симор затрагивает в нем философию писательства самого Сэлинджера. «Когда это литературное творчество было твоей профессией? – спрашивает Симор. – Оно всегда было твоей религией. Всегда… А раз творчество – твоя религия, знаешь, что тебя спросят на том свете?.. Настал ли твой звездный час? Старался ли ты писать от всего сердца?» Далее Бадди предлагает занятное описание внешности Симора и длинный повествовательный «любительский фильм», запечатлевший детские воспоминания, которые можно прочесть как набор притч в духе дзен-буддизма. С каждым воспоминанием, каждым рассказом и примером, приводимым Бадди, дух Симора забирает над ним все большую и большую власть, пока наконец к началу восьмого, и последнего, фрагмента предпринятые Бадди усилия не изматывают его окончательно. Но вместе с тем на него нисходит благодать. Исполненный радости, Бадди объясняет, что примирился с собственной жизнью, окружающим миром и, возможно, даже со смертью брата.

   В рассказе Бадди столько личной боли, что он вызывает смешанные чувства. Собственно, так и должно быть, поскольку в повести «Симор: Введение» несколько уровней. И если Сэлинджер действительно очистил свой литературный гардероб от претенциозных «крахмальных воротничков», написав «Зуи», он скоро оснастил его новым, ярким аксессуаром: канареечно-желтым галстуком. В значительной своей части «Симор: Введение» – это водевиль, и Сэлинджер знал это. На протяжении всего произведения он поражает воображение читателя своего рода цирком с тремя аренами, на которых одновременно идут три представления.
   Предполагается, что повесть – очередная часть саги о семье Глассов, повествование, с помощью которого Бадди Гласс расширяет границы семейной хроники. Здесь биография и религиозная проповедь смешиваются, поскольку события жизни Симора играют одновременно роль духовных уроков, а Бадди использует ряд коаноподобных[390] воспоминаний, чтобы познакомить читателя с характером своего брата. Именно эти коаноподобные притчи, заключенные в оправу текста, как пасхальные сюрпризы Фаберже, и наполняют повесть дыханием жизни, светлой красотой тонких смыслов.
   Повесть можно также рассматривать как рассказ об авторе, пишущем рассказ. Бадди откровенничает с читателем, сообщая ему о своих личных проблемах и чувствах, посещающих его в то время, как он пишет.
   Как история семьи и духовное руководство, «Симор: Введение» поражает воображение. Но особенно впечатляющим читателям показался третий план повести. Ведь «Симор: Введение» часто интерпретируется как набросок автобиографии самого Дж. Д. Сэлинджера.
   Взглянув на «Симора» под таким углом зрения, мы увидим, как Сэлинджер трансформирует сагу о Глассах. Последовательны в этой истории лишь жалобы и стенания Бадди Гласса, зато текст пестрит отсылками к проблемам самого Сэлинджера: «бродяжкам-дервишам», собственной славе и стремлению от нее укрыться. Тут Сэлинджер обращается к читателям напрямую, упрекая их в досужем интересе к его частной жизни и в неправильном представлении о нем самом. Затем он как будто бы начинает говорить через своего персонажа, Бадди Гласса. Назвав читателей «орнитологами», которые оставляют следы своих шин на его кустах роз, он, казалось бы, позволяет им заглянуть в собственную жизнь. И все же ощущение, что ты узнал Сэлинджера лучше после прочтения «Симора», – искусно выстроенная иллюзия. Подобно Симору в его стихах, Сэлинджер проходит сквозь всю повесть, «не проронив ни единого словца из своей автобиографии».
   На самом деле ни одна из приведенных интерпретаций не является до конца верной, и в то же время все они одинаково верны. В «Симоре» идут три параллельных повествования, два биографических и одно автобиографическое. Ни одно из них не устойчиво и не линейно. Напротив, все три истории постоянно сходятся, расходятся, меняются местами и заново сливаются на протяжении всей повести. Что же до конечного результата, то он одновременно поражает и сбивает с толку читателей на протяжении десятилетий.
   Попытки отыскать автобиографические крупицы в тексте «Симора» или же определить, какие черты роднят Бадди Гласса и автора, занятие увлекательное, но все же второстепенное для понимания произведения в целом. Величайшая тайна повести «Симор: Введение» – в заглавном персонаже; а ее величайшая сила – в подчиненности ему всего творения.
   Призрак Симора Гласса маячит за каждой строкой. Каждая мысль, которой Бадди делится с читателем, проникнута мукой, которую причиняет ему физическое отсутствие брата. (Сцена, в которой Симор стоит на обочине, наблюдая, как его брат играет в сгущающихся сумерках в шарики, не только предстает читателю зримо, она ощутима, слышима, осязаема.) В свое время Сэлинджер учил А.Э. Хотчнера, что «литература – это концентрированный личный опыт». И вот в чем заключена самая большая загадка повести «Симор: Введение»: из какого же кладезя опыта черпал Сэлинджер, воспроизводя с такой жизненной точностью тончайшие оттенки характера Симора? Из каких глубин авторской души бралась та мучительная боль, что снедает Бадди Гласса? У Сэлинджера не было братьев. В его окружении не было ни родственника, ни друга, который бы даже отдаленно напоминал Симора Гласса. Никто из тех, кого Сэлинджер узнал за свои сорок лет, не накладывал на себя руки. Кроме Росса и Лобрано, никто из знакомых Сэлинджера не умирал в послевоенные годы. И все же характер Симора настолько реален, что невозможно не предположить, что он имеет какую-то жизненную основу. А горе Бадди Гласса слишком свежо и остро, чтобы не питаться действительно пережитыми чувствами.
   В «Симоре» Бадди рассказывает интересную историю. Будучи в армии, он заболел плевритом, который донимал его более трех месяцев. Болезнь в конце концов отступила почти что мистическим образом: после того как Бадди положил в карман рубашки листок со стихотворением Блейка. Там оно, вероятно, оказало свое целительное действие, как какой-нибудь компресс или, цитируя Бадди, «быстродействующее средство термотерапии». Бадди приводит эту историю в качестве иллюстрации целительной силы духовности. Воспоминание должно объяснить мотивы, лежащие в основе его желания собрать и издать стихотворения Симора. Однако у этого рассказа может быть и другая, более личная мотивация.
   Если представить, что история, рассказанная Бадди, касается реальных событий жизни Сэлинджера, она может пролить свет на то, что именно вдохновило автора на создание образа Симора и какую рану он в себе растравил, чтобы передать душевные муки Бадди. Логичнее всего предположить, что в рассказе Бадди нашли отражение страдания, пережитые Сэлинджером между октябрем 1944 года, когда он пересек линию Зигфрида по пути к Хюртгенскому лесу, и декабрем того же года, когда он наконец выбрался из этой кровавой бани. Именно в те месяцы Сэлинджер искал утешения в сочинении стихов. И, уже находясь в Хюртгене, закончил рассказ «Солдат во Франции», философским стержнем которого является стихотворение Блейка «Агнец».
   Обращение Бадди к тем же ценностям, которые поддерживали Сэлинджера среди ужасов войны, напоминает читателю о том, что скорбь, порожденная гибелью собратьев на поле боя, стала для автора мучительно привычной. Отсутствие в жизни Сэлинджера событий, способных удручить его так, как удручила Бадди Гласса смерть его брата, говорит о том, что Сэлинджер вполне мог оживить в себе переживания тех лет, чтобы воспроизвести их на страницах своего рассказа. Литературный предшественник Симора Гласса, Кеннет Колфилд, родился во время войны как символ надежды и торжества над смертью, как противовес отчаянию. Та же военная подоплека есть и в образе Симора, поэтому суждение, что Симор Гласс как персонаж зачат в горниле войны, имеет под собой все основания.
   В этой связи нельзя не восхититься тем, с какой поразительной силой Сэлинджер спустя четырнадцать лет после окончания войны рисует связанные с ней душевные страдания. Тем не менее душераздирающая смерть Симора и удрученность Бадди не являются основными в определении этих персонажей. Напротив, в обоих заложено жизнеутверждающее начало – неистребимая завороженность красотой мира и твердая вера в возможность его окончательного спасения. Бадди уподобляет Симора Гласса текучему стихотворению, прозрачному классическому хокку. Его человеческая ценность определялась не долгими годами жизни, но простым фактом его существования, тем, что он прикоснулся к жизням людей, его окружающих. Бадди считает своим долгом распространять тот свет, что исходил от его брата, он чувствует себя обязанным разделить свое знание со всем миром, собрав и опубликовав стихи Симора. Сэлинджер тем самым описывает стихотворения Симора Гласса не просто как произведения искусства, но как «быстродействующее средство термотерапии», предлагаемое для спасения духовно больного мира.
   Исходящий от Симора свет и его внутренняя красота, а также восхищение его одаренностью, которое, несмотря на свою печаль, испытывает Бадди, – все это явно контрастировало с цинизмом поколения Сэлинджера. Симор и Бадди как персонажи противостояли всему «битническому» поколению с его отвращением к красоте и выпячиванием всех язв окружающего мира. В то время как Сэлинджер предлагал веру и надежду, битники несли с собой лишь укор и духовную слепоту. С помощью своих боголюбцев – Бадди и Симора Глассов – Сэлинджер осуждал всех «дзеноубийц» за то, что они «смеют с высоты своего тупоносого величия взирать на чудесную нашу планету… где все же побывали и Христос, и Килрой, и Шекспир». Таким образом, писатели и поэты поколения битников не представлялись Сэлинджеру ни творческими, ни духовными собратьями. Как и в профессиональных читателях, он видел в них «глухарей высшего класса».
   В конечном итоге истинное побуждение к написанию повести «Симор: Введение» обнаруживается совсем не в его литературной ткани или биографических моментах, но в содержании письма, которое Сэлинджер написал Лернеду Хэнду в 1958 году. «Пребывайте в единстве с Богом и слепо следуйте туда, куда призывает вас долг, – советует он. – И если Бог потребует от вас чего-то большего, дух, от него исходящий, заставит вас это осознать»[391].
   Прежде Сэлинджер старался выправлять свои произведения по лекалам, заданным «Нью-Йоркером». К 1959 году он уже начал видеть разницу между настоящим совершенством и той клинической стерильностью, которой требовал от него «Нью-Йоркер». Он считал, что разница эта духовного свойства. Слова Сэлинджера, адресованные судье Хэнду, только повторяют высказанное им в 1956 году убеждение, что не он выбирает свои темы. Они внушены ему свыше. Подобно Фрэнни из повести «Зуи», которой ее брат велит быть «актрисой Господа Бога», Сэлинджер теперь стал воспринимать себя «писателем Господа Бога». И подобно Бадди Глассу, который чувствовал, что обязан поделиться со всем миром вдохновенной поэзией Симора, Сэлинджер стремился поделиться красотой, данной ему в откровении и любовно запечатленной в персонажах, поглотивших его теперь целиком. Дж. Д. Сэлинджер вполне мог рассматривать «Симора» не как литературное произведение, которое нужно выстраивать по определенным законам, но как плод божественного вдохновения, подчиняемого лишь вере, той самой вере, с какой Симор Гласс ехал на руле никелированного велосипеда Джо Джексона. И в этом – истинная причина счастья, овладевшего Бадди Глассом: вдохновение освободило Сэлинджера от всех литературных условностей. Высшим арбитром «Симора» стал уже не «Нью-Йоркер», не критики, даже не читатели. Им стал сам Господь Бог.
   Таково озарение, снизошедшее на Бадди Гласса в «Симоре». Автор имеет обязательства только перед своим вдохновением и своими звездами, а истинной мерой его работы является вера, с которой она выполнена. И как ранее Фрэнни, Бадди, подобно всем персонажам Сэлинджера, вдруг постигшим истину, засыпает блаженным сном.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 [33] 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация