А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Дж.Д. Сэлинджер. Идя через рожь" (страница 13)

   Дома он застает Холдена, сидящего с чемоданчиком на крыльце. Братья пытаются вернуть Кеннета к жизни, но в конце концов все-таки вызывают врача. Тот приезжает вскоре после того, как с репетиции возвращаются родители. Но, несмотря на все усилия, вечером, в десять минут девятого, Кеннет Колфилд умирает.
   В завершение Винсент объясняет, зачем он вообще написал этот рассказ. А написал он его, чтобы Кеннет наконец обрел покой – с самой своей смерти он постоянно, даже на передовой, находился рядом с ним и Холденом. Теперь, надеется Винсент, Кеннет перестанет «ошиваться вокруг нас».
   Две сцены, на первый взгляд не самые значительные, чрезвычайно важны для раскрытия духовного содержания, вложенного Сэлинджером в рассказ «Полный океан шаров для боулинга».
   В одной из них Кеннет спрашивает Винсента: «Когда ты заглядываешь в колыбельку к Фиби, ты по ней с ума не сходишь? Тебе не кажется, что она – это ты?» Винсент соглашается с братом, что, мол, да, как раз такие чувства у него и возникают. Но Кеннету послушного согласия мало, он требует любви, никак и ничем не ограниченной – вплоть до осознания неразрывного единства с объектом любви, полного уподобления ему. Опыт такой любви открылся Кеннету у колыбели Фиби. Это откровение помогло ему спокойно принять смерть, зная, что, умерев, он продолжит жить в своих родных.
   В зачаточном виде нечто подобное испытывал Бэйб по отношению к Мэтти, а Холден из рассказа «Я сошел с ума» – по отношению к лежащей в колыбели сестре Виоле. То же самое чувство в «Над пропастью во ржи» будет вызывать у Холдена Фиби.
   Фигура Кеннета воплощает собой гармонию, единение поэзии и прозы, разума и чувства и даже жизни и смерти. Сцена, в которой, сидя на Скале мудреца, он рассматривает обточенный водой камешек, чтобы убедиться в его идеальной симметрии, служит прообразом другой сцены – когда Симор учит Бадди играть в «шарики». И тут и там главная тема – гармония, достигаемая путем уступок. Кеннета беспокоит, что станется с категоричным, неспособным на компромисс Холденом, когда он, Кеннет, умрет.
   Заходя в воду у Скалы мудреца, Кеннет знает наверняка, что смерть его близка. Но он насмехается над смертью, которая по большому счету над ним не властна. «Если я, например, возьму да помру, знаешь, что я потом сделаю? – спрашивает он Винсента и сам отвечает на свой вопрос: – Я тут еще пооколачиваюсь, на какое-то время застряну с вами».
   Восприятие Кеннетом смерти оттеняется строчкой из Роберта Браунинга, записанной им на бейсбольной перчатке – точно так же, как религиозное чувство Бэйба в рассказе «Солдат во Франции» оттеняется стихами Уильяма Блейка и Эмили Дикинсон. Уверенности Кеннета в том, что он «застрянет» на этом свете, позже будет противопоставлена фобия его брата Холдена, который жил в постоянном страхе «исчезнуть».

   Сравнительно спокойно наступая по территории Германии, американские военные почти уже уверились, что все ужасы войны позади. Действительно, в кровопролитные бои им вступать больше не приходилось. Но скоро преисподняя обернулась к ним невиданным еще, не менее кошмарным своим ликом.
   В начале зимы 1944 года американский Корпус военной контрразведки составил и распространил среди своих агентов в войсках конфиденциальный доклад «Германские концентрационные лагеря». В докладе были описаны четырнадцать крупных концлагерей и более сотни лагерных отделений. Сотрудники контрразведки получили указание при вступлении войск в район расположения любого из них немедленно отправляться в этот лагерь, чтобы на месте изучить обстановку, опросить заключенных и составить рапорт начальству.
   Двадцать второго апреля 4-я пехотная дивизия вошла в область, границами которой служил практически равносторонний треугольник с расстоянием между вершинами – городами Аугсбург, Ландсберг-на-Лехе и Дахау – около тридцати километров. На этой территории располагались многие из ста двадцати трех филиалов и отделений концентрационного лагеря Дахау.
   За последние недели войны 12-й полк успел побывать едва ли не в десятке населенных пунктов Швабии и Баварии, в которых содержались и работали заключенные нацистских концлагерей. Ошарашенные свидетельствами зверств, творившихся за колючей проволокой, американцы сначала не вполне понимали масштабы трагедии. Даже в ежедневных рапортах командования полка узники концлагерей на первых порах фигурировали как обычные военнопленные. Так, 23 апреля в бумагах штаба 4-й дивизии значится: «12-й пехотный полк доложил об обнаружении лагеря для союзных военнопленных, в котором содержится приблизительно 350 человек». Пять дней спустя, 28 апреля, штабной офицер записывает: «12-м полком обнаружено место содержания (sic!) военнопленных, освобождено 60 французских военнослужащих».
   Воссоздать картины, представавшие взорам Сэлинджера и его товарищей в освобожденных нацистских лагерях, позволяет дневник, который вел сержант 552-го батальона полевой артиллерии, в конце войны преданного 12-му пехотному полку:
   «Когда ворота лагеря распахнулись, мы увидели узников. Среди них было много евреев. Они были одеты в полосатые черно-белые робы и плоские круглые шапки. Некоторые кутались в драные одеяла… Они с великим трудом поднимались и, еле волоча ноги, плелись к воротам. Сущие скелеты – только кожа да кости»[175].
   В 1992 году 4-я пехотная дивизия была включена в почетный перечень американских частей и подразделений, освобождавших узников концентрационных лагерей. Дивизия заняла шесть филиалов Дахау: Хоргау-Пферзее, Аален, Эльванген, Хаунштеттенен, Тюркенфельд и Вольфратсхаузен[176].Сэлинджеру как сотруднику контрразведки пришлось там работать. В чем конкретно заключались его служебные обязанности, нам остается только предполагать – сам он, как и большинство участников освобождения концлагерей, рассказывал об этих эпизодах своей боевой биографии лишь в самых общих чертах.
   На юге Германии Сэлинджер имел все шансы утратить здравый рассудок. Но при этом в его вещевой мешок ложились все новые и новые страницы будущего романа. На них он описывал маленьких девочек в синеньких платьицах и каток, кишащий детьми…
   В апреле 1945 года Сэлинджер не просто получил свидетельства беспощадного истребления ни в чем не повинных людей – на его глазах рухнули сами основы разумного существования. Раз явившись, этот кошмар неизбывной болью поселился у него в душе. «Сколько бы ты ни прожил, – писал Сэлинджер, – запах горелой человеческой плоти никогда не выветрится у тебя из ноздрей»[177].

   Вторая мировая война закончилась 8 мая 1945 года. К этому времени Сэлинджер прослужил в армии уже больше трех лет. Тем временем, с середины 1943 года, он то и дело повторял, как сильно его тянет домой в Нью-Йорк. Даже не успев еще поучаствовать в боевых действиях, Сэлинджер писал, что не ждет от армейской жизни ничего хорошего, но боится при этом, что жизнь гражданская к его возвращению станет для него чужой[178]. В армию он шел с горячим желанием послужить на благо родине и уверенностью, что там у него будет и время, и возможность писать. Но не тут-то было – три армейских года вымотали его до предела, оставили у него на теле и на душе шрамы, которые не затянутся до конца жизни. Однажды, бросившись, чтобы укрыться от взрыва, на землю, он сломал себе нос – и потом отказался вправлять хрящи и кости на место. От постоянной канонады у него ослаб слух, и к концу войны он чуть было совсем не оглох. Между боями не находилось минуты, чтобы осмыслить собственные чувства, найти противоядие пережитым ужасам.
   Сэлинджер имел счастье дожить до конца войны и не получить увечий. Он с честью и профессионализмом исполнял возложенные на него обязанности, ни разу не подвел боевых товарищей, ни разу не опустил рук. Но к 8 мая его силы были уже на исходе, как никто другой он стремился покончить счеты с войной и вернуться домой.
   Но домой Сэлинджер не поехал. Десятого мая Корпусу военной контрразведки было приказано всячески помогать оккупационным властям в деле денацификации Германии. Сэлинджер был оставлен в строю еще на полгода и вместе с другими контрразведчиками отправлен в баварский городок Вайсенбург.
   Задержавшись в Германии, он расстался с товарищами, бок о бок с которыми воевал почти год. Теперь, в незнакомом окружении, его начали одолевать «неотвратимые военные мысли и мыслишки», которые так донимали сержанта Бэйба в рассказе «Солдат во Франции». Когда его товарищи были демобилизованы, Сэлинджер остался один на один с тяжелыми воспоминаниями и мало-помалу впадал в отчаяние.
   Тринадцатого мая, примерно тогда же, когда получил назначение в Вайсенбург, Сэлинджер написал Элизабет Мюррей. В этом письме он предстает человеком подавленным, не приемлющим войну и армейскую службу. Его сводят с ума пережитые на фронте ужасы и преследуют тени погибших друзей. Сам он выжил только чудом – что не избавляло его от чувства вины перед павшими. «Элизабет, – пишет Сэлинджер, – ты вряд ли представляешь себе, во что мы все тут влипли»[179].
   В мирной довоенной жизни Сэлинджер брался за перо, чтобы излить душевную боль и выразить чувства, которым в жизни выхода не находилось. Во время войны, не удовлетворенный выразительными возможностями прозы, он обратился к поэзии. За один только 1945 год он отправил в «Нью-Йоркер» 15 стихотворений, чем успел вызвать недовольство редакционных сотрудников[180].
   Что бы Сэлинджер ни писал, стихи или прозу, творчество всегда служило ему средством осмыслить собственные переживания. Поэтому многие, в том числе и Уит Бернетт, вполне закономерно ожидали от него военного романа. Но ожидания эти были напрасны. Дважды описав военные действия в рассказах «Магический окопчик» и «Солдат во Франции», Сэлинджер присоединился к своему герою Бэйбу, поклявшемуся в «Дне перед прощанием» «ни одним словом не обмолвиться» о войне.
   При всем при том Сэлинджер полагал, что романы о войне нужны. Об этом он говорил, в частности, в интервью журналу «Эсквайр», приуроченному к публикации в октябрьском номере рассказа «Сельди в бочке»: «Во всех до сих пор написанных романах об этой войне более чем достаточно столь любезных критикам мощи, зрелости и мастерства, но им остро не хватает того восхитительного несовершенства, что потрясает и захватывает лучшие умы. Люди, прошедшие через эту войну, заслужили того, чтобы о них, не стыдясь и не оправдываясь, спели срывающимся голосом. Я очень жду появления такой книги»[181].

   Память о пережитом на войне, продление срока службы, расставание с боевыми товарищами, необходимость постоянно хранить в себе душевную боль – все это летом 1945 года начало сказываться на психологическом состоянии Джерри Сэлинджера. Мало-помалу душевная подавленность переросла у него в настоящую депрессию. Вдоволь навидавшись случаев психологических травм, полученных в ходе боевых действий, или, как это называется сейчас, посттравматического стрессового расстройства, он хорошо понимал опасность своего состояния и поэтому в июле обратился за помощью в нюрнбергский военный госпиталь.
   Основным источником сведений о пребывании Сэлинджера в госпитале служит его письмо Хемингуэю, написанное 27 июля. В нем он рассказывает, как заметил, что «практически все время пребывает в состоянии глубокого уныния», и решил, пока еще в силах отвечать за собственные поступки, прибегнуть к помощи профессионалов. В госпитале врачи интересовались его детством, сексуальной жизнью, тем, нравится ли ему в армии. На все вопросы Сэлинджер отвечал шутливо, кроме последнего – про армию он говорил, что ему в ней безоговорочно нравится. В письме к Хемингуэю Сэлинджер объясняет: отвечать «правильно» его побуждала мысль о судьбе еще не написанного романа «Над пропастью во ржи» – если бы автор был комиссован по психиатрической статье, это могло дурно повлиять на восприятие книги читателями.
   Письмо от начала до конца блещет остроумием в духе Холдена Колфилда. «Всех, кого следовало, мы в своем секторе уже арестовали, – пишет Сэлинджер. – Очередь теперь за теми мальчишками младше десяти лет, у которых самые наглые физиономии». Еще он будто бы на полном серьезе рассказывает, как мать, оберегая сына от ужасов нью-йоркских улиц, до двадцати четырех лет каждый день провожала его сначала в школу, потом в университет. Переходя на серьезный тон, Сэлинджер пишет о своем намерении добраться до Вены и разыскать там семейство, у которого он жил в 1937 году.
   Кроме того, в письме сквозит страстное желание быть признанным, а местами проскальзывают и умоляющие интонации. Так, Сэлинджер просит Хемингуэя обязательно написать ему. Спрашивает, не выкроит ли Хемингуэй времени для личной встречи в Нью-Йорке? Не может ли он как-нибудь Хемингуэю помочь? В тяжелую минуту Сэлинджер обращается к товарищу, так же, как он сам, прошедшему войну и так же преданному литературе. «Во время всей этой заварухи я черпал надежду только в наших с вами встречах»[182], – пишет он Хемингуэю.
   Сэлинджер дважды уточняет у Хемингуэя, правда ли, что тот пишет новый роман, как если бы у него были основания не вполне в это верить. Что касается собственного творчества, то он сообщает адресату о «паре готовых рассказов», нескольких стихотворениях и фрагментах пьесы о Холдене Колфилде. Замысел сборника рассказов под названием «Молодые люди» в очередной раз «лопнул», но ему от этого ни тепло ни холодно, пишет Сэлинджер – и тут же сетует, что несостоявшегося сборника ему очень жаль.
   Весьма рассудительно Сэлинджер высказывается о Фицджеральде, опровергая распространенное мнение, что, мол, все обаяние творчества писателя коренится в его человеческих пороках. Сэлинджер полагает, что Фицджеральд просто не успел перед смертью уничтожить рукопись своего романа «Последний магнат», и даже к лучшему, что книга осталась неоконченной. Это – самый нелицеприятный отзыв о любимом писателе, который когда-либо позволял себе Сэлинджер.
   Прежде чем обратиться к врачам, Сэлинджер пытался самостоятельно справиться с депрессией – с помощью «белиберды, которая раньше всегда помогала». В конце весны или в начале лета он написал рассказ «Посторонний», последний в колфилдовском цикле. Герой рассказа Бэйб Глэдуоллер возвращается домой, приобретя на фронте практически те же самые симптомы душевного расстройства, которые находил у себя Сэлинджер.

   В письме от 27 июля 1945 года Сэлинджер упоминает о том, что у него готовы два рассказа, которые он в шутку называет «кровосмесительными». Один из этих рассказов, судя по всему, «Посторонний». Легко себе представить, что Хемингуэй, прочтя рассказ про Бэйба и Мэтти, мог подтрунивать над изображением «подозрительно близких» отношений между братом и сестрой.
   Рассказ, повествование в котором ведется от третьего лица, – своего рода реквием по Винсенту Колфилду, а в его лице – по всем погибшим солдатам 12-го пехотного полка. Обнадеживающий финал роднит «Постороннего» с «Солдатом во Франции» и вообще с большинством колфилдовских рассказов: источник надежды автор снова видит в красоте, которая открывается герою в невинной чистоте ребенка. Кроме того, «Посторонний» является прямым предшественником рассказа «Дорогой Эсме с любовью – и всякой мерзостью»: при сходстве персонажей, в обоих речь идет о том, как освежают душу искренние человеческие взаимоотношения.
   Бэйб Глэдуоллер, главный герой этого и еще нескольких рассказов Сэлинджера, возвращается с войны в родной Нью-Йорк, но не находит себе места в мирной жизни. Это тот самый Бэйб Глэдуоллер, который прошел через кромешный ад высадки в Нормандии, а потом сражался в Хюртгенском лесу и принимал участие в Арденнской операции. В Хюртгенвальде он потерял друга, Винсента Колфилда. И теперь случайная мелодия заставляет зазвучать в его ушах музыку «тех обыденных, и еще не «исторических», и почти безмятежных лет, когда все их (мертвые теперь) парни из двенадцатого полка были живы и с ходу вклинивались в толпу других отплясывавших уже парней, тоже мертвых теперь… Тех лет, когда каждый, кто мало-мальски умел танцевать, торчал в канувших в небытие дансингах и хрен что знал о каком-то там Шербуре, Сен-Ло, о Хюртгенском лесе или Люксембурге»[183].
   Но это все предыстория. Начинается действие рассказа с того, что Бэйб приходит домой к бывшей девушке Винсента, Хелен Бибер (после того как они с Винсентом расстались, она успела выйти замуж), чтобы отдать ей написанное Винсентом стихотворение и рассказать, как тот погиб. Визит к Хелен нужен Бэйбу как лекарство для его душевных ран, но лекарство это слишком горькое – поэтому он берет себе в помощь младшую сестру Мэтти.
   Красота Хелен поражает Бэйба, но с мысли не сбивает: он принимается подробно, без прикрас, «без красивеньких баек», описывать последние минуты Винсента. А погиб он так: дело было в Хюртгенском лесу, кучка американских солдат, в том числе Бэйб с Винсентом, грелась в лесу у костра, когда рядом с ними взорвалась минометная мина. В Винсента угодило сразу несколько осколков, его успели дотащить до палатки медиков, и там он через три минуты умер – с открытыми глазами, не произнеся ни слова[184].
   Исполнив долг, Бэйб распрощался с Хелен, и они с Мэтти пошли пешком по направлению к Центральному парку. Вроде бы, рассказав о смерти Винсента, Бэйб должен был бы сбросить груз с души, но его по-прежнему гложет тоска. Мэтти, которая благодаря своей детской интуиции это прекрасно понимает, спрашивает брата: «Ты рад, что ты дома?» «Да, детка, – отвечает Бэйб. – А почему ты спрашиваешь?»
   И в эту самую минуту у Бэйба внезапно открываются глаза на нехитрую прелесть происходящего с ним сейчас. Мэтти хвастает, что умеет есть палочками, и Бэйб говорит ей на это: «Да, детеныш… На это стоит посмотреть». Впервые его мысли и слова обращаются к будущему – до сих пор он был всецело поглощен прошлым.
   В заключительной сцене Мэтти развлекается так, как это любят делать все на свете дети, – прыгает с тротуара на мостовую и обратно. Бэйб видит эту забаву впервые, и она кажется ему восхитительной. «Ему почему-то жутко приятно было смотреть, как она прыгает. А правда, почему?»
   Должно быть, потому же, почему в финале «Над пропастью во ржи» Холден «чуть не ревел от счастья», глядя, как Фиби катается на карусели. После всего, через что пришлось пройти Бэйбу, он сохранил способность видеть красоту и отдавать должное невинности – то есть душа его, несмотря ни на что, осталась жива.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 [13] 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация