А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Дж.Д. Сэлинджер. Идя через рожь" (страница 29)

   Феддеры, униженные и возмущенные поведением Симора, объявляют, что, несмотря на отмену свадебной церемонии, прием для гостей состоится. Присутствующие заталкиваются в ожидающие автомобили, чтобы направиться к дому Феддеров.
   Бадди оказывается в лимузине с бурно выражающей свое негодование «невестиной подружкой», теткой невесты, двоюродным дедушкой и мужем «невестиной подружки», именуемым «лейтенантом». Нападки «невестиной подружки» на отсутствующего жениха настолько нелицеприятны, что в душе Бадди происходит тяжелая внутренняя борьба. Никто не знает, что он брат Симора. Должен ли он признаться в своем родстве со сбежавшим женихом и заступиться за него или ему лучше промолчать?
   После серии забавных и иногда эксцентричных ситуаций путь лимузину, направляющемуся к дому Феддеров, преграждает уличный парад, так что гости в конце концов попадают не на прием, а в квартиру, которую Бадди делит с Симором. Когда «невестина подружка» продолжает свои нападки на Симора даже у него в доме, Бадди наконец вступается за брата и принимает огонь на себя.
   В разгар ссоры Бадди находит дневник Симора, спрятанный в ванной. Прочитав его, он начинает понимать мотивы поведения своего брата. К тому же эти записи проливают свет на характер Симора.
   Два основных сюжетных конфликта, первый конфликт – между Бадди и «невестиной подружкой», второй конфликт – Бадди с самим собой (в попытке найти оправдание кажущемуся эгоизму Симора), разрешаются, когда «подружка» звонит семье невесты, после чего объявляет присутствующим, что невеста и Симор сбежали.
   Помимо перекличек с более ранними произведениями в повести «Выше стропила, плотники» есть явные совпадения с жизнью самого Сэлинджера. И он и Симор в чине капрала служили во время войны в ВВС. Подобно Симору, Сэлинджер проходил службу в Форт-Монмауте, штат Нью-Джерси, до перевода в Джорджию, где находится Бадди. Приурочив события к 1942 году, Сэлинджер проводит скрытую параллель между Мюриель Феддер и Уной О’Нил. По сюжету повести Бадди никогда не встречался с невестой Симора. Тем не менее в своем письме его сестра Бу-Бу описывает Мюриель как внешне очень привлекательную, но пустую девушку, а свою пассию 1942 года Джерри характеризовал именно так. Более того, Симор рассказывает в дневнике о своих путешествиях из Форт-Монмаута в Нью-Йорк с целью повидать Мюриель, что сам Сэлинджер проделывал в 1942 году, когда ухаживал за Уной О’Нил.
   Особенно ощутимы параллели между сюжетом повести и жизнью Сэлинджера в 1955 году. «Выше стропила, плотники» – это рассказ о свадьбе, написанный в тот самый год, когда сам он женился. Кроме того, повесть писалась во время беременности жены, что придает особую глубину этой первой полновесной главе саги о Глассах, где отождествляются две семьи, Глассы и Сэлинджеры. В заглавии повести Сэлинджер (через свою героиню Бу-Бу Гласс) обращается к свадебному гимну древнегреческой поэтессы Сафо. Можно легко представить себе, как Сэлинджер, наблюдая за работой плотников, расширявших его коттедж в Корнише в 1955 году, вспоминает стихотворение Сафо и восклицает: «Выше стропила, плотники!»
   Кроме того, в ткань повести вкраплены также темы дзен-буддистской и ведантической философии, преподнесенные несколько мягче, чем в предыдущих произведениях. Главная из них – тема неразделения, когда человеку дается Богом способность особого «нераздельного» видения, которая входит в противоречие с миром общепринятых условностей. Введенная посредством даосской легенды, она на протяжении всего повествования стоит за внутренней борьбой Бадди. Он преклоняется перед Симором и любит его, но не может понять его поступков. Некоторые из них кажутся эгоистичными и жестокими, в частности бегство Симора в день свадьбы и то, как в детстве он запустил камнем в Шарлотту Мэйхью. Перед Бадди стоит задача увидеть сквозь внешнюю сторону этих поступков их истинную мотивацию. Это для него упражнение в вере, после того как он усомнился в достоинствах своего брата, оказавшись под прессом чужих мнений.
   В своих дневниковых записях Симор пишет о свиданиях с Мюриель и о своих визитах в дом ее родителей. В описаниях Симора Мюриель предстает сосредоточенной на себе мещанкой, но ее природная простота – добродетель, перевешивающая все недостатки. Когда она угощает Симора приготовленным ею десертом, тот плачет от охватившей его благодарности. Именно это заключенное в простоте доброе начало открывается Симору в Мюриель, а не ее заурядность. Воспользовавшись образами даосской легенды, можно сказать, что Симор выбрал великолепную лошадь, несмотря на все свидетельствующие о противоположном внешние признаки. Бадди тем не менее не готов принять эту логику, и его поступки свидетельствуют о неодобрении сделанного Симором выбора. Прочитав записи брата, Бадди в гневе отбрасывает дневник и напивается.
   В поведении Бадди просматривается еще одна из тем повести «Выше стропила, плотники» – приятие через веру. Случай с Шарлоттой Мэйхью свидетельствует о непреходящем интересе Сэлинджера к постоянно борющимся в человеческой душе противоположным началам. Симор, претендующий на святость, вдруг оказывается способен на жестокость. Это непреднамеренная жестокость. Она выплескивается инстинктивно. И хотя характер Симора Гласса – это воплощенный Сэлинджером идеал агнца, в душе Симора есть место и для тигра, поскольку в человеческой природе темные стороны могут уживаться с высотами духа.
   Истинное приятие в повести основывается на вере, а не на логике. Симор принимает Мюриель, несмотря на ее мещанство. Бадди принимает Симора, несмотря на открывшуюся ему жестокость. Бадди так и не поймет, почему его брат в детстве запустил камнем в Шарлотту Мэйхью. Не поймет этого и читатель. Но вывод таков: если мы принимаем Симора Гласса, мы должны принять его во всей его сложности, с его недостатками, равно как и с достоинствами, потому что и то и другое – свято.
   Символом ценности приятия через веру является крохотный двоюродный дедушка Мюриель. Он самый привлекательный персонаж повести, и притом единственный, кто не выносит никаких приговоров. Сэлинджер усиливает его образ, сделав старичка глухонемым. В предпоследней сцене повести Бадди Гласс остается один на один с этим символическим персонажем, что означает: он наконец-то усвоил урок.
   Повесть «Выше стропила, плотники» признана самым совершенным произведением Сэлинджера в смысле разработки характеров. Персонажи в ней абсолютно жизненны, и их диалоги просты и естественны. Чувствуется, что Сэлинджер писал ее радостно и с душевным подъемом. Повесть в значительной степени привлекает читателя тем, что в ней показаны обыкновенные эпизоды обыкновенных жизней. Сэлинджер создал свое семейство Глассов и Симора Гласса в частности, чтобы привлечь внимание к той божественной красоте, что заключена во всех нас.
   В жизни самого Сэлинджера повесть «Выше стропила, плотники» сыграла исключительно позитивную роль. Симор Гласс – это признание Сэлинджером гуманистического начала, присутствия в каждом человеке божественного света, торжествующего над отчаянием. Он олицетворяет собой победу веры Сэлинджера в человечество, которая после долгих лет сомнений медленно воскресала в нем, пока наконец не вспыхнула ярко благодаря появлению семьи Глассов. Колфилды ставили под сомнение осмысленность жизни. Они редко добивались желаемого и постоянно жаловались. Глассы, наоборот, заключают в себе смысл жизни; притом они такие же обыкновенные, как и Колфилды. Сила, обретенная Симором благодаря сосредоточенности на Боге, дремлет, по мнению Сэлинджера, в любом из нас. Для самого писателя образ Симора Гласса в его постоянно растущей святости был идеалом, к которому нужно стремиться.
   На суперобложке издания «Фрэнни и Зуи», вышедшего в 1961 году, Сэлинджер поместил авторское предуведомление, целиком применимое и к повести «Выше стропила, плотники». Оно объясняет его личное восприятие саги о семье Глассов и выражает авторскую нежность по отношению к ним:
   «Обе вещи являются важными вводными эпизодами цикла повествований о семье Глассов, жителей Нью-Йорка XX века… Мне нравится работать над этим циклом, я шел к нему почти всю свою жизнь, и я имею твердое намерение завершить его написание со всем присущим мне старанием и умением».
   Представив миру эту семью горожан, Сэлинджер совершил рискованный поступок. Его имя уже было накрепко связано с другой воображаемой семьей, семьей Холдена Колфилда, которую все уже успели полюбить. Публика ожидала от писателя рассказов о Колфилдах, и Сэлинджер понимал, что многие с неохотой примут соперничающую группу персонажей.
   Однако после двух неудачных, как он их расценил, попыток затронуть религиозную тематику Сэлинджер почувствовал, что нашел наконец идеальную форму для трансляции своих идей. Собрав персонажей своих старых рассказов и объединив их в одну семью, он использует семерых детей Бесси и Леса Глассов, чтобы изобразить мучительный путь к благородству и вечным истинам людей, которым необходимо выживать в современном обществе. И кроме того, он использует этих персонажей, чтобы начать поиски, в какой-то момент захватывающие всех людей с духовными запросами: поиски совершенства.

   Глава 14
   Зуи

   Десятого декабря 1955 года в Мемориальной больнице Мэри Хичкок в Ганновере, штат Нью-Хэмпшир, Клэр родила девочку весом 7 фунтов и ¾ унции. Дж. Д. Сэлинджер стал отцом[341]. Родители выбрали для ребенка имя Маргарет Энн[342]. Сэлинджер хотел назвать ее Фиби по имени сестры Холдена Колфилда, но Клэр запротестовала, и в последнюю минуту победило ее предложение. Своего рода компромиссом стало то, что в быту родители звали девочку Пегги по имени героини «Грустного мотива».
   Радость молодого отца не имела границ. Ведь именно его воображением были рождены Мэтти Глэдуоллер, Фиби Колфилд и замечательная Эсме. Даже до появления на свет Пегги Сэлинджер выражал уверенность в том, что он будет хорошим отцом. В дневнике Симора из «Выше стропила, плотники», представленном миру ровно за три недели до рождения Пегги[343], звучат его собственные надежды и упования:
   «Весь день читал отрывки из Веданты. «Брачущиеся должны служить друг другу. Поднимать, поддерживать, учить, укреплять друг друга, но более всего служить друг другу. Воспитывать детей честно, любовно и бережно. Дитя – гость в доме, его надо любить и уважать, но не властвовать над ним, ибо оно принадлежит Богу». Как это изумительно, как разумно, как трудно и прекрасно и поэтому правдиво. Впервые в жизни испытываю радость ответственности».
   На самом деле ни Сэлинджер, ни Клэр не были готовы для роли родителей. Прошлый опыт, темпераменты и обстоятельства жизни плохо подготовили их к повседневным заботам, связанным с воспитанием ребенка. Клэр было двадцать два года. Почти все ее детство прошло вдали от родителей, и перед ее глазами не было никакого примера, кроме воспоминаний о нянях и приемных родителях. К тому же она не окрепла после родов, ее угнетали одиночество и неуверенность в чувствах мужа. Достигший почти тридцатисемилетнего возраста Сэлинджер также не был подготовлен к реальностям отцовства. Хотя идея отцовства воодушевляла его, собственный опыт общения с детьми за пределами выдуманного им мира у него отсутствовал. Элементарные заботы о ребенке, смена пеленок и неусыпное внимание никогда не упоминались в его сочинениях. В семье Сэлинджера бытует легенда, что его маленькая дочь вздумала пописать, когда отец держал ее на руках. Сэлинджер бросил ребенка. Пегги благополучно приземлилась на подушку, но неудачно выбранный момент и неопытность папаши могли обернуться для нее несчастьем.
   Но нависли и более серьезные проблемы. Для Клэр и Сэлинджера Корниш неожиданно превратился в какие-то джунгли, где жизнь ребенка постоянно подвергалась опасности. К тому же Пегги родилась в начале декабря, впереди были четыре месяца зимы, изоляции и одиночества. По мере того как дни становились все холоднее, домик, казалось, сжимался вокруг Клэр, и она ощущала себя узницей. Испытываемое ею чувство заброшенности усиливалось еще тем, что ребенок, естественно, стал центром притяжения для Сэлинджера, так что Клэр приходилось бороться за внимание мужа. Угнетенная и с трудом справляющаяся с обязанностями материнства, Клэр начала испытывать неприязнь к собственному ребенку[344]. В 1956 году мало кто знал о так называемой постнатальной депрессии, поэтому Клэр страдала молча, переполняемая самыми противоречивыми чувствами, из которых чувство вины было одним из основных. Письма Сэлинджера того периода свидетельствуют о том, что он знал о неврозе жены, однако весьма приблизительно.
   В раннем детстве Пегги переболела всей коллекцией типичных детских болезней, очень пугавших ее родителей. Поскольку ближайшая больница находилась в двадцати милях в Ганновере, Сэлинджер, по его признаниям, жил под постоянным гнетом страха[345]. И хотя отец пытался лечить свое дитя с помощью молитвы, Пегги редко находилась в полном здравии и постоянно плакала. Запертый в доме с унылой женой и вечно хнычущим младенцем, Сэлинджер обнаружил, что совсем не может работать. Поэтому вскоре после рождения Пегги он принял решение весьма полезное для творчества, но губительное для личной жизни.
   На противоположной стороне ручья, приблизительно в сотне ярдов от дома, Сэлинджер построил небольшое бетонное сооружение, призванное служить ему убежищем в писательских трудах. Его отдаленная студия, часто упоминаемая как «бункер», на самом деле была удивительно комфортабельна, разве что слегка мрачновата, и являлась не только местом затворничества, но и приютом, где фантазия писателя могла свободно парить.
   Сэлинджер проложил через примыкающий к дому луг узкую тропинку. Нырнув под сень деревьев, она сбегала с обрыва по выложенной из больших валунов лестнице и выводила в открытое поле. Здесь слышался шум падающей воды. По границе дальнего леса вился ручей с родником и небольшим водопадом[346]. Через ручей Сэлинджер перебросил простые деревянные мостки, подводившие к его убежищу, сложенному из зеленых (чтобы сливаться с окружением) шлакобетонных блоков.
   Внутренность бункера холодными нью-хэмпширскими зимами обогревалась дровяной печкой. В ясные дни вся окрестность озарялась солнцем. В домике стояли кровать, книжные полки, каталожный шкаф и длинный стол, который писатель использовал для работы и куда он водрузил свою драгоценную пишущую машинку[347]. Стула у Сэлинджера не было. Он использовал огромное кожаное автомобильное сиденье, на котором часто устраивался в позе лотоса. Но самой примечательной деталью этого святилища были его стены с пришпиленными к ним многочисленными заметками. По мере того как воображение Сэлинджера деталь за деталью рождало сагу о семье Глассов, на стенах появлялось все больше листков с записанными на них мыслями. Индивидуальные истории каждого персонажа, генеалогия семьи Глассов, замыслы прошлых и будущих рассказов – все находило свое место в по видимости хаотичном покрытии стен.
   Завершив строительство бункера, Сэлинджер стал придерживаться распорядка, сохранившегося до самых его поздних лет. Он просыпался в 6.30 утра и занимался медитацией или йогой. После легкого завтрака укладывал в пакет ланч и укрывался в своем кабинете. Там его никто не смел тревожить. Двенадцатичасовой рабочий день стал для него нормой. Нередко он растягивался на шестнадцать часов. Иногда Сэлинджер приходил домой пообедать, но тут же возвращался в бункер. Часто он вообще не ночевал дома.
   Над решением выстроить келью в лесу долго посмеивались, называя его грандиозным символом ухода Сэлинджера от мира. Задним же числом становится ясно, что этим поступком он поставил жирный крест на своей семейной жизни. Однако писатель не сомневался, что его работа стоила такой жертвы. Освободившись от всякого рода отвлекающих факторов, всегда мешавших ему, Сэлинджер смог продемонстрировать все богатство своих творческих возможностей. Внутри стен его обители реальность смешалась с воображением, и бункер полностью перешел во владение Глассов. Здесь они диктовали Сэлинджеру свои истории подобно духам, передающим миру послания через медиума. Здесь их ничто не связывало, и для своего автора они стали такой же реальностью, как живые люди из плоти и крови.

   С приходом весны хвори, преследовавшие Пегги, отступили, и Сэлинджер радостно сообщал, что она расцвела, превратившись в счастливого улыбающегося ребенка, а сами они с Клэр с каждым днем все больше любят друг друга[348]. К основному дому, все еще достаточно скромному, соорудили пристройку. Провели водопровод и подключили к нему стиральную машину, а сам Сэлинджер с неохотой установил в своем бункере телефон, строго наказав Клэр не пользоваться им без крайней нужды. С потеплением начались визиты к Максуэллам, всегда в сопровождении Пегги. Сэлинджер с радостью работал на огороде и питался органическими продуктами. Его часто видели в джипе на дороге в Виндзор или в самом Виндзоре, где он делал закупки. В Виндзоре у Сэлинджера завязалась продолжавшаяся всю жизнь дружба с фермерской семьей Тьюксбери, Олином и Маргерит, у которых он часто покупал продукты. Сэлинджер часами просиживал на крылечке дома Тьюксбери с Олином, глядя на расстилающиеся перед ними поля и обсуждая местные новости, в то время как Клэр раскрывала перед Маргерит все преимущества органического земледелия, бывшего тогда в новинку и вызывавшего у фермеров Тьюксбери большие подозрения. И хотя урожай и удобрения постоянно служили предметом обсуждения с супругами Тьюксбери, о своей работе Сэлинджер никогда не заговаривал. Это была, как впоследствии вспоминала Маргерит, «запретная тема»[349].
   С самым большим нетерпением Сэлинджеры ждали весеннего появления ближайших соседей, судьи Лернеда Хэнда и его жены Фрэнсис. Престарелая чета Хэндов[350] проводила шесть месяцев в году в Корнише, приезжая с первыми теплыми днями и возвращаясь в Нью-Йорк с наступлением холодов. В период их присутствия обед в доме судьи был для Сэлинджера и Клэр еженедельным ритуалом; они читали друг другу вслух, обсуждали текущие политические события, социальные и культурные вопросы, а также повседневную жизнь городка. В зимние месяцы Сэлинджер часто писал Хэнду. Трудно выразить, насколько желанны стали для Сэлинджера и Клэр (а с годами – и для Пегги) приезды их соседей. О возвращении судьи Хэнда после долгой зимы Сэлинджер писал с благодарностью и облегчением: «Эти двое приносят с собой радость и покой»[351].
   Счастливая случайность всегда играла огромную роль в жизни Сэлинджера. Он часто встречал нужного человека в нужное время. Не обучайся Сэлинджер у Уита Бернетта, он вполне мог выбрать актерскую карьеру. Он встретил Хемингуэя, когда ему отчаянно требовалось к кому-то прислониться. Джейми Хэмилтон предложил ему сотрудничество в тот самый момент, когда Сэлинджер, доведенный до отчаяния редакторами издательства «Литтл, Браун энд компани», более всего нуждался в понимании. Уильям Шон появился в его жизни, когда писатель не мог обойтись без профессионального одобрения. Возвращение же Клэр в 1955-м спасло его от мрака, куда он мог безвозвратно погрузиться. Дружба Сэлинджера с судьей Лернедом Хэндом стала ярчайшей иллюстрацией такой же неожиданной удачи.
   Биллингз Лернед Хэнд считается самым влиятельным из американских судей, никогда не избиравшихся в Верховный суд. Его часто называют «десятым членом Верховного суда» в знак признания его роли в американской системе правосудия. Его речь 1944 года о природе свободы содержала столько красноречия и глубоких мыслей, что принесла ему немедленную славу и до сих пор является обязательным предметом изучения во всех юридических школах страны. За те пятьдесят два года, что судья Хэнд прослужил в федеральных судах, он завоевал репутацию защитника личных свобод и страстного сторонника свободы слова.
   Помимо сходства убеждений судью Хэнда объединяли с Сэлинджером и чисто человеческие свойства. Хэнд до сих пор остается не менее значительной фигурой в сфере конституционного права, чем Сэлинджер – в американской литературе. Оба они не терпели вмешательства в свою частную жизнь и ненавидели тех, кто переиначивал их слова в корыстных целях. Оба были глубоко религиозны и могли часами обсуждать духовные вопросы. К сожалению, у обоих были проблемы в семьях, что они упорно скрывали от окружающих. Пожалуй, теснее всего их связывала склонность к меланхолии. Дружба с Сэлинджером придала особую полноту последним годам жизни Лернеда Хэнда, а чувству благодарности, которое Сэлинджер испытывал по отношению к своему старшему другу, вообще не было пределов. У них с Хэндом завязалась постоянная переписка. Сэлинджер признавался судье в своей неспособности излечить Клэр от ее уныния. Хэнд первым узнал о рождении у Сэлинджера дочери. И именно Хэнда тот выбрал девочке в крестные.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 [29] 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация