А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Дж.Д. Сэлинджер. Идя через рожь" (страница 11)

   Может сложиться впечатление, будто Сэлинджер отправился к Хемингуэю из простого тщеславия, чтобы потом хвастаться знакомством со знаменитостью. На самом деле все несколько сложнее. Сэлинджер никогда не выражал особого восхищения Хемингуэем – ни как человеком, ни как писателем. В то же время главными его литературными кумирами были Шервуд Андерсон и Фрэнсис Скотт Фицджеральд. Когда-то эти двое здесь же в Париже помогли неприкаянному, делающему первые шаги в литературе Эрнесту Хемингуэю. То есть в «Ритц» Сэлинджер ездил не просто на встречу со всемирно известным писателем, а затем, чтобы обозначить духовную преемственность со своими литературными предшественниками.
   Сэлинджер с Хемингуэем продолжали общаться и после парижского свидания. Мы не располагаем достоверными свидетельствами новых их встреч, но, судя по многолетней доверительной переписке, такие встречи вполне могли иметь место.
   В биографии Сэлинджера Уоррен Френч излагает такой эпизод, который сам он, правда, склонен считать апокрифическим: желая доказать Сэлинджеру превосходство германского «люгера» над американским «кольтом» 45-го калибра, Хемингуэй взял и отстрелил голову оказавшейся поблизости курице. Если верить Френчу, этот случай нашел отражение в рассказе Сэлинджера «Дорогой Эсме с любовью – и всякой мерзостью», в том его эпизоде, когда персонаж по имени Клей рассказывает, как подстрелил на войне кошку.
   Встречались они после «Ритца» или нет, но переписка с Хемингуэем очень поддерживала Сэлинджера до самого конца войны. Он был благодарен Хемингуэю за дружбу и за умение внушить надежду в трудную минуту[146]. Однако теплые чувства к Хемингуэю как человеку у Сэлинджера не распространялись автоматически на его творчество – вспомнить хотя бы, как скептически в «Над пропастью во ржи» Холден Колфилд отзывается о романе «Прощай, оружие!»[147].
   В августе 1944 года Сэлинджер отослал Уиту Бернетту рассказ «Я сошел с ума», чем немало его озадачил. Первый рассказ, написанный от лица Холдена Колфилда, явно представлял собой одну из шести готовых, по утверждению Сэлинджера, глав романа, обещанного издательству «Стори пресс». Получив ее в виде самостоятельного рассказа, Бернетт мог решить, что романа ему от Сэлинджера не дождаться.
   Есть два объяснения тому, почему Сэлинджер превратил главу из романа в рассказ. Возможно, он хотел, чтобы Холден Колфилд успел высказаться от первого лица вне зависимости от того, выживет его создатель на войне или нет. С другой стороны, Сэлинджер мог таким образом попробовать реанимировать замысел сборника «Молодые люди», подтолкнуть издателя к мысли, что если вместо романа все равно будет написан цикл рассказов, то уж лучше напечатать рассказы, чем вовсе ничего.
   Рукопись «Я сошел с ума» уже некоторое время лежала на столе у Бернетта, когда он получил то самое восторженное письмо от 9 сентября, в котором среди прочего Сэлинджер упоминал о своем гипотетическом сборнике. По его словам, в Англии он продолжал писать, с 14 апреля до 6 июня (дня высадки в Нормандии) закончил целых шесть рассказов[148] и еще три начал в действующей армии. Все эти рассказы ему самому нравились, их вполне можно было включить в сборник в случае, если Бернетт решит все-таки его издать.
   К письму Сэлинджер приложил следующий перечень рассказов, из которых, с его точки зрения, мог быть составлен сборник: «Затянувшийся дебют Лоис Тэггетт», «Элейн», «Молодые люди», «День перед прощанием», «Смерть пехотинца», «Детский эшелон», «Раз в неделю – тебя не убудет», «Парень, который остался в Теннесси», «Крохотулька», «Я сошел с ума». Из трех не оконченных на тот момент рассказов название имелось только у «Магического окопчика». В отношении другого Сэлинджер колебался между вариантами «Что видел Бэйб» и «О-ля-ля!». Третий рассказ был обозначен им просто как «еще один без названия».
   Поразмышляв несколько недель, Бернетт надумал все-таки издавать сборник рассказов Сэлинджера. Рукопись рассказа «Я сошел с ума» пролежала у него до 26 октября, пока он не вернул ее Гарольду Оберу, сопроводив запиской, в которой извещал литературного агента Сэлинджера, что принимает к публикации в журнале «Стори» рассказ «Раз в неделю – тебя не убудет» и возвращает «залежавшийся у нас рассказ «Я СОШЕЛ С УМА»[149].
   Второй из незавершенных к тому времени рассказов, который Сэлинджер сначала хотел озаглавить «Что видел Бэйб» или «О-ля-ля!», увидел свет в 1945 году под совсем другим названием – «Солдат во Франции». А «еще один без названия» оказался впоследствии то ли рассказом «Сельди в бочке», то ли до сих пор не опубликованной вещью под названием «Прыщ на ровном месте», которую Бернетт отверг и возвратил автору.

   «Магический окопчик» – первый рассказ, написанный Сэлинджером в перерывах между боями, и, пожалуй, лучшее из всех его неопубликованных произведений. Основанная на собственном военном опыте автора, эта вещь – единственная у Сэлинджера, в которой описываются собственно боевые действия.
   Рассказ от начала до конца проникнут жгучей ненавистью к войне. Авторское видение настолько расходится с насаждавшимся пропагандой, что еще немного – и Сэлинджер рисковал бы навлечь на себя обвинения в подрывной деятельности[150]. Уже в самом «Магическом окопчике» он предрекал, что его военные произведения не смогут увидеть свет «на протяжении жизни еще нескольких поколений». Даже если бы рассказ каким-то чудом просочился сквозь военную цензуру, едва ли нашелся бы издатель, который отважился бы его опубликовать.
   Действие «Магического окопчика» происходит вскоре после высадки союзных войск в Нормандии. Водитель джипа, солдат по имени Гэррити, подбирает голосующего у обочины бойца и, будучи человеком болтливым, принимается рассказывать пассажиру обо всем, что происходило с его батальоном на французской земле. Главным героем повествования Гэррити становится его однополчанин Льюис Гарднер, жертва боевого посттравматического синдрома.
   Вскоре после высадки батальон, где служат Гэррити и Гарднер, получает приказ взять высоту, на которой прочно окопались немцы. Неприятель вдвое превосходит числом американцев, которым, прежде чем добраться до поросшей лесом высоты, надо преодолеть болотистую опушку. Два дня под ураганным пулеметно-минометным огнем батальон штурмует вражеские позиции. От пуль и осколков солдаты пытаются спрятаться в разбросанных там и тут по болоту одиночных окопах.
   В разгар боя Гарднер укрывается в таком окопе-ячейке, и там ему является призрак солдата в защитных очках и причудливой каске. К ужасу своему, Гарднер понимает, что призрак – это его еще не родившийся сын Эрл, который сражается на какой-то будущей войне. Гарднер замышляет сына убить и тем самым грядущую войну предотвратить.
   Болея за друга, Гэррити собирается залезть в один окоп с Гарднером и ударом приклада выбить у него эту блажь из головы. Но угодивший в спину осколок не дает Гарднеру осуществить замысел.
   Гэррити приходит в себя в госпитале, развернутом прямо на морском берегу. Здесь же лежит тронувшийся рассудком Гарднер.
   В описании того, как контуженый солдат с огромным трудом встает с больничной койки, уже заметно умение Сэлинджера скупыми словами передать широкий спектр смыслов и эмоций, – умение, которое несколько лет спустя принесет славу его рассказам, напечатанным в журнале «Нью-Йоркер». Гарднер в пижаме, со смертным ужасом в глазах, мертвой хваткой вцепился в шест, поддерживающий госпитальную палатку, «как цепляются за поручни на самом жутком аттракционе кони-айлендского луна-парка, с которого, чуть зазеваешься – слетишь, и голова всмятку».
   У рассказчика, Гэррити, с головой тоже не то чтобы все в порядке – речь его тороплива и путана, он с нездоровым любопытством каждый день ходит смотреть, как грузят на корабли эвакуируемых искалеченных солдат. До Гарднера ему пока далеко, но худшее у него еще впереди.
   В «Магическом окопчике» армия предстает жестоким, безликим и бездушным монстром, не ведающим сострадания и пожирающим все новые и новые порции пушечного мяса. Война же у Сэлинджера – дело до отчаяния бессмысленное. Он внушает это читателю всем строем повествования, и особенно его концовкой. Гэррити разыскивает Гарднера не для того, чтобы справиться о его здоровье, а потому что ему любопытно, убил он своего привидевшегося сына или нет. Оказывается, что убивать Эрла Гарднер не стал – тот сказал отцу, что ему «нравится на войне».
   Эти-то слова Эрла окончательно и подкосили Гарднера. После всех пережитых военных кошмаров что же он такого сделает – или, наоборот, не сделает, – что его сын полюбит войну, не замечая ее бессмысленной жестокости? В каком-то смысле Сэлинджер обращается здесь ко всему своему поколению с призывом научить детей видеть абсурдно-бесчеловечную сущность войны.

   После освобождения Парижа начальник штаба генерала Эйзенхауэра самоуверенно заявил, что «с военной точки зрения, кампания уже выиграна». Союзническое командование с ним согласилось, и даже Черчилль с Рузвельтом отныне исходили из того, что окончательная победа будет достигнута к середине октября. Военно-почтовая служба армии США прекратила прием рождественских подарков для солдат – зачем морочиться с их доставкой в Европу, если к Рождеству война все равно закончится.
   Немецкие войска действительно довольно быстро были изгнаны из Франции. Но, отступив, они заняли оборону на Западном валу – мощной системе укреплений (союзники чаще называли ее линией Зигфрида), протянувшейся с севера на юг, от Бельгии до Швейцарии, вдоль всей германской границы.
   Перед 1-й и 3-й американскими армиями была поставлена задача выйти к Рейну и подготовиться к вторжению в центральные районы Германии. Для этого надо было прорвать линию Зигфрида, которая на пути продвижения американских дивизий проходила через Хюртгенвальд – невысокие, но довольно крутые горы, поросшие невероятно густым лесом. Местность и без того труднопроходимая, Хюртгенвальд был буквально нашпигован немецкими дотами – наступающие зачастую замечали их, только попав под огонь. Немногочисленные проходы в минных полях и проволочных заграждениях были хорошо пристреляны немецкими артиллеристами и минометчиками. Танки в Хюртгенвальде были практически бесполезны, авиация не видела целей, укрытых под плотным пологом леса.
   Хюртгенвальд можно было в принципе обойти с севера и юга. Но, с одной стороны, американское командование не хотело оставлять неподавленный очаг сопротивления в тылу наступающих войск. С другой – в Хюртгенвальде находилось большое водохранилище: если бы немцы взорвали его плотину, вода затопила бы долину реки Рур и надолго задержала бы наступление союзников.
   Седьмого сентября полк Сэлинджера вступил на территорию Люксембурга, а два дня спустя – уже в Бельгию. Казалось, худшее осталось далеко позади, в Нормандии, и впереди – лишь триумфальное шествие по освобожденным городам.
   Четвертой пехотной дивизии, в которой воевал Сэлинджер, выпала честь первой из американских дивизий вступить на территорию Третьего рейха. Она должна была прорвать линию Зигфрида, очистить Хюртгенвальд от войск противника и, закрепившись там, прикрывать фланг наступающей 1-й армии. Таким было начало тяжелейшего, длиною в несколько месяцев, отрезка в жизни Сэлинджера.
   Еще во время наступления по территории Франции у американцев возникали непредвиденные трудности, но до поры до времени все они казались просто досадными мелочами. Так, спустя всего неделю после взятия Парижа начались перебои с горючим. Потом пришлось сократить рацион сигарет – эта, казалось бы, ерунда отнюдь не способствовала укреплению боевого духа. Американские солдатские ботинки не выдержали испытания проливными сентябрьским дождями – они, как выяснилось, прекрасно пропускали воду. Войска затребовали галош, но требование осталось без ответа.
   Вообще снабжение передовых частей заметно ухудшалось – пути подвоза растянулись, дороги тонули в грязи. Во второй половине сентября внезапно установились сильные холода, предвестники одной из самых студеных зим на памяти европейцев. Тыловые службы, ранее прекратившие доставку рождественских подарков, не сообразили обеспечить войска на передовой утепленным зимним обмундированием.
   Тринадцатого сентября 12-й пехотный полк армии США, перейдя границу Третьего рейха, вступил в Хюртгенвальд. Как и предполагало командование 4-й дивизии, пехотинцы не встретили ни намека на сопротивление. Личный состав полка, правда, не знал, что в случае столкновения с неприятелем долго ему было не продержаться – колонна с боеприпасами осталась далеко позади.
   Окрыленное успехом, командование дивизии решило начать продвижение в глубь линии Зигфрида[151]. В час ночи с 13-го на 14-е сентября 12-й и 22-й полки 4-й дивизии под прикрытием темноты и густого тумана вышли к немецким укреплениям – и там тоже не обнаружили ни единого неприятельского солдата. К вечеру 12-й пехотный полк занял позицию на высоте, господствовавшей над стратегически важной дорогой.
   Наутро лес как подменили – он буквально кишел вражескими войсками. Заброшенные, казалось, доты и прочие оборонительные сооружения ожили – это немцы заметили маневр 12-го и 22-го полков и за ночь заняли свои укрепления.
   Двенадцатый полк оказался в непростом положении. При свете дня его саперы под огнем разминировали лесные тропы, а ночью немцы снова их минировали. То и дело вступая в перестрелки, полк упорно удерживал свою позицию – несмотря на то что дорога, контроль над которой с нее предполагалось осуществлять, оказалась целиком в руках немцев.
   Тем временем американское командование предприняло попытку захватить несколько стратегически важных населенных пунктов. Путь к ним лежал через долину речки Калль, которая представляла собой, по сути, узкое глубокое ущелье. Второго ноября туда вошла 28-я дивизия – и была почти немедленно остановлена противником, обрушившим на нее огонь с окрестных горных склонов. Американцы оказались запертыми в ущелье и затем целых две недели были вынуждены отчаянно защищать свои невыгодные позиции.
   Сначала на помощь 28-й дивизии командование выслало танки, но от них было мало проку в лесу – машины гибли, сваливаясь в пропасть со скользких узких троп. Тогда, 6 ноября, на подкрепление заблокированной дивизии выступил 12-й пехотный полк. Предвестием того, что ожидало полк в следующие несколько недель, на его пути то и дело попадались тела убитых и сожженные американские танки.
   Первоначально предполагалось, что 12-й полк обеспечит отступление остаткам 28-й дивизии, однако планы дивизионного командования переменились. Отдельные подразделения были рассредоточены, чтобы поддержать истощенные обороной ряды 28-й дивизии. Разбросанные по лесу, американцы терялись и целыми взводами попадали в плен, некоторые отряды скоро остались без продовольствия и боеприпасов. «Холодно было ужасно, – вспоминает выживший участник боев на реке Калль. – Нам нечего было есть и пить. Ночью мы молились, и Бог услышал наши мольбы: после ночного снегопада опустился густой туман – идеальное прикрытие для отхода. Тропа, по которой мы отходили, была усеяна трупами. Многие мои товарищи ступали прямо по ним, у них сил не было перешагивать через покойников»[152].
   За пять дней 12-й полк потерял убитыми более 500 человек и только после этого получил приказ отступить для переформирования в тыл. Потом его еще несколько раз пополняли необстрелянными новобранцами и направляли обратно на передовую. Один из тогдашних новобранцев рассказывает, как в полку готовили свежих солдат к боям в Хюртгенском лесу: «Мы были кучкой необстрелянных парней и даже близко не представляли, что нас ждет впереди. По пути на передовую нас заставляли идти, перешагивая через трупы – некоторые были мертвы давно и уже начали разлагаться. Я так думаю, это делалось, чтобы впредь мы спокойнее относились к происходящему вокруг»[153].
   В Хюртгенском лесу 12-й пехотный полк потерял в общей сложности 2517 человек, причем почти в половине случаев потери были небоевыми[154]. Солдаты до смерти замерзали, отмораживали себе руки и ноги. Больше месяца Сэлинджер с товарищами вынужден был спать прямо в окопах – когда промерзших, а когда залитых водой, – не имея возможности ни помыться, ни переодеться в чистое. Дополнительные одеяла, шерстяное белье и зимние шинели им в конце концов прислали[155]. А вот калош и спальных мешков, несмотря на постоянные требования, в полку так и не дождались[156].
   Не обморозить ноги Сэлинджеру удалось благодаря тому, что мать вязала и слала ему на фронт шерстяные носки – чуть не каждую неделю он получал свежую пару. Летом материнские посылки вызывали у него улыбку, а в ноябре, возможно, спасли ему жизнь[157].
   Особую трагичность кровавому противостоянию в Хюртгенвальде придает его по большому счету бессмысленность. Если немцы держались за этот клочок земли как за плацдарм задуманного контрнаступления, то американцы вторглись в лес в первую очередь для того, чтобы захватить плотины на реке Калль. До них можно было добраться и обходными путями, поскольку располагались они на южном краю Хюртгенвальда. Но американское командование по непонятным причинам решило пробиваться к плотинам напролом, невзирая на потери.
   С точки зрения военных историков, сражение в Хюртгенвальде было сплошной чередой неудач и напрасной тратой человеческих ресурсов, одним из самых катастрофичных для союзников эпизодов Второй мировой войны. Четвертая пехотная дивизия в конечном итоге все-таки взяла под контроль плотины, но заплатила за это чудовищную цену. Как это чаще всего бывает, вся тяжесть сомнительной операции легла на плечи простых солдат – за всю зиму 1944 года никто из высшего командования дивизии лично в Хюртгенвальде так и не побывал.
   Хюртгенвальд оставил глубочайший отпечаток в душе Сэлинджера – как и всех, кто разделил с ним этот нечеловеческий опыт. Даже Хемингуэю, на некоторое время прикомандированному к 22-му пехотному полку и побывавшему в одних с Сэлинджером местах, после пережитого там трудно было писать. Но Хемингуэй потом в открытую слал проклятия бойне в Хюртгенвальде, тогда как большинство выживших хранили о ней молчание.
   Пережитое Сэлинджером осенью – зимой 1944 года многое объясняет в его произведениях: именно в Хюртгенвальде навеки остались «парни из двенадцатого полка», о которых печалится Бэйб Глэдуоллер в «Постороннем»; там берет начало нервное расстройство, которым страдает сержант Икс в рассказе «Дорогой Эсме с любовью – и всякой мерзостью».
   Пока Сэлинджер ежечасно рисковал жизнью в Хюртгенвальде, в сдвоенном, за ноябрь – декабрь, номере «Стори» появился его рассказ «Раз в неделю – тебя не убудет». Автору теперь наверняка трудно было бы вспомнить, что подтолкнуло его к сочинению этой вещи и в каком состоянии духа он ее писал.
   Сэлинджер на сей раз выступал в «Стори» не совсем заурядным автором – весной он пожертвовал двести долларов на поощрение молодых писателей, а теперь сражался в Европе. Поэтому Уит Бернетт решил сопроводить публикацию его краткой автобиографией. Сэлинджер написал ее и выслал Бернетту в Нью-Йорк прямо из глуши Хюртгенвальда.
   В незамысловатом ироничном тексте ничто не выдает того, в каких экстраординарных обстоятельствах он создавался. Сэлинджер рассказывает в нем, как не мог окончить ни одного учебного заведения, как ронял стеклянные шарики на мраморный пол индейского зала Музея естественной истории (то же младшим школьником потом проделывал его герой Холден Колфилд). Признается, что ему все труднее вспоминать мирную жизнь, людей, с которыми встречался, и места, где любил проводить время. В завершение он заверяет читателей, что и на передовой продолжает писать, «когда удается выкроить время и найти свободный окоп»[158].
   Из Хюртгенвальда он писал и Элизабет Мюррей – рассказывал о встрече с Хемингуэем и утверждал, что старается как можно больше писать. По его словам, с января он завершил пять рассказов и теперь доделывал еще три. После войны сослуживцы Сэлинджера по контрразведке вспоминали, как он постоянно пытался уединиться и поработать. Однажды во время вражеского обстрела он не побежал, как остальные, в укрытие, а просто забрался под стол и там сосредоточенно печатал на машинке, не обращая на разрывы снарядов ровно никакого внимания[159].
   К началу декабря все четыре полка 4-й пехотной дивизии были измотаны до последнего предела – сражаться они могли только после основательного переформирования, получив крупное пополнение. Наконец 5 декабря Сэлинджер с товарищами получили приказ отступать. Из 3080 его однополчан, вошедших в Хюртгенский лес, вышли оттуда только 563 человека. Уже одно то, что они остались в живых, было для этих людей равнозначно победе.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 [11] 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация