А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Дж.Д. Сэлинджер. Идя через рожь" (страница 19)

   Сообщаемые им сведения зачастую противоречивы. Так, в 1944 году в журнале «Стори» он утверждает, что перед войной отец отправил его в Европу резать свиней на бойне. А в 1951 году на суперобложке «Над пропастью во ржи» он называет ту свою поездку «милой увеселительной прогулкой длиною в год» и приблизительно тогда же, в интервью Уильяму Максуэллу, говорит, что ему «страшно о ней вспоминать».
   Как бы ни скрытничал Сэлинджер, известность его росла, а вместе с ней – внимание публики, от которого ему порой становилось неуютно. Ближе к концу 1949 года два случая заставили Сэлинджера задуматься над тем, чем чревата столь долгожданная слава.
   У Сэлинджера была старшая приятельница, поэтесса Гортензия Флекснер Кинг. Она вела тогда литературный курс в колледже Сары Лоренс, женском учебном заведении, расположенном в фешенебельном нью-йоркском пригороде Бронксвиль[245]. В начале осеннего семестра Флекснер Кинг пригласила Сэлинджера выступить перед ее студентками, и тот согласился. Позже он рассказывал Уильяму Максуэллу: «Я увяз в высокопарном наукообразии. Принялся навешивать ярлыки на симпатичных мне авторов… Если уж писателю приходится говорить о литературе, то ему надлежит встать и внятно, громким голосом перечислить тех писателей, которых он любит… Мои любимые: Кафка, Флобер, Толстой, Чехов, Достоевский, Пруст, О’Кейси, Рильке, Лорка, Китс, Рембо, Бёрнс, Эмили Бронте, Джейн Остин, Генри Джеймс, Блейк, Кольридж».
   У Сэлинджера остались смешанные ощущения от этой необычной лекции. Взойдя на кафедру, он перевоплотился в актера и принялся разыгрывать роль самодовольного писателя. Роль эта была не по нему – или, вернее, в ней он почувствовал себя слишком уж комфортно и раскрылся перед аудиторией с той стороны, с какой ни перед кем раскрываться не хотел. «Мне там понравилось, – говорил он Максуэллу. – Но больше я туда ни за что не пойду». Лекция в колледже Сары Лоренс стала первым и последним публичным выступлением Сэлинджера. Впредь даже речи не шло о том, чтобы он, как это делают писатели для продвижения своих книг, встречался с читателями и делал им дарственные надписи.
   Начало следующему сюжету было положено в декабре 1949 года. Вскоре после выхода рассказа «Лапа-растяпа» Сэлинджер продал права на его экранизацию продюсерам Дэррилу Зануку и Сэмюелу Голдуину. В 1942 году он уже пытался продать в Голливуд рассказ «Братья Вариони» – из этого тогда ничего не вышло, но надежды на то, что по его произведению снимут кино, Сэлинджер никогда не оставлял. Продажа прав на «Лапу-растяпу» принесла ему солидный доход и убедила в востребованности его творчества. В принципе это был огромный шаг вперед в писательской карьере Сэлинджера.
   Однако с экранизацией не все складывалось гладко. Рассказ «Лапа-растяпа» так и просился на театральные подмостки, но для экрана годился хуже, поскольку состоял практически из одних диалогов и к тому же был просто-напросто слишком короток. В киносценарий его можно было превратить только путем значительных переделок. Сэлинджер это наверняка понимал – что не помешало ему продать права на рассказ. Более того, по совету Дороти Олдинг, которая выступала посредником в сделке, он согласился не вмешиваться в работу кинематографистов. То есть полновластным хозяином «Лапы-растяпы» оказался Сэмюел Голдуин. Он немедленно поручил переработку рассказа Джулиусу и Филиппу Эпстайнам, прославившимся сценарием «Касабланки».
   Трудно сказать, почему Сэлинджер согласился безучастно наблюдать, как другие переписывают его рассказ. Ведь до сих пор он восставал против любой правки, а когда редакторы самовольно меняли его рассказам названия, в буквальном смысле приходил в ярость. В 1945 году он уговаривал Хемингуэя не продавать права Голливуду на свои книги. Смотреть фильмы Сэлинджер втайне любил, но в его произведениях киноиндустрия если и упоминается, то в самых уничижительных выражениях. Должно быть, все дело было в стремлении к профессиональному успеху, которого Сэлинджер не смог в себе вовремя умерить.
   Фильм, снятый по рассказу «Лапа-растяпа», получил название «Мое глупое сердце». Его общенациональная премьера состоялась 21 января 1950 года. Сьюзан Хейворд исполнила в нем роль Элоизы Венглер, а Дэн Эндрюс сыграл Уолта Гласса, в фильме переименованного в Уолта Драйзера. Чтобы картина могла в 1950 году претендовать на премии Американской киноакадемии, продюсеры запустили ее в ограниченный прокат в Лос-Анджелесе и Нью-Йорке в декабре 1949-го. Тогда-то Сэлинджер и увидел, что сотворил Голливуд из его рассказа.
   Сначала фильм довольно точно следует сюжету рассказа, многие диалоги воспроизводятся в нем дословно. Разве что нежное обращение «лапа-растяпа» повторяется героями слишком навязчиво и скоро начинает резать слух. Но в какой-то момент сюжеты фильма и рассказа резко расходятся. Потрепанная жизнью Элоиза натыкается в глубине шкафа на старое, коричневое с белым платье, и оно воскрешает в ее памяти времена, когда она «была хорошая». Дальше следует затемнение, после которого на экране под перебор арфы раскручиваются воспоминания Элоизы о романе с Уолтом.
   Голливудские сценаристы обошлись с рассказом Сэлинджера более чем свободно. Они ввели новых персонажей – таких, например, как муж Элоизы, Лью. Ключевая для рассказа фигура Рамоны была ими отодвинута далеко на задний план. В целом же рассказ о представителях среднего класса и о том, что полезно иногда по-новому взглянуть на свою жизнь, превратился их стараниями в сентиментальную любовную историю.
   В «Моем глупом сердце» Рамона – дитя любви Элоизы и Уолта. Вместо нелепой смерти от взрыва трофейной японской печки сценаристы обрекли Уолта на героическую гибель во время учений. После его смерти Элоиза отбивает у своей подруги Мэри Джейн ее жениха Лью, чтобы у сиротки Рамоны снова был отец. В финале фильма под влиянием нежных воспоминаний Элоиза меняется, снова становится «хорошей», и все потом живут долго и счастливо.
   Сэлинджер от «Моего глупого сердца» пришел в ужас. Как и в случае с выступлением в колледже Сары Лоренс, продиктованный честолюбием поступок обернулся для него сплошным расстройством – поэтому он зарекся когда-либо еще иметь дело с киноиндустрией. Обычно считается, что Сэлинджер твердо держался зарока и упорно противился всяким попыткам экранизировать его произведения. Но это не так. Несколько лет спустя, под влиянием все того же авторского честолюбия, он чуть было не повторил ту же ошибку, что и с рассказом «Лапа-растяпа».
   Критики объявили «Мое глупое сердце» фильмом слабым и излишне сентиментальным. Это дало Сэлинджеру надежду, что о нем скоро забудут. Но как бы не так. Массовый зритель встретил картину исключительно тепло, а Сьюзан Хейворд была номинирована на «Оскара» за лучшую женскую роль. Также номинации на эту премию был удостоен композитор Виктор Янг – мелодия написанной им для фильма песенки «Мое глупое сердце» стала популярным джазовым стандартом.
   В 1949 году Сэлинджер достиг высот писательского успеха, исполнилось то, о чем он так долго мечтал. Однако, если судить по автобиографической заметке в «Харперс базар» и выступлению в колледже Сары Лоренс, оказавшись в центре всеобщего внимания, он не испытывал от этого никакого удовольствия. А история с экранизацией «Лапы-растяпы» научила его тому, что часто за популярность приходится расплачиваться художественностью.

   В октябре Сэлинджер, прихватив с собой ризеншнауцера Бенни, переехал из Стэмфорда на побережье Коннектикута, в городок Уэстпорт, тот самый, где в 1920 году Скотт Фицджеральд начал свой роман «Прекрасные и проклятые». Его новым квартирным хозяином стал Хайман Браун, преуспевающий радиопродюсер, делавший, в частности, знаменитую программу «Святая святых» «о таинственном, ужасном и волнующем». Поначалу Браун не хотел сдавать дом жильцу с собакой, но при личном знакомстве Бенни его совершенно очаровал.
   Новое жилище сразу показалось Сэлинджеру «уютным и отлично подходящим для литературных занятий»[246], там вполне можно было возобновить работу над романом. «Над пропастью во ржи» он начал уже десять лет назад и очень хотел наконец его дописать. Но прежде ему надо было покончить с одним взятым на себя обязательством.
   В 1945 году Сэлинджер пришел к убеждению, что «люди, прошедшие через… войну, заслужили того, чтобы о них, не стыдясь и не оправдываясь, спели срывающимся голосом». Первыми тактами этой песни можно считать рассказы «Посторонний» и, разумеется, «Хорошо ловится рыбка-бананка». Потом в нее влились еще несколько рассказов. Теперь, прежде чем браться за роман, Сэлинджер испытывал необходимость эту песню допеть. Ее блестящим финалом стал рассказ «Дорогой Эсме с любовью – и всякой мерзостью», многими признанный одним из лучших произведений о ветеранах Второй мировой войны.
   По всей видимости, когда Сэлинджер переехал в Уэстпорт, первый вариант «Дорогой Эсме» был уже написан. Он послал рукопись в «Нью-Йоркер», откуда ему ее вернули на переработку. В феврале 1950-го он сообщает Гасу Лобрано, что сократил рассказ на шесть страниц[247]. Этот переработанный и сокращенный вариант принадлежит к числу самых мастерски написанных произведений Сэлинджера наряду с рассказом «Хорошо ловится рыбка-бананка». Два месяца спустя, когда «Дорогой Эсме» был напечатан в «Нью-Йоркере», читатели дружно сошлись во мнении, что ничего лучшего Сэлинджер еще не писал.
   Как указывает в рассказе автор-повествователь, на сей раз он взялся за перо с целью «проинформировать и наставить». Этим рассказом Сэлинджер хотел «проинформировать» тех, чья мирная жизнь не была нарушена войной, о незаживающих душевных ранах фронтовиков. Но в первую очередь «Дорогой Эсме» – это дань уважения солдатам Второй мировой, история о том, как любовь помогает им исцелиться от последствий пережитого кошмара. В этой песне, исполненной «срывающимся голосом» для собратьев-ветеранов, Сэлинджер добился удивительной убедительности звучания, доступной только тому, кто на себе испытал все, о чем пишет.
   Рассказ увидел свет в ту пору, когда тон в американском обществе задавали непробиваемые патриоты и конформисты. Через пять лет после окончания войны горькая правда была мало-помалу оттеснена на задворки общественного сознания, а ее место заняло представление о войне как о романтическом приключении. В этой идеализированной картине не находилось места потерянным жертвам посттравматического синдрома. Боязнь осуждения и непонимания заставляла ветеранов изо дня в день молча носить в душе мучительные воспоминания. И вот наконец Сэлинджер написал рассказ, в котором высказался от имени их всех.
   У героя-повествователя «Дорогой Эсме с любовью – и всякой мерзостью» много общего с самим Сэлинджером: он тоже писатель и тоже воевал в Европе, служил сержантом в контрразведке. В апреле 1944 года он проходит специальную подготовку в маленьком городке в английском графстве Девоншир. Все свободное время он проводит в бесцельных прогулках по городку и его окрестностям и как-то раз заглядывает в церковь, когда там идут спевки детского хора. Из всех юных артистов он особенное внимание обратил на девочку лет тринадцати. Выйдя из церкви, сержант укрывается от дождя в кафе, куда вскоре после него приходит та девочка из церкви, Эсме, со своим семилетним братом Чарльзом. Видя, что сержанту одиноко, Эсме заводит с ним беседу, одновременно вежливую и доверительную.
   Сестра и брат – сироты. Мать их недавно умерла (можно предположить, что под бомбежкой), а отец погиб на фронте. В память о нем у Эсме остались большущие наручные часы, и она их с гордостью носит. Когда детям приходит время идти домой к тетушке, у которой они живут, Эсме обещает писать сержанту письма, а взамен просит сочинить для нее рассказ «про мерзость».
   После этого действие переносится в Баварию, в май 1945 года. Начинается «мерзостная – или же трогательная» часть рассказа. «Хитроумно замаскированный» под псевдонимом «сержант Икс», главный герой сидит в захламленной комнате частного дома, куда он с товарищами был определен на постой, и безуспешно пытается читать книгу. Несколько дней назад он выписался из госпиталя, где лечился от нервного расстройства, но «способность функционировать нормально» к нему не вернулась: его тошнит, десны кровоточат, руки дрожат.
   Перед сержантом на столе «горкой лежат десятка два нераспечатанных писем и штук шесть нераскрытых посылок – все на его имя». Сержант Икс вскрывает один конверт – это письмо из Америки от старшего брата, который просит «прислать ребятишкам парочку штыков или свастик…» Сержант с отвращением рвет письмо.
   Тут в комнату заваливается постоянный напарник сержанта, капрал Клей (он же капрал Зет). Увешанный медалями и орденскими ленточками капрал отпускает грубоватые замечания о плачевном состоянии, в каком пребывает сержант Икс. Говорит, что написал про нервное расстройство сержанта своей девушке, изучающей в колледже психологию, и та ответила, мол, «не бывает, чтобы нервное расстройство началось вот так, вдруг – просто от войны… Ты, наверно, всю свою дурацкую жизнь был слабонервный».
   Когда бесцеремонный Клей наконец оставляет его в покое, наедине с нераспечатанными письмами и посылками, сержант рассеянно вскрывает одну из посылок. Там обнаруживается письмо от Эсме и большие наручные часы ее отца. Девочка сообщает, что часы «абсолютно водонепроницаемы и абсолютно противоударны» и предлагает ему взять их себе на все время, «пока длится военный конфликт». Заканчивается письмо просьбой к сержанту написать, «как только у вас будет время и желание», и припиской печатными буквами от Чарльза: «ДРАСТУЙ ДРАСТУЙ ДРАСТУЙ ДРАСТУЙ ДРАСТУЙ ПРИВЕТ ЦИЛУЮ ЧАРЛЗ».
   Эти простые слова помогают сержанту Икс вспомнить себя таким, каким он был до войны. Они убеждают его: любовью Эсме, несмотря ни на что, уберегла чистоту Чарльза и теперь поможет ему. Дочитав письмо и рассмотрев часы, сержант Икс ощущает «блаженную сонливость» – у него появляется надежда преодолеть всю «мерзость», отравившую его душу за время войны.
   Главный символ в рассказе – часы, доставшиеся Эсме от отца. По ходу повествования его значение меняется. Сначала часы символизируют привязанность девочки к погибшему отцу, заставляют задуматься о трагедии, вторгшейся в ее жизнь из-за войны. В финале рассказа, когда часы попадают в руки главному герою, они уже олицетворяют судьбу самого сержанта Икс. Он замечает, что «стекло часов по пути треснуло», как треснула его собственная жизнь «по пути» к окончанию войны. Следующая мысль сержанта тревожна – «нет ли там еще каких-нибудь повреждений», то есть сможет ли любовь справиться с последствиями фронтовой травмы. Но сразу же за тем его оставляет всякая тревога.
   Последней фразой в рассказе сержант Икс выражает уверенность, что «у него, безусловно, есть надежда вновь обрести способность функ-ф-у-н-к-ц-и-о-н-и-р-о-в-а-т-ь нормально». В этих словах можно расслышать тиканье часов, которые, не сомневается читатель, сломаны не бесповоротно. Так Сэлинджер утешает своих бывших товарищей по оружию, внушает им надежду.
   То, что рассказ «Дорогой Эсме с любовью – и всякой мерзостью» написан ветераном войны, испытавшим такое же посттравматическое нервное расстройство, что и главный герой, придает ему нравственную весомость. При этом Сэлинджер пишет не о себе, не чтобы во всеуслышание заявить о том, что ему лично пришлось пережить. Схожесть его судьбы с судьбой главного героя всего лишь гарантирует подлинность рассказанного. Мы сейчас узнаём в сержанте Икс Сэлинджера, но в послевоенные годы ветераны узнавали в нем себя.
   Автобиографичность рассказа – не в датах, событиях или антураже, а в созвучии между духовно-эмоциональным состоянием автора и его персонажей. Когда Эсме говорит в кафе, что «вырабатывает в себе чуткость», ее слова перекликаются с решением Сэлинджера быть мягче и добрее к людям, о котором он писал из девонширского городка весной 1944 года[248]. На фронте Сэлинджер, как и сержант Икс, утратил эту решимость, но теперь Эсме призывает его вспомнить о ней. То есть рассказ должен был помочь исцелиться не только прошедшим войну читателям, но, надеялся Сэлинджер, и ему самому.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 [19] 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация