А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Шрамы войны. Одиссея пленного солдата вермахта. 1945" (страница 26)

   Измена! Жившая в соседнем доме коммунистка совершила эту гнусность. За спинами одетых в форму людей была видна эта мерзкая баба!
   – На выход, – скомандовал один из полицейских, и мы вышли в ночь.
   Сзади шли жандармы, подгоняя нас в спину дулами своих винтовок. Баба куда-то испарилась. Мы молчали. Вокруг простирались темные, сумрачные поля. Такой же сумрак царил и в наших душах. Ночь в полях, ночь в душе, дуло винтовки больно упирается в спину. Мы ничего не могли сделать. Страх парализовал нас. Все пропало, мы снова потеряли свободу! Схвачены, пойманы, пленены! Какая немилосердная ночь. Нас ведут неизвестно куда, и никто не заплачет по нам!
   Караульное помещение, допрос.
   Офицер дружелюбен. Что бы это значило? Мы ничего не понимаем, никакое общение невозможно, но офицер смеется. Это искренний, добродушный смех. Собственно, и те двое полицейских, что доставили нас сюда, тоже как будто не настроены против нас. Они курят, беспечно прислонив винтовки к стене. Нам протягивают сигареты.
   – Рюсски карашо? Рюсски не карашо? – спрашивает нас комендант. Тон не оставляет никаких сомнений в том, каких ответов офицер от нас ожидает.
   – Ruski rossz!![24] – отвечаю я.
   Все смеются. Во мне начинает теплиться надежда, необъяснимая, абсурдная надежда – здесь, в караульном помещении, среди одетых в форму людей, обязанных служить закону. Во всяком случае, на нас не надели наручники, и это еще больше укрепило надежду. Я глубоко затягиваюсь дымом сигареты, отчего испытываю легкое головокружение.
   Офицер и жандармы о чем-то говорят между собой. Мы не понимаем ни слова, но разговор у них человеческий, не злобный, не крикливый, а очень спокойный и мирный. Не надо знать язык, чтобы понять тональность разговора, понять его результат. Я тушу сигарету, и мне тотчас протягивают другую.
   – Спасибо, – говорю я.
   Голова снова немного кружится. Почему нас не отводят в камеру? Почему не запирают? Я чувствую, что они кого-то ждут. Кого? Переводчика. Вот и он.
   – Добрый вечер.
   Дружелюбный офицер кивает в нашу сторону и что-то произносит. Я встрепенулся. Человек протягивает мне руку и начинает говорить по-немецки.
   – Откуда вы пришли? Это они вас схватили?
   Мы пожимаем его руку, вкладывая в рукопожатие все свои чувства, всю нашу надежду. Они чудесные парни, они нам помогут, они обязательно нам помогут! Вопросы, ответы, сбивчивые объяснения, дополнительные вопросы, перекрестные вопросы. Он венгр. Как так венгр? Почему он так хорошо говорит по-немецки? Рос и воспитывался среди швабов, и жена швабка. Ага. Ходил в немецкую школу, бывал в Германии – в Вене, в Берлине. О, отлично! Надежда, напряженное ожидание, волнение, страх.
   – Сидите, сидите! Тихо. Спокойно! Еще сигарету?
   – Спасибо. – Глубокая затяжка, потом еще одна. – Отлично, теперь наша история. Наши имена: Йозеф Майер и Вильгельм Матцельхубер. Мы родом из Австрии, недавно нас отпустили из Фокшан. На обратном пути поезд остановился на каком-то перегоне, и мы вышли, чтобы зачерпнуть воды в колодце. Но пока мы набирали воду, поезд неожиданно тронулся, и нам ничего не осталось, как идти пешком. Документы об освобождении мы должны были получить в Австрии, поэтому обращаться к русским мы сочли рискованным, нас бы сразу заподозрили в побеге. По пути нас обобрали цыгане, отобрали у нас форму и взамен дали нам эти лохмотья. Такая вот печальная история.
   Рассказ не слишком последовательный, но убедительный. Не рискну утверждать, что этот добрый человек нам безоговорочно поверил. Он обернулся к жандармам и что-то им сказал. Офицер внезапно задал вопрос. Резкий, холодный, как лед, и острый, как сталь. Сообразительный переводчик, наш союзник, что-то рассудительно ему ответил. Это было похоже на короткий фехтовальный поединок.
   Свободны! Свободны?
   – Идите за мной, – сказал мадьяр, только что отвоевавший нашу свободу.
   Стояла теплая ночь. С неба что-то тихо пели звезды. Это правда! Это правда! – шептали бившие нас по голеням стебельки. Шелест. Это невероятно, этого просто не может быть. Хочется танцевать. Это просто волшебство. Всякое бывало, но такого еще никогда не было. Мы свободны! До родины осталось шестьсот километров, объяснил нам переводчик. Сначала мы пойдем к нему домой, где мы с Берндом выспимся на мешках с кукурузой. Нам просто фантастически повезло. Офицер ненавидит русских. Они изнасиловали его жену и дочь, убили его сына. То, что нас взяли в темноте, ночью, тоже было необыкновенным везением. О нашем задержании знали всего несколько человек. Жандармы не выдадут своего командира, все были за то, чтобы нас отпустить. Все это переводчик рассказывал, пока мы с Берндом укладывались на ночлег в его подвале. Но тайну надо сохранить во что бы то ни стало. Последнее условие: с рассветом мы должны покинуть этот район. Он обещал это жандармам и просит нас не подвести его.
   Я заснул. Когда лежишь на мешках с кукурузой, можешь только спать.
   Мы уже довольно далеко ушли к тому моменту, когда возвестил о себе наступающий день, когда в поле зачирикали воробьи, а в норках зашуршали полевки. Мы сдержали свое обещание. Радость настолько переполняла нас, что мы летели, как на крыльях. Мы летели по стране, казалось, до самого горизонта заросшей сплошной кукурузой. Ее стебли были высотой в человеческий рост, а между стеблями бушевала трава. Над этой плодородной равниной медленно вставало солнце. Бог благословил эту землю, но русские ее беспощадно ограбят, практически ничего не оставив крестьянам. Жестокая солдатня поставит их на колени и оставит ровно столько, чтобы хватило на следующий посев.
   Мы шли по полевой тропинке и предавались размышлениям.
   По Венгрии нам предстоит пройти шестьсот километров. Шестьсот километров по стране, где нас на каждом шагу будут подстерегать опасности. Каждая просьба поделиться хлебом, любой едой, предоставить ночлег могла закончиться задержанием. Шестьсот километров по незнакомой чужой стране – это было страшно тяжело и невероятно рискованно. Каждый день мы могли попасть в беду, в ситуацию, справиться с которой будет превыше наших сил. Мы привыкли к горам и румынским крестьянам. Несчастья начались на равнине. Что нас здесь ждет? Вдруг мне пришла в голову великолепная идея. Посмотрим, что скажет на это Бернд.
   – Мы поедем на поезде, слышишь?
   Бернд не отвечает. Видимо, он решил придержать резкость при себе. Я продолжаю:
   – Мы сегодня сможем проехать пару сотен километров. Мы переедем через канал, через Кереш, может быть, даже через Тису. Мы шутя преодолеем все препятствия. Чухчух-чух. Посмотришь, как далеко мы продвинемся. Бернд упорно молчит. Решил, что я сошел с ума? Что я лишился рассудка? Интересно, о чем он сейчас думает? Я продолжаю гнуть свое:
   – Давай хотя бы поищем железную дорогу. Она должна быть где-то слева и не очень далеко.
   Мы поворачиваем налево. Не проходит и часа, как мы натыкаемся на железнодорожную колею. Наши мнения давно совпали. Мы идем вдоль пути. Рядом с рельсами растут плевелы, мышиный ячмень, овсяница и трясунка. Тут же колышется на ветру полба и какие-то метелки. Ну же, ну! – казалось, кричали они нам. Езжайте, счастливого вам пути! Вздрагивая, листья и стебли время от времени сбрасывали нам на ноги пыль и кричали нам браво!
   Вскоре показалась маленькая станция. Укрытием нам послужило большое, расположенное рядом со станцией кукурузное поле. Мы залегли и принялись ждать. С неба припекало солнце. Стебли кукурузы, словно стрелы, нацеливались в синеву. Где-то в вышине заливался жаворонок. На небе – ни облачка. Впереди узкая и низкая платформа. Чего мы сможем достигнуть? Мы сможем оказаться намного ближе к Германии, больше ничего. И мы сделаем это сегодня, именно сегодня. Мы приняли решение, тетива натянута. Мы, как стрелы, полетим в цель. Долго ли мы ждали? Долго. Притоптанная нами трава успела снова выпрямиться, а мы продолжали ждать. Мы лежали словно в гнезде, заглянуть в которое можно было только сверху. Так обычно прячутся в траве куропатки. Полдень еще не наступил, было, наверное, без пяти двенадцать, когда к шелесту кукурузы примешался какой-то слабый пыхтящий звук. Мы вскочили на ноги: наконец-то! Поезд шел в нужном нам направлении. Но остановится ли он на этом полустанке? Конечно остановится. У полотна стояло множество крестьян. Они уже взялись за свои тюки, подняли с земли корзины, начали что-то кричать друг другу. Было ясно, что они все хотят попасть на этот поезд. Пыхтение стало громче, вскоре мы увидели стальную грудь паровоза. Даже издали мы ощутили невероятную мощь приближавшейся машины, ту силу, которая бушевала в его топке и котле. Ту-ту! Вот это свисток! Пронзительный, резкий, мощный! Места мне, места! Раздайтесь, расступитесь передо мной. Я еду! Но вот гигант замедлил бег, раздался лязг железа о железо, тормоза сдавили оси колес, и колосс с тяжким скрежетом остановился, с фырканьем выпуская пар.
   Мы выбежали из укрытия.
   Теперь, дорогой читатель, я расскажу тебе то, чего ты наверняка не знаешь. Имеешь ли ты представление о том, как в той стране ездят по железным дорогам? Нет, ты не можешь этого знать! Ездили там так: поезд, который мы с Берндом взяли штурмом, перевозил преимущественно, да что там, исключительно людей. Это был пассажирский поезд, поезд малой скорости, который подобрал всех, кто ждал его на том жалком полустанке. Все купе были набиты битком, гул голосов, крики, смех, визг. Из окон высовывались круглые любопытные лица. Этих лиц было великое множество – они теснились рядом, висели друг над другом. Все эти люди с жадным любопытством смотрели, кто входит, а кто выходит. На крыше, на крыше вагонов была настоящая ярмарка! На крыше сидели и лежали все, кому не хватило мест внутри вагонов, кто не смог втиснуться в двери. Женщины и мужчины с узлами и корзинами, городские физиономии, подростки. Попадались здесь и русские солдаты. Гомон, крики. Люди говорили, смеялись и кричали, переговариваясь друг с другом. В свертках квохтали куры, гуси вытягивали шеи. Птицы не могли ни бегать, ни летать; они, связанные, лежали у ног перевозивших их селян. Невероятный шум, красочный, пестрый балаган! Да, да, именно так, я говорю чистую правду! Мы забрались в самую гущу, растворились, потерялись в ней! Ту-у, поехали! Подул ветер, и мы, схватившись за шляпы, надвинули их на уши, чтобы их не унесло. Колеса вертелись все быстрее и быстрее. Это было настоящее, захватившее нас приключение – мы едем. Интересно, где мы окажемся в конце этого бесшабашного пути? Нагнув голову, мы сидели на крыше, внимательно присматриваясь к ближайшим соседям. Кажется, все было в порядке. Никто не обращал на нас ни малейшего внимания. У-ууу! Как же быстро несемся мы! Мимо пролетают поля и скудные перелески. Тата-та! Крепкие нервы надо иметь для таких путешествий! Но и наши нервы не подкачали! Да, да! Слава богу, мы не оказались изнеженными слабаками! Русские солдаты, веселясь, пробирались между пассажирами и перепрыгивали с вагона на вагон. Иногда возникала небольшая суматоха, когда что-нибудь скатывалось с крыши. На все это мы смотрели, прищурив глаза и сохраняя полную внешнюю бесстрастность. Сидевшая рядом со мной крестьянка крепко прижимала к себе корзину с яйцами. Ее голая мясистая рука была толстой, как бедро. Груди лежали на корзине, как две горы.
   Внезапно на крыше появился контролер. Ему показывали билеты, совали какие-то бумажки, платили деньги. Но мы отступили, в конце вагона по поручням спустились на землю и пробежали мимо вагона к следующей двери. Из окон на нас показывали пальцами и громко смеялись: цыгане! Цыгане! Мы повисли на задней подножке. Загудели рельсы, земля понеслась под ногами. Мы вылезли на крышу. Контролера уже не было. Женщина с огромными грудями и корзиной бесцеремонно оглядела нас с головы до ног. Но мы упрямо сели рядом с ней. В конце концов, это были наши законные места. Женщина переставила корзину подальше от нас. Ага! Я не отрываясь смотрел на ее поставленную на крышу руку, которая была явно толще моего бедра. Поезд остановился, и ярмарка снова пришла в движение. На освободившиеся места усаживались новые пассажиры. Мы спустились на подножку, потом, пройдя вагон, снова влезли на крышу. Так мы и ехали, довольные собой и всем миром. Все было просто прекрасно. Если бы у нас был план, мы могли бы сказать, что все идет по плану.
   На больших станциях мы, по понятным причинам, чувствовали себя менее уютно. Там выходило больше народа и больше входило. Трудно было предугадать, кто окажется соседом на этот раз. По перронам расхаживали русские военные. Мы со страхом смотрели на железнодорожных полицейских и жандармов. Но мы крепко держали себя в руках, ничем не выдавая неуверенности. К нам пока никто не приставал, и мы продолжали ехать – все дальше и дальше, все дальше и дальше!
   Как и подобает двум сонным увальням, мы безучастно валялись на плоской вагонной крыше, поднимаясь только при появлении контролеров. Тогда мы крадучись пробирались по крыше к противоположному концу вагона, спускались вниз и снова поднимались. Пока все шло без осечек. Через Карчаг и Киш-Уйсу мы проехали до Сольнока, где поезд остановился надолго. Это стало для нас настоящим испытанием. Здесь случилось так, что кто-то ткнул Бернда в бок и чего-то от него потребовал. Бернд просто не пошевелился. Его снова ткнули, и он снова не отреагировал. Тогда толкнувший его сосед заорал так, как будто перед ним был глухой. Я делал вид, что меня все это совершенно не интересует. Бернд наконец пошевелился и сказал соседу единственное, что он вообще мог сказать:
   – Добрый день! – и даже приподнял шляпу.
   У соседа от неожиданности даже отвисла челюсть. Было видно, как во рту болтается толстый язык. Я углом глаза наблюдал за происходящим. Сосед сделал глубокий вдох, потом шумно и, кажется, облегченно выдохнул. Бернд лишь пожал плечами. Я прищурил глаза, ожидая, чем все это закончится. Но все кончилось просто отлично. В глазах этого тупицы мелькнуло нечто вроде озарения.
   – Румын? – спросил он и сам себе ответил: – Ну конечно румын. Бернд кивнул. На этом инцидент был исчерпан.
   Ага, румын, румын. Сосед задышал спокойно и повернулся к Бернду спиной. Слава богу, пронесло! Как я люблю тебя, Румыния! Ты всегда приходила нам на помощь, пришла даже здесь! Как выяснилось, этот крестьянский парень просил нож, чтобы отрезать хлеб. Он обратился к другому человеку и получил требуемое.
   От Сольнока мы доехали до Чегледа. Здесь нами овладело сильное беспокойство. Никаких видимых причин для этого не было, просто сказалось сильное напряжение – у нас просто сдали нервы. Мы сошли с поезда, когда он остановился на маленькой станции после Чегледа, и устроились среди пшеничного поля, греясь под лучами клонившегося к закату солнца.
   Какое это было прелестное ощущение! Какое блаженство! За полдня мы добрались до Центральной Венгрии, проделав не менее двухсот километров. Мы играючи форсировали Тису и какие-то мелкие речушки. Впереди, в каких-то пятидесяти километрах, лежал Будапешт. Игра стоила свеч, риск себя оправдал! Надо лишь набраться мужества! Теперь мы были далеко от полицейских, задержавших нас прошлой ночью и тут же отпустивших. Спасибо им за наш беспримерный триумф! Ты помнишь те счастливые полчаса, что мы провели в молодой пшенице, Бернд? Нам казалось, что мы уже почти на родине, что она близка как никогда, и проливали слезы радости!
   – Бернд! – с чувством произнес я.
   – Райнхольд! – ответил ты, и в тот момент мы оба думали о Германии, о том, насколько ближе она стала в тот день.
   Поиски ночлега закончились неудачей.
   Я вдруг ощутил сильную боль в правой стопе. Черт, в чем дело? Я сел, вывернул подошву и посмотрел на нее. Ничего особенного – грязь и затвердевшие роговые мозоли. Но было больно надавливать на подушечку стопы – непосредственно под большим пальцем. В чем дело? Этого еще не хватало! Это была капля дегтя в бочке меда. Немного горечи, примешавшейся к великой радости. Но надо идти. Я сильно хромаю. Каждый шаг причиняет мне острую боль. Какая неприятная неожиданность! Но ничего, это скоро пройдет. По дороге мы встречаем молодого крестьянина. Какая удача: парень понимает по-немецки. Мы можем с ним поговорить. Разговор течет не очень гладко, но мы понимаем друг друга. Короче говоря, мы встретили молодого шваба, и он привел нас к себе домой. Мы отлично поели за по-королевски накрытым столом. Железная песня рельсов продолжала звучать в моих ушах, чудо продолжалось. Скорость, темп прошедшего дня удивительным образом изменили мое сознание. Я был как будто пьян. Сегодня мы перепрыгнули время, и Германия была теперь близка как никогда.
   На ночлег нас устроили в конюшне. В этих местах уже есть конюшни, здесь в плуги и телеги впрягают лошадей, а не быков. Мы были в Венгрии, в самом ее сердце! Мы сошли с поезда как раз в том месте, где в течение столетий селились швабы! Не от этого ли испытывали мы смутное беспокойство? Не согнал ли нас с вагонной крыши безошибочный инстинкт, томление по родине? Но мы не рассчитывали встретить здесь швабов. Я думал, что мы встретим их только к западу от Будапешта. Счастливая звезда не оставила нас. Правда, боль в ноге не давала мне спать. Я продолжал слышать стук колес и скрежет вагонных тормозов. С куда большим удовольствием я бы думал о лошадях, которые спали рядом и грезили, наверное, об овсе и свежей луговой траве. Но ночь зачастую лишает нас воли выбирать сны по нашему желанию – в этом ее благословение, и в этом ее проклятие.
   На следующий день нога разболелась так, что я не смог идти дальше. Я не мог опереться на ступню. Я снова осмотрел ногу: грязная, мозолистая подошва и ничего больше. Почему же она так болит? Может быть, это натоптыш? Ты просто сошел с ума, мысленно отругал я себя и попытался встать на ногу, но боль заставила меня снова сесть. С кем посоветоваться? Что делать? Идти я не мог. Это было плохо, очень плохо. Надо было оставаться на месте и ждать. Это возможно? Конечно, это сопряжено с опасностью! Это проблема, настоящая, большая проблема! Жизненная проблема, если угодно! Выход нашел молодой шваб, заглянувший к нам пожелать доброго утра.
   – Подождите, – сказал он, – я найду дом, где вы сможете некоторое время пожить.
   Он вернулся к полудню с сияющим лицом. Все получилось. Они с Берндом подняли меня на ноги, я обхватил одного и второго за шею, и мы заковыляли в деревню. Наше путешествие закончилось в доме старонемецкой семьи, семьи, которую постигла незавидная судьба. Сейчас в доме жили пять человек: дед, бабушка и женщина с семнадцатилетним сыном и маленькой дочкой. В доме было чисто, уютно. Все вещи отличались старой немецкой добротностью и прочностью, все было аккуратно пригнано друг к другу. Все было живым и дышало непреходящей крестьянской культурой. По-немецки говорили только старики, но говорили так же хорошо, как их предки, покинувшие когда-то наше отечество. Приветствовали нас негромко, но очень сердечно. Мы рассказали о наших странствиях, а в ответ выслушали печальную историю этой семьи. Русские вели себя здесь как взбесившиеся черти. Их сына, мужа женщины, застрелили на сеновале – потом нам показали это место. Дочь, как и многих других женщин деревни, куда-то увели, и они ничего не знают о ее судьбе. Изнасиловали даже старую хозяйку дома. Дом и скотный двор превратили в невероятный свинарник, скотину зарезали, а лошадей увели неизвестно куда. Так же поступили и с соседями. Вообще все близлежащие деревни постигла такая же судьба. Бабушка плакала, пока дед рассказывал эту страшную историю. Это были слезы длинной череды поколений. Вы страдаете, потому что вы немцы! – подумал я, и взор мой упал на распятие, украшенное букетом полевых цветов. Господи, да кто же ты? Скажи мне, кто ты? Где твоя справедливость?
   Нас поселили на сеновале. Мы сами об этом попросили. Мы не хотели спать в доме, слишком много было на нас вшей. Надо соблюдать осторожность – кого обрадуют вши в голове? Кроме того, я не знал, когда пройдет моя нога. Даже добрый Шинья боялся вшей! Так что в этом деле была нужна осторожность, даже, я бы сказал, предосторожность. Да и вообще, как хорошо спать в сене!
   Помогали ли мы хозяевам? Ну конечно же! Мы не были лежебоками, ворами или тунеядцами! Мы хотели, чтобы к нам хорошо относились, и поэтому сразу попросили дать нам работу. В крестьянском доме невозможно только есть и спать! Нет, нет, мы не собираемся сидеть без дела. Бернд каждое утро ходил к соседям и работал в винограднике. Возвращался он вечером в отличном настроении. Я, со своей проклятой ногой, не мог работать в полную силу, но и я не остался без дела. Я объезжал луг верхом на сивой кобыле. Да, да, верхом! Я стерег на выпасе единственную корову, которая осталась у семьи. Старик каждое утро выводил ее на луг и привязывал к колышку. «Будь осторожен!» – каждый раз говорил он мне. Я целыми днями стерег лошадь и корову. Я лежал в траве, держа в руке длинную веревку, привязанную к недоуздку кобылы, и тихо радовался жизни. Корова щипала траву, потом ложилась рядом со мной и принималась ее пережевывать. Это было настолько трогательно, что я принимался с ней разговаривать:
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 [26] 27 28 29

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация