А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Дж.Д. Сэлинджер. Идя через рожь" (страница 25)

   Если «Провозвестие Рамакришны» и стало откровением для Сэлинджера, внешне это никак не проявлялось. Он по-прежнему выглядел печальным и отрешенным. Депрессией Сэлинджер страдал годами, вероятно, всю жизнь, и иногда приступы тоски были такими сильными, что он не мог никого видеть. Парадоксальность депрессивных состояний Сэлинджера заключалась в том, что они порождались одиночеством. Однажды вселившись в него, меланхолия отделяла его от людей, еще более углубляя питавшее ее одиночество.
   Душевная боль Сэлинджера выплескивалась через его героев, через отчаяние Симора Гласса, через чувство неудовлетворенности Холдена Колфилда, через плачевное состояние сержанта Икс. Однако большинству этих персонажей было уготовано спасение, дорога к исцелению, даруемому прежде всего человеческим сочувствием. И хотя автор часто разделял страдания своих персонажей, ему редко удавалось исцелиться вместе с ними, пока наконец не наступил момент, когда вымышленных духовных прозрений ему стало мало.
   Увлеченность Сэлинджера ведантой объясняется довольно просто. В отличие от дзен-буддизма веданта открывала дорогу к личному общению с Богом, что очень привлекало Сэлинджера. Она давала Сэлинджеру надежду на исцеление от депрессии, на возрождение, на воссоединение с самим собой и окружающими, на обретение Бога, а через Бога – мира и покоя.
   В июле Сэлинджер решил, что готов наконец возобновить работу. За семь месяцев это была уже четвертая попытка. На сей раз он объяснял подобную решимость не столько своим новым религиозным настроем, сколько жаркой июльской погодой. Работа над новым произведением продлилась до ноября. Когда рассказ был готов, он оказался нашпигован новыми религиозными идеями автора.

   Осенью 1952 года Сэлинджеру стало окончательно ясно, что он больше не может жить в Нью-Йорке и одновременно писать. Манхэттен его нервировал. Круговорот развлечений и людей мешал сосредоточиться. Семь из последних четырнадцати месяцев писатель провел за границей, а содержать квартиру в Нью-Йорке, постоянно из него сбегая, ему было не по средствам. Продажи «Над пропастью во ржи» прилично пополнили его банковский счет, однако в 1952 году никто не надеялся на долгий успех романа. Поэтому из соображений экономии Сэлинджер начал подумывать о покупке собственного дома – подальше от города, но не в немыслимой удаленности от редакции «Нью-Йоркера». Неудивительно, что пригороды Сэлинджер сразу же исключил. Его привлекала сельская местность, куда сбегал искать вдохновения в юности и где проводил летние месяцы в детские годы. Он связался со своей недавно разведшейся сестрой Дорис и попросил сопровождать его в поисках дома. Дорис с готовностью согласилась, после чего она, брат и шнауцер Бенни отправились в Новую Англию.
   Сначала они посетили Массачусетс, где Сэлинджер буквально влюбился в старые рыбацкие поселки, расположенные вдоль Атлантического побережья на Кейп-Энн. Посмотрев несколько домов, они решили, что цены здесь слишком высоки, и отправились дальше. Следующий маршрут вел на север вдоль реки Коннектикут в сторону Вермонта. В городке Виндзор они завернули в столовую, чтобы пообедать. Здесь у них завязался разговор с местным агентом по недвижимости Хильдой Рассел. Она предложила посмотреть имение в соседнем Корнише, штат Нью-Хэмпшир, которое, по ее мнению, идеально подходило Сэлинджеру.
   Корниш расположен всего в двухстах сорока милях к северу от Нью-Йорка, но Сэлинджеру показалось, что он очутился на краю света. Притаившийся в окружении лесистых холмов, городок источал покой. После езды по безлюдной дороге, идущей то вверх, то вниз через девственные лесные массивы и поля с одинокими фермами, перед путешественником внезапно открывался роскошный вид на долину реки Коннектикут. Корниш был идеальным прибежищем для Сэлинджера. Жаждущий уединения, вряд ли он мог выбрать для себя что-то лучшее. Сам городок – типичное захолустье. Там нет ни городского центра, где обычно собираются люди, ни делового квартала, ни промышленных предприятий. Его красота и оторванность от мира издавна притягивала к себе творческих людей. Там жил всеми почитаемый художник Максфилд Пэрриш, обессмертивший пейзажи Корниша в своих картинах[303]. На рубеже XIX и XX веков Корниш получил известность как место обитания Огастеса Сент-Годенса, знаменитого скульптора, чья студия в течение десятилетий, словно маяк, привлекала многих деятелей искусства. Кстати, участок, который Рассел показала Сэлинджеру, принадлежал ранее внучке Сент-Годенса.
   Имение пряталось глубоко в лесу, в конце длинной дороги, взбиравшейся на холм. На самой вершине лес расступался, открывая взгляду небольшое, похожее на амбар строение – «усадьбу», как говорила Рассел. Вырубка, на которой стояло строение, переходила в луг, который так круто уходил вниз, что скорее напоминал обрыв. В самом низу, по кромке обступавшего луг леса, извивался ручей. Вид с вершины холма открывался величественный: раскинувшаяся вдаль и вширь долина реки Коннектикут с волнистым рельефом полей и лесов, за которыми в тумане маячили горы.
   В отличие от великолепного ландшафта «усадьба» представляла собой плачевное зрелище. Это действительно был обветшавший амбар, непригодный для жилья. В незапамятные времена его благоустроили, снабдив огромной гостиной с открытыми потолочными балками, небольшой мансардой и крохотной кухней, прилепленной к боковой стене. Все неудобства жизни на «фронтире» были там налицо. Отсутствовали водопровод, ванная, отопление, которое спасало бы от холодных зим Новой Англии. Несмотря на все эти недостатки, Рассел заломила цену, которая поглотила бы все сбережения Сэлинджера. Он мог себе позволить купить имение, но на обновление дома денег бы у него не хватило.
   Когда, невзирая ни на что, Сэлинджер заговорил о заключении сделки, его сестра пришла в ужас. Ей казалось невероятным, что брат, выросший на Парк-авеню, может на такое польститься. Делавшая покупки исключительно в магазинах сети «Блумингдейл», побывавшая замужем за богатым торговцем одеждой, Дорис привыкла жить стильно. Но Сэлинджеру лишения были не в новинку. Он провел множество ночей в промерзших окопах и уже пробовал обживать переоборудованные гаражи и амбары. Более того, ему представился шанс воплотить мечту Холдена Колфилда: поселиться в лесной хижине, вдали от пронизанного фальшью общества, в своем собственном «опрокинутом лесу». Здесь он нашел идеальное место для творчества, место, где могли бы появиться на свет его новые персонажи. К концу года Сэлинджер внес задаток за земельный участок площадью девяносто акров[304]. Исполняя мечту Холдена Колфилда, он останется в Корнише до самого конца своей жизни.

   После того как 14 ноября 1951 года журнал «Нью-Йоркер» отверг «Голубой период де Домье-Смита», Сэлинджер занялся переработкой старого рассказа, где действие происходит на океанском лайнере[305]. Сколько ему удалось сделать до отъезда на отдых в марте, остается неясным, но, судя по письмам, в зимние месяцы он почти ничего не писал. Лишь осенью 1952 года к Сэлинджеру вернулась способность творить, что позволило ему завершить рассказ к 22 ноября. Перерыв, сделанный в работе, очень ощутим при чтении «Тедди». Его начало гораздо более непосредственно, нежели финал. Имеются к тому же все основания полагать, что, ведя переговоры о следующей книге с издательством «Литтл, Браун энд компани», Сэлинджер уже думал о том, чтобы включить еще неготовую тогда вещь в сборник. Это повлияло на рассказ в том смысле, что автор намеренно превратил его в контрастирующее дополнение к рассказу «Хорошо ловится рыбка-бананка», которым открывается сборник.
   Вдохновленный «Провозвестием Рамакришны», Сэлинджер поспешил вложить почерпнутую из него мудрость в свое произведение. В «Тедди» все идеи, которые Сэлинджер прежде выражал через размышления, исцеления или акты очищения отдельных индивидов, были впервые представлены как общие, разделенные с читателем тем, кто уже посвящен.
   В 1952 голу большинство американцев считали свою культуру выше культуры Востока. Сэлинджеру это было прекрасно известно. Он сознавал, что его читателям непросто будет принять мистическое понятие реинкарнации. Поэтому, чтобы преподнести его в занятной форме, писатель придумал образ десятилетнего американского вундеркинда из состоятельной семьи, о котором ему было легко писать и которым, как он надеялся, американская публика сможет заинтересоваться.
   Перед читателем предстает замечательный персонаж – не по годам развитый Тедди Макардль. Юный Тедди – мудрец и провидец, который настолько продвинулся в своем духовном стремлении к единению с Богом, что почти утратил привязанность к окружающему его физическому миру и даже к родителям. История разворачивается на борту океанского лайнера. Тедди, его родители и его сестра Пуппи возвращаются из путешествия по Европе, где мальчика, бывшего предметом академического любопытства на протяжении всей его жизни, допрашивали, записывали на магнитофон, взвешивали и замеряли, словно подопытного кролика, как специалисты-психологи, так и досужие завсегдатаи вечеринок.
   Действие начинается в каюте родителей Тедди, которые, пережарившись на солнце и явно накануне перебрав, пытаются подольше поспать, несмотря на бурную деятельность малолетнего гения. Блестящий ум Тедди безостановочно работает, воспаряя на невероятные высоты. Его отец, хамоватый актер, да еще не в лучшем расположении духа, изображает из себя властного папашу. Мать Тедди лежит под простыней, отпуская язвительные замечания в адрес мужа и апатично давая указания Тедди, чтобы подразнить его отца. Сам Тедди держится с родителями отчужденно. Он слышит их, но не реагирует; очевидно, что слова и мнения родителей не имеют для него никакого веса.
   Стоя на родительском кожаном саквояже, Тедди высовывается в иллюминатор, служащий своего рода точкой соприкосновения двух миров, духовного и материального, мира реальности и мира воображаемого. Его внимание привлекает апельсиновая кожура, выброшенная в океан. Глядя, как она тонет, Тедди начинает рассуждать, что скоро она останется только в его сознании и что ее существование на самом деле зависит от того, заметил он ее или не заметил. В то время как он смотрит в иллюминатор, предаваясь своим солипсическим раздумьям, его родители обмениваются колкостями и оскорбляют друг друга. Описывая своих персонажей, Сэлинджер всячески подчеркивает различие между ними. Для Тедди прежде всего важна духовность, окружающий физический мир мало его интересует.
   Что же касается родителей мальчика, то они описаны как материалисты и эгоцентрики. Они сцепляются из-за саквояжа, используемого Тедди в качестве табуретки. Отец беспокоится о судьбе дорогой фотокамеры, которую Тедди дал своей сестре Пуппи вместо игрушки, мало беспокоясь о ее материальной ценности.
   В интересе Тедди к апельсиновой кожуре отражается дзеновское понятие непостоянства и содержащееся в веданте верование, что отдельное индивидуальное существование иллюзорно. В нем также проглядывает финал рассказа. Покидая каюту в поисках сестры, Тедди предупреждает родителей, что они могут больше не увидеть его, разве что внутренним зрением. «Когда я выйду за дверь, – сказал он, – я останусь жить лишь в сознании всех моих знакомых… Как те апельсинные корочки»[306]. Несмотря на это мрачное предсказание, Тедди тем не менее отказывается, уходя, «крепко-крепко поцеловать мамочку».
   Тедди достиг того, что Рамакришна называет «богопознанием». Он видит духовную суть, а не внешнюю форму. К тому же он не испытывает почтения к ярлыкам, которые, по его словам, западная мысль ложно навешивает на людей и предметы. Что же касается его родителей, то они, наоборот, воспринимают лишь оболочку вещей. Они равнодушны к его просветленности и обращаются с ним как с малым ребенком. И виною этому – их духовная слепота. Она же и отчуждает от них Тедди. Уважая их как родителей, он проницает внутренним взором незрелость их душ и соответственно ведет себя с ними.
   После сцен, показывающих Тедди в общении с родителями, удивительной выглядит его терпимость по отношению к сестре Пуппи, возможно самому порочному ребенку из тех, что родились в воображении Сэлинджера. Однако объяснение такой снисходительности к этой маленькой злючке, заявляющей, что она ненавидит всех, довольно просто[307]. Тедди понимает, что она находится только в начале своего духовного путешествия и ей предстоит еще много перевоплощений.
   Найдя Пуппи и договорившись о встрече в бассейне, Тедди устраивается в шезлонге на открытой палубе и начинает заполнять свой дневник. В это время к нему подходит Боб Никольсон, преподаватель из неназванного университета, как-то прослушавший записанное на пленку интервью с Тедди. Он заводит с мальчиком беседу и начинает забрасывать разными философскими вопросами. Появление этого персонажа служит двум целям. Сэлинджер использует его как своего рода скептический противовес дзен-буддистским и ведантическим постулатам, которые излагает Тедди. Никольсон разговаривает с Тедди не как с ребенком и вообще не как с человеком, а как с любопытным интеллектуальным феноменом. Короче говоря, Никольсон – это воплощение логики, несовместимой с богопознанием, и силы интеллекта, мешающей людям узреть духовную истину.
   Устами Тедди Сэлинджер проясняет основные положения веданты. Он проводит границу между любовью и сентиментальностью, которую называет «ненадежным» чувством. Излагая философию непривязанности к миру, Тедди объясняет, что тело – всего лишь оболочка, а окружающие человека предметы – нереальны. Реально только единение с Богом. Тедди не привязан к миру видимостей, поскольку обладает внутренним зрением и видит только божественную сердцевину.
   Чтобы донести эти представления до западного сознания, Сэлинджер использует всем понятный иудео-христианский образ: грехопадение Адама и Евы. Тедди рассказывает Бобу, что съеденное Адамом и Евой яблоко содержало в себе логику и всяческое познание и что человек должен сделать так, чтобы его тем яблоком стошнило. Беда в том, объясняет Тедди, что люди привязаны к своему физическому существованию гораздо больше, чем приобщены к Богу.
   Тут естественно возникает тема смерти. Тедди объясняет смерть как продолжение жизни и приводит себя в пример. Он рассказывает, что через пять минут у него должны начаться занятия по плаванию и может случиться так, что бассейн забудут заполнить водой. Он подойдет к краю бассейна, а сестра толкнет его, и он упадет и раскроит себе череп. Тем не менее Тедди чувствует, что, умри он подобным образом, никакой трагедии не произойдет. «Произойдет только то, что мне предназначено, – рассуждает он, – разве нет?»
   Самое мистическое событие всего рассказа происходит очень тихо и почти незаметно. Вскоре после того, как Никольсон устраивается в шезлонге рядом с Тедди, мальчик становится рассеянным, его внимание таинственным образом переключается на палубу, где расположен бассейн, словно его позвал оттуда какой-то голос. Погруженный в какие-то заворожившие его мысли, Тедди рассеянно прерывает Никольсона и произносит хокку японского поэта Басё: «Песня цикады не скажет, сколько ей жить осталось».
   Тедди уходит на занятия по плаванию, а Никольсон сидит, обдумывая их разговор. Внезапно он вскакивает и бежит по направлению к бассейну. А затем Сэлинджер сразу предлагает читателю финал рассказа, который подвергся такой критике, какой не подвергалась ни одна из прочих его концовок. Уже подбегая к бассейну, Никольсон слышит «долгий пронзительный крик – так могла кричать только маленькая девочка. Он все звучал и звучал, будто метался меж кафельных стен».
   Большинство читателей интерпретировало эти последние строки как указание на гибель Тедди от руки Пуппи. Такой вывод основывается на предсказании самого Тедди, а не на тексте рассказа. Ведь в пустом бассейне раздается крик Пуппи, а не Тедди. Перед читателем, таким образом, три варианта развязки. Пуппи вполне могла толкнуть брата в бассейн и тем самым совершить хладнокровное убийство, как и предсказывал Тедди. Однако текст допускает и такое толкование: Тедди, понимая угрозу, исходящую от сестры, сам сталкивает ее вниз[308]. Существует и третья вероятность: Тедди добровольно принимает смерть и позволяет Пуппи толкнуть его в пустой бассейн. Однако, предвидя ее поступок, он хватает Пуппи и увлекает ее за собой. Таким образом Тедди подводит сестру к реинкарнации. Презирая характерный для Запада страх смерти, ребенок-гений мог счесть своей обязанностью ускорить духовное преображение сестры.
   Ни одно из приведенных толкований не является безусловным. В результате рецензенты, многие из которых находили главный недостаток рассказа в изложенных в нем восточных доктринах, предпочли обрушить тяжесть своей критики на двусмысленный финал, а не на философию, которой они не понимали. Сэлинджер и сам признавал, что написал рассказ «невероятно Жуткий, Напряженный, очень противоречивый и никому не понравившийся»[309].
   Завершался 1952 год, а Сэлинджер все еще находился в поиске. Если он действительно хотел своими сочинениями обращать людей в веру, ему нужно было преподносить религиозные идеи иначе – через рассказы, которые печатал бы «Нью-Йоркер», и через героев, близких читающей публике.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 [25] 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация