А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Шрамы войны. Одиссея пленного солдата вермахта. 1945" (страница 9)

   Я помедлил, как мог утишил дыхание, дождался, когда сердце перестанет колотиться, и постучал в дверь.
   Конечно, хозяева заметили, что я был весь в поту, что у меня трясутся руки и колени, что я хватаю ртом воздух. Но я спокойно произнес румынское приветствие. Мне, конечно, пришлось солгать, чтобы хозяева не заподозрили, что погоня преследует меня по пятам.
   Да, все было в порядке – было воскресенье, наступила ночь, и я пришел с валенками. Мне тут же выдали румынский наряд – куртку, опинчи, кэчулэ! Я торопливо переоделся. Нервы мои были натянуты до предела. Я был вынужден сохранять видимость спокойствия, но ежесекундно прислушивался – не рычат ли на улице собаки. Все, готово. Я натянул на лоб меховую шапку.
   Я чувствовал себя как на пороховой бочке, к которой подведен бикфордов шнур.
   Мне предложили на дорогу поесть мамалыги.
   – Nui!![3] – воскликнул я с излишней, пожалуй, резкостью и опрометью бросился к двери. Мне хотелось бежать, бежать в ночь – там темно, там не видно ни зги, и кто знает, может быть, мне повезет…
   – Ага… Да, да…
   Мне сунули в руку небольшой хлеб, я схватил его, сунул под мышку и кинулся прочь.
   – Bun drum![4] – успела крикнуть мне вдогонку жена хозяина, но я с трудом уловил эти слова – их отнесло в сторону порывом ветра.
   Лес принял меня в свои объятия, горы приютили. Я был один, совсем один. Я сам это сделал. Теперь моя судьба была в моих руках.
   Ты прошел со мной весь этот путь, читатель. Теперь мы остановимся и переведем дух. Сейчас мы снова перенесемся в начало моего рассказа, к костру в заснеженном карпатском ущелье, куда я примчался, как затравленный гончими зверь. Попытайся представить, какие мысли одолевали меня, пока я смотрел на рыжее трескучее пламя.

   Над горами начал расползаться белесый свет.
   Медленно, словно ощупью, он опустился на леса и начал выталкивать из них застоявшуюся ночь.
   Наступил рассвет.
   Утро дохнуло холодом в мое убежище. Я встал, но тотчас, скрючившись, опустился на снег. Тянущая боль свела ноги. Я задумался о причине, но в тот же момент понял, что дрожу. Я сразу заметил, что между деревьями посветлело. От догоревшего костра поднимался серый мутный дым – тонкими струйками он медленно поднимался вверх между древесными стволами. Я вгляделся в дым и проследил за ним глазами. Взгляд мой уперся в небо. Сквозь ветви на меня смотрел бледный, только что наступивший и неизвестно что суливший мне день.
   Я снова поднялся и остался стоять до тех пор, пока не прошла боль. Засыпав снегом тлевший костер, я побрел дальше.
   Такая вот картина. Но было в ней и еще что-то.
   Знаком ли тебе, дорогой читатель, тот час, когда ночь и день вступают в борьбу друг с другом? Приходилось ли тебе оказаться в этот час совсем одному? Вокруг ни одного человека, ни одного дома, ни одного клочка знакомой земли, ты не знаешь, что у тебя впереди и что сзади, ты потерял представление о том, где лево и где право. Какая-то сила бросила тебя в это никакое, промежуточное время и забыла о твоем существовании. Тебе знакомо это состояние? Ты отвечаешь: нет! Или ты все же медлишь с ответом? Позволь, я спрошу еще кое о чем: что ты почувствовал бы, оказавшись в этот жуткий, гнетущий час, в это сверхъестественно страшное время, при этом отчетливо понимая, что со всех сторон тебя подстерегают беды и несчастья, грозящие убить, уничтожить, истребить тебя? Как отреагировали на это твое сердце, рассудок, душа? Непреодолимый ужас нахлынул бы на тебя, пронизал бы тебя до мозга костей. У тебя возникло бы такое ощущение, словно ты наткнулся на злого кобольда[5], а не на заячьи норы и узловатые корни деревьев. Этот страх парализовал бы тебя, сделал беспомощным. В полной растерянности ты обратился бы в бегство, стремясь убежать от этих чувств – именно от чувств, – так странно и страшно подействовали бы они тебе на нервы. Растерянность и беспокойство затянули бы тебя в водоворот, поставили бы на грань паники! Так подчас действует природа на представителей рода человеческого.
   Признаюсь, воодушевление только что пережитых часов очень быстро поникло ранним утром первого дня свободы, и призрак безысходности грозил разнести вдребезги все мои благие намерения.
   Но счастливы живые! Солнце и в это утро поднялось над горизонтом во всем своем величественном сиянии, залив своими лучами гребни гор, омыло пустоту страшного леса и успокоило мою смятенную душу. Солнце утешило меня, влило новые силы в мое тело. В золотом пламени растаяли бесцветные духи отчаяния. Лес ожил и задышал. Его соки оживили и меня, словно я был дитя леса, его зверь, которого он никогда не устанет защищать. Отныне я не был для него чужаком, отверженным. Я был под охраной природы, став ее родным сыном. Солнце преобразило меня.
   Вскоре я остановился на краю поляны и всеми своими помыслами отдался молитве. Я молился этому величию, этой красоте, этой власти, которая никогда не покинет свои живые творения. Так я сидел, погруженный в восхищенное созерцание, пока мороз не напомнил мне, что пора идти дальше. Наверху было холодно, на вершинах гор лежал нетронутый снег. Наверное, моя одежда неплохо выглядела со стороны, но на самом деле это были жалкие лохмотья, ничуть не согревавшие и не защищавшие от холода. Заранее я, признаюсь, об этом не подумал. У меня не было кальсон и нижней рубашки. Единственное, что покрывало мое истощенное тело, – это разлезшийся на нитки военный свитер, на который было надето румынское хайнэ. Снизу меня прикрывали еще более тонкие штаны без подкладки. Штаны скоро продырявились, и в дырах проступала посиневшая от холода кожа. Ноги, поверх опинчей, я обмотал парой тряпок. Однако на голове у меня красовалась кэчулэ, которую я надвинул глубоко на уши. Эта шапка была символом моей воли, и всякий раз, когда я касался рукой ее меха, я вспоминал, на что я решился. Эта шапка была для меня как бычий лоб, украшенный грозными рогами. Ничто не сможет остановить меня на пути к свободе!
   Я никого не удивлю, если скажу, что все время находился в движении, и моя бедная одежда – как бы я ее ни проклинал, как бы я из-за нее ни мучился – очень неплохо мне служила (при соблюдении осторожности, конечно), так как такого оборванца охотно приглашали на огонек погреться у печки.
   Так начался первый день моих долгих странствий. Собственно, это путешествие на самом деле началось с того момента, когда я поднялся с пня на поляне и пошел дальше под восходящим солнцем, не испытывая больше ни тени страха. Свободно и пружинисто шел я навстречу своей цели, ориентируясь по золотому светилу. Я шел на восток. В горах трудно идти прямо. Снег уже осел и не мешал идти, но путь мне преграждали многочисленные ущелья и лесные завалы. Но в ушах моих оглушительно звучала мелодия свободы, я без устали продолжал путь, преодолевая подъемы, перепрыгивая через ручьи и трещины. Вокруг не было ни единой человеческой души, я был один, и меня переполняло ликование, я наслаждался сладостью успешного побега из неволи. Нет, мне не встретился ни один заблудившийся румынский дровосек, за мной никто не гнался! Я стал лесным человеком, и вокруг простирались мои владения. Я чувствовал себя родней Пана, в священном гневе я мог заставить трепетать всякое дерево, каждый сук, я мог смертельно напугать любого, кто посмел бы попытаться накинуть на меня петлю. С такими мыслями я шел и шел, наедине с самим собой, не встретив на пути ни одного человека.
   Только один раз встретилось мне живое существо – это был Рейнеке, Рейнеке-Лис, мой рыжий заблудший сотоварищ. Лиса возникла передо мной – в двух шагах – совершенно неожиданно, словно из-под снега. Зверь остановился и принялся в недоумении мерить меня оценивающим взглядом. Лис был непритворно удивлен и всем своим видом, казалось, спрашивал: что ты-то здесь делаешь? Но, не дождавшись ответа, зверь молниеносно скользнул в подлесок и исчез из вида. На прощание мелькнул лишь кончик огненно-рыжего хвоста. На меня нахлынула теплая волна радости, и я сделал два быстрых шага к надломленному ветром буку. Поддавшись неожиданному чувству, я прижался щекой к жесткой коре. Мной владела лишь одна мысль: как мне хорошо, как мне хорошо! Я испытывал невыразимую нежность. Лес, как возлюбленная, дарил мне тепло и ласку.
   Я шел, бежал, поднимался в гору, спускался вниз, перепрыгивал через расщелины и трещины, оставляя позади долину, где сейчас бесновались в бессильной злобе мои преследователи. Я чувствовал себя в безопасности – во всяком случае, в тот момент.
   Тот первый день вновь обретенной свободы останется в моей памяти до конца жизни во всех подробностях. Вот и сейчас меня вновь уносят мои воспоминания.
   Мне преградила путь глубокая расщелина. Я остановился, не зная, как ее преодолеть. Внизу, по ее дну, с шумом протекал ручей, разбухший от талого снега. Сначала я решил обойти неожиданное препятствие. Битый час я тщетно бродил вдоль расщелины, но над ручьем нависали лишь клочья потемневшего снега. В конце концов до меня дошло, что я не найду ни конца этой расщелины, ни ее сужения. Но я не мог терять время! К вечеру я должен быть далеко, там, где мне не придется опасаться погони. Я решил все же рискнуть и спуститься на дно расщелины и принялся искать самое удобное для этого место. Я был страшно раздосадован, начал нервничать и злиться, обзывая себя последним трусом за то, что был готов капитулировать перед этой трещиной. Я прикоснулся рукой к шапке. Я пройду! Медленно и осторожно я начал спускаться вниз, путаясь ногами в корнях и увязая в осыпи. Локтями, как тормозом, я бороздил склон. Скоро я спустился так глубоко, что пути назад уже не было. Надо было спускаться дальше. В раздражении я не смог верно оценить трудность спуска. Теперь мне стало ясно, что положение мое было практически безнадежным. Надо мной возвышалась отвесная стена, взобраться на которую, чтобы вернуться назад, я не мог. Внизу виднелась бездонная пропасть, преодолеть которую, казалось, было решительно невозможно. Прижавшись к склону, я решил обдумать свое положение. Правда, думать я не мог. Может быть, мне всего лишь казалось, что я думаю. Да и что я мог придумать?
   – Да, да, – сказал я себе вслух и прислушался к этим словам, как будто в них пряталась спасительная мысль.
   Ничего не придумав, я решил рискнуть и спрыгнуть на толстый сук, торчавший из склона. Прыжок был удачным, точнее, он мог быть удачным, если бы кустарник не прогнулся, и я, сжимая в руке выдернутый из склона прут, не покатился вниз по откосу. Я перевернулся вниз головой, потом перевернулся еще раз, скатился еще ниже, ударяясь о камни и сучья, и в конце концов оказался прижатым к стволу поваленного дерева, к развилке сухих сучьев. Это дерево не только остановило мое падение, но и предохранило от травмы. Да и шапка продолжала плотно сидеть на моей голове. Кости были целы, и я мог двигаться.
   Самый крутой участок склона остался между тем позади, и теперь я мог – пусть и медленно – спуститься по почти пологому склону до самого дна. Оказавшись на дне, я внимательно себя осмотрел. Моя неосмотрительность стоила мне пары довольно глубоких ссадин и нескольких царапин. На штанах появилась первая дыра – большая и хорошо заметная.
   Противоположный склон был более пологим, и я, не теряя времени, принялся взбираться наверх. Самое трудное препятствие осталось позади, я преодолел его.
   Я пошел дальше. На мою долю выпало первое испытание. Грядущие дни готовили новые. Все их мне пришлось преодолевать ценой страха и страданий. Но из первого приключения я вынес твердое убеждение в том, что нельзя принимать решения, поддавшись плохому настроению, нетерпению и легкомыслию. Это может в мгновение ока погубить все, что ты сумел достичь ценой неимоверных усилий. Надо быть осмотрительнее. Я должен быть лисой, а не быком. Может быть, моя встреча с ней была вещим знаком? Разве не мог я в этом ущелье сломать себе ногу? Я мог вывихнуть колено или порвать связки. Я мог застрять на склоне и навеки остаться в этой злополучной расщелине. Я бы умер от голода или покалечился бы и замерз, как подраненный зверь. Ущелье стало бы моей могилой. «Будь осторожен, – сказал я себе. – Больше думай и поступай осмотрительно. И горы, и леса могут быть коварными. Будь бдителен!»
   Я не буду, дорогой читатель, утомлять тебя подробным описанием своих действий в первый день побега, не стану рассказывать о каждом часе того дня. Твоя фантазия подскажет тебе, как я шел, бежал, полз, покажет, как я брел по глубокому снегу и взбирался на крутые склоны. Покажет, как я временами останавливаюсь, внимательно оглядываюсь и прислушиваюсь. Если тебе уже кажется, что ты сам слышишь шелест и шорох ветвей, если душа твоя видит, как осыпается снег с веток, которые я отгибаю, обходя деревья, то ты и без того знаешь, чего я не могу рассказать, ибо этот рассказ был бы просто сухими словами, не отражающими и сотой доли того, что я тогда чувствовал. Никакими словами не смогу я передать свое настроение, то ощущение вольной и свободной жизни, которое целиком пронизывало все мое существо. Именно это чувство было самым важным в тот первый день моего восхитительного одиночества.
* * *
   Когда солнце начало отбрасывать длинные, направленные на восток тени, я понял, что мне надо поискать место ночлега. Неплохо было бы найти и еду, так как с утра я ничего не ел, лишь время от времени я набивал рот снегом. Как ни высоко парил мой дух, возвышаясь над телесными потребностями, измученное тело в конце концов заявило и о своих правах. Я хотел есть и спать, и, мало того, я хотел найти безопасное убежище, что наутро продолжить свой путь. Моя жизнь была теперь обручена со свободой, и это было прекрасное чувство. Если бы я утратил свободу, то потерял бы и жизнь. Но сегодня вечером мне надо поесть, мне надо найти очаг, возле которого я мог бы согреться; мне надо было отыскать безопасное место, где я мог бы подкрепиться, отдохнуть и выспаться. Эта мысль не давала мне покоя, подгоняла вперед. Я начал думать о том, как это сделать, и свернул в долину. Я шел очень долго, и мысли мои становились все более тягостными и печальными. Мной снова овладело беспокойство. Оно росло с каждым следующим шагом. Беспокойство это было двоякого рода: во-первых, я думал о том, что, возможно, мне не удастся найти пристанище до наступления ночи, а во-вторых, я не знал, что меня ждет в случае, если я набреду на какую-нибудь деревню. Может быть, местные жители выдадут меня. Многим ли румынам можно доверять? Не окажутся ли в деревне русские?
   Я, наконец, наткнулся на первый признак близости человеческого жилья – на дорогу! На настоящую дорогу в лесу. Я видел четкие следы полозьев, запряженных быками санных повозок. Постояв немного, я вдруг понял, что стою посреди дороги, и быстро углубился в чащу леса. Потом я внимательно прислушался. Ни звука. Ни один шорох не доносился до моих ушей. Только тишина. С бьющимся сердцем я пошел дальше. Я шел вдоль дороги, я должен был идти именно так. Несмотря на страх, несмотря на все опасения, я должен был держаться дороги. Я шел, ежась от страха и прислушиваясь. Нервы были напряжены до предела, все чувства обострились. Я шел, подчиняясь здравому смыслу и рассудку. Разумом я подавлял чувства, гнавшие меня прочь от дороги. Я продолжал идти.
   Скоро солнце скрылось за горизонтом, отправившись освещать чужие небеса. На землю пала тень серых сумерек. Пространство между деревьями и кустами почернело. Сучья и ветви превратились в угрожающие руки, в свисте ветра слышались голоса злых духов. Снег потускнел, утратив свой радужный солнечный блеск, и стал похож на саван мертвеца. Дорога кажется мне жуткой и зловещей. Но непреодолимая и такая же сверхъестественная сила продолжала гнать меня по ней.
   И вдруг во мне словно что-то взорвалось. Меня вдруг обуял дикий ужас. Я панически бежал с дороги в чащу! Словно безумец, ломился я сквозь ветви и сучья. Я спотыкался, падал, но продолжал свой горячечный бег до тех пор, пока мне стало нечем дышать, и я без сил повалился в какой-то кустарник. В охватившем меня смятении я ждал самого худшего, чего-то ужасного и отвратительного. Головой я упирался в переплетенные корни, руки запутались в ветвях. Я прислушался к биению сердца. Глухие удары отчетливо отдавались в ушах. Сердце билось, я дышал, растапливая дыханием снег, руки мои судорожно вцепились в куст. Но страх, липкий, противный страх, не отпускал.
   Так я лежал и как будто оставался человеком. Человеком?
   Снег холодил мой разгоряченный лоб, прохлада накинула узду на расходившиеся нервы. Я освободился из хрустящих мороженых ветвей и поднялся. Потом я устало стряхнул с одежды следы лежания в кустах. Кэчулэ повисла на ветках, я снял ее с куста и нахлобучил на голову.
   После этого я снова вышел на дорогу.
   Но что это? Я потерял всякую уверенность в своих силах. Я знал лишь то, о чем сейчас расскажу.
   За спиной, в чаще громко зашумело ветвями какое-то крупное животное. На снегу я увидел свежие следы, видимо свои собственные.
   Меня охватила паника. Но где причина? Неужели я сошел с ума?
   Я был голоден, но дрожал от необъяснимого ужаса.
   Куда делись мои мысли? О чем я думал? Я мог думать только о хлебе.
   Где были мои чувства, куда меня тянуло? Меня тянуло к огню в очаге.
   Но где я находился в реальности? Я был на дороге, на чужой, неизвестно куда ведущей дороге. И я шел по ней, шел, шел, все дальше и дальше…
   Я не ослышался? Нет, точно! Нет никакого сомнения: я уловил собачий лай! Значит, где-то поблизости находится деревня.
   Я подошел к ней еще ближе.
   День окончательно сменился ночью, когда я подошел к первым домам на околице. Я остановился, сошел с дороги и спрятался в кустах. Я долго стоял там, напряженно вслушиваясь в тишину. Может быть, мне только казалось, что прошло много времени. Часов у меня не было. Было холодно, ночь вступила в свои права, тяжелой черной тенью улегшись в долину. Казалось, что от тяжести этой тьмы стонет земля. Я не слышал этот стон, я его видел. Да, да, я видел этот стон собственными глазами, тонким туманом поднимался он от снега к черному небу. В этом дыму лежали темные комья домов. Окно ближайшего дома было освещено, но этот свет лишь сгущал мрак окружавшей меня ночи. Я старался ничего не пропустить, продолжая всматриваться во тьму и прислушиваться к ней.
   Вот раздались чьи-то шаги. Мимо меня по дороге прошел человек. Румын – это я понял сразу. Но я не осмелился выйти ему навстречу. Почему я этого не сделал? Почему? Если бы я сам это знал. Человек нес на плече топор. Это, несомненно, дровосек. Он шел по сжатому полю куда-то… Нет, он шел не куда-то, он шел домой, к горячей печке! По-другому и быть не может! Я почти перестал различать его в темноте.
   – Domnule, domnule![6] – негромко окликнул я его, испугавшись собственного голоса. Кажется, он не услышал. Я окликнул его снова. На этот раз громче:
   – Domnule, domnule! На этот раз человек остановился и обернулся. Я молча ждал, но человек, немного постояв, пожал плечами и пошел дальше.
   – Domnule! Domnule, stai putzin![7] – придя в отчаяние, крикнул я ему вслед.
   Человек снова остановился, обернулся и пошел на мой голос. Покинув свое укрытие в кустах, я вышел ему навстречу.
   На меня растерянно смотрел заросший бородой до самых глаз человек. Я без утайки в нескольких словах описал ему свое положение. «Я немец», – сразу сказал я, и лицо его просветлело, а в глазах вспыхнул интерес. Собственно, в темноте я этого не видел, это было лишь интуитивное чувство. Вообще, в то время все мои чувства были до крайности обострены. Я продолжал безостановочно говорить, и по мере этой сбивчивой и не очень внятной речи я чувствовал, как улетучивается недоверие и подозрительность. Человек слушал меня спокойно, терпеливо и снисходительно. Это был первый человек, встреченный мной с момента бегства из ада. Само присутствие этого бородача было утешением, бальзамом; оно вселяло надежду, и я проникался к нему все большим доверием. От этого человека я узнал, что в деревне русские, и он ругал их, отчего сердце у меня радостно забилось. Я попросил хлеба и ночлега. Человек ответил, что мне придется подождать здесь, пока он сходит в деревню, возьмет для меня что-нибудь съестное и узнает, где можно безопасно пристроить меня на ночь. Потом он ушел – ушел, чтобы помочь мне. Я остался ждать на опушке леса, в надежном укрытии в густых кустах. Несмотря на то что меня трясло от холода, а мороз пробирал до костей, я чувствовал такую радость, словно заново родился на свет. Я освободился от терзавшего меня звериного страха. Есть, оказывается, люди, готовые мне помочь! Конечно, не могло же быть правдой то, что внушали нам в лагере с утра до вечера: будто любой румын за бутылку вина выдаст встреченного беглеца русским. В тот момент мне даже не приходило в голову, что я добровольно лезу в капкан, что сейчас этот добродушный крестьянин докладывает русским, что встретил в лесу беглого немца, чтобы получить свои иудины сребреники. Я не испытывал и тени недоверия, и мысли мои были полны радостного ожидания. Я едва не околевал от мороза, но мысль о том, что скоро я окажусь в тепле, уже согревала меня.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 [9] 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация