А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Шрамы войны. Одиссея пленного солдата вермахта. 1945" (страница 18)

   Что такое?
   Гости заблевали всю комнату. Но об этом не говорят и тем более не пишут.
   Напрасно Кокош на следующее утро драл глотку. Никто не проснулся.
   Все были пьяны в доску и спали на полу вповалку. В разбитые окна проникал свежий воздух, и это было хорошо. С улицы доносилось журчание Путны, но его никто не слышал.
   Был уже почти полдень, когда Бернд толкнул меня в бок. Пора вставать! Мы поднялись первыми. Перед дверью лежали замерзшие комья блевотины. Мы взяли лопаты и похоронили все это под снегом. Мы любили свое временное пристанище и решили ему послужить. Где мы тогда были, Бернд? Мы были на свободе! Мы были тогда счастливейшими на свете людьми!
   В полдень все проснулись и начали выползать на улицу. Люди терли снегом лица, жадно, в огромных количествах пили воду. Рабочие с инженером с пустыми мешками отправились домой. Алкоголь выветрится, когда они предстанут перед своими женами. План восстановления лесопилки был уже готов, и они крепко держали его в голове. Мероприятие прошло на высшем уровне, в его необходимости были убеждены все. В течение месяца привезут сани с известью и песком, доставят чаны для цемента. Каменщики и каменотесы должны приступить к работе. Плотники решили возвести новое строение на прочном фундаменте. Все были готовы к упорной и долгой работе. Детали, впрочем, меня не касались. Днем мы пожарили принесенную нами из лесного кабака тушку и с аппетитом ее съели.
   Но Шинья! Господи, бедный Шинья!
   Отчего это он бедный?
   Он страдал и мучился. Сейчас я расскажу об этом.
   Сначала о страданиях.
   Да, фабрика его будет отстроена. Но предстояло второе рождение заслуженной бабушки. Вместо паровой машины, этого чуда современной техники, приводить в движение пилораму снова будет колесо с лопаточками, погруженное в Путну. Огонь сильно напроказничал и по решению высшего руководства был изгнан с пилорамы. По мнению Шиньи, это было неумное решение, это регресс, возвращение в пещеру! Из директора фабрики он снова превратится в обычного пильщика. Работа лишится былого блеска. Не будет котла, сухопарника, вентилей, не будет цепной решетки с колосниками, не будет топки. Исчезнут трубки, не будет слышно волшебного шипения пара. Не будет дрожать стрелка манометра. Останется только запруда, плотина, колесо, и Путна снова начнет приводить в действие полотна пилорамы. Это же возврат в средневековье! Все снова будет зависеть от горного ручья и его капризов, которым придется подчиняться. Боже, как это жалко и унизительно! Он, Шинья, из полновластного короля превратится в жалкого регента. Он станет рабом, подчиняющимся диктату дикой водной стихии.
   Бедный Шинья! Не поэтому ли ты так остервенело стрелял по звездам?
   Теперь о мучениях.
   Они начались после ухода мастеров, но, слава богу, были непродолжительны. Но мучился он сильно от какой-то внутренней болезни. Я скажу, что всякое зло возникает изнутри. На этот раз оно, так сказать, поразило внутренности Шиньи. В животе несчастного директора-погорельца началась настоящая буря, и я даже не знаю, смогу ли я ее описать. Иногда думаешь, что вот, все уже прошло, но, оказывается, ничего не прошло, а только на время затаилось, и когда это понимаешь, то не хочется жить дальше. Но человеку не дано знать будущего, поэтому он остается в живых и даже выздоравливает. Шинья успевал отойти от двери всего на три шага. Каждый раз, натягивая штаны, он думал, что все, наконец. Прошло. Но неудержимый понос продолжался. Это был ураган, торнадо, и после каждого такого приступа наш друг бледнел как полотно. «Ах, – стонал он, – мне конец. Ах, ах! Что делать? Ох, ох, ох!»
   Мы заварили ему дубовую кору, и он послушно, как ребенок, пил отвар. Но это не помогло положить конец его мукам. Его продолжало немилосердно нести, болезнь не давала ему передышки. Но приходилось терпеть, тем более что в его болезни виноват был только он сам. Три метра от двери, потом назад. Это был уже привычный, выверенный маршрут. Но он никак не мог привыкнуть – об этом красноречиво говорил его страдальческий взгляд. Прежде чем усесться, он вертелся как волчок, и мы с Берндом всерьез спрашивали себя, не разорвет ли его сейчас. Дело было плохо. Ой как плохо!
   Только на следующее утро Шинья упал на лежанку и заснул беспробудным сном. Мы рассмеялись, взяли лопаты и привели двор в порядок. Снова наступил мир в долине.

   Шинья был настоящий мужчина.
   На лице его не было никаких следов перенесенного страдания, когда он встал со своего одра и вышел из дома. Он раскинул руки, обнял нас за плечи и притянул к себе. Как три неразлучных звезды, мы неподвижно стояли и смотрели на величественные горы.
   По двору прошли двое рабочих с фланцами на плечах.
   – Пошли! – сказал вдруг Шинья, повернувшись к Бернду. Мы пошли в дом. Не спеша, с таинственным видом, Шинья открыл шкаф, вытащил оттуда какой-то предмет и с быстротой молнии повернулся к нам. Лицо его расплылось в широкой улыбке, в руке он держал маленький завязанный мешочек. Никогда не забуду, как этот рослый, грубо скроенный и крепко сшитый человек, как благонравная девица, сделал церемонный книксен.
   – Это от Ма-а-арии! – пропел он дрожащим от восторга голосом.
   – Спасибо, – смущенно и растроганно пробормотал Бернд.
   Мария – это девушка, которая не отходила от Бернда ни на шаг в тот день, когда он появился у кузнеца. Бернд много говорил о ней во время наших ночных разговоров у печки. Один раз она перегнулась через стол, и ее груди прижались к руке Бернда. Может быть, это произошло случайно, но Бернд придерживался иного мнения на этот счет, и, черт возьми, он был прав! Во всяком случае, девочка о нем помнила! У меня на языке вертелся вопрос, но я его так и не задал. Какая чушь. Мы оба были до крайности истощены до того, как попали на лесопилку.
   В мешочке оказались сладкая булочка, две сигареты и записка с приветом, написанная на немецком языке! Она говорит по-немецки? Нет, но она сумела написать несколько немецких слов. Наверное, она очень старалась, и письмо далось ей с большим трудом. Мы были растроганы и тут же закурили сигареты – сигареты от Марии. Шинья улыбался. Мы тоже.
   Думая о времени, проведенном на лесопилке, я вспоминаю еще один случай.
   – Старик должен подстрелить медведя, – сказал однажды утром Шинья, достал свой старый немецкий карабин и широким шагом направился к домику рабочих.
   Там он вручил ружье Пардо, самому старшему из поденщиков. Мы пошли за Шиньей и стояли рядом, когда он давал рабочему указания. Это было великолепное зрелище, несмотря на то что мы не понимали ни слова. Речь шла о том, что медведь должен быть застрелен. Пардо, прищурив глаза, обеими руками прижимал винтовку к груди. Этот человек был одержим охотой, это было заметно с первого взгляда. Теперь перед нами стоял не смирный поденщик, а дикий охотник, горный бродяга. Шинья хорошо знал своих людей. Он знал их силы, их добродетели и, в не меньшей степени, их тайные страсти. Никто, кроме этого худого пильщика, не мог знать, где сейчас можно было найти медведя, никто, кроме него, не мог бы этого медведя застрелить.
   – Сервус, – сказал Пардо и пошел прочь.
   Мы, улыбаясь, смотрели ему вслед. Зажатый в правой руке карабин блестел на утреннем солнце.
   – Где прячется медведь? Где Пардо его встретит? – спросил я Шинью.
   – Это знает один только Пардо, – ответил Шинья.
   – Ты думаешь, он его убьет?
   – Ха-ха, кто же может знать это наверняка? Но если кто и убьет, так это Пардо. Посмотрим, он вернется сегодня – днем или к вечеру.
   – Но он же не сможет дотащить сюда убитого медведя один!
   – Нет. Ты видел у него длинный нож. Он разделает медведя в лесу. Завтра мы пойдем и возьмем его.
   – Нас не опередят лисы и дикие кошки или другие хищники?
   – В первую ночь нет, особенно если Пардо точно знает, где находится медведь, и если он находится на снегу.
   – Вот такие дела! Я волнуюсь, – сказал Бернд.
   – Я тоже, – согласился я. Жгучее ожидание оживляло. День стал интересным. В прекрасном настроении мы пересекли двор и вернулись к дому. Я несколько раз оглянулся и посмотрел в том направлении, где исчез в лесу Пардо. Сейчас он ищет медведя! – подумал я. Сейчас он его находит! Или медведь живет выше в горах? Медведи очень сильные животные, у них мощные лапы и когти, как кинжалы. К тому же они рожают зимой детенышей. Пардо! – думал я. Пардо! Какой же ты замечательный старик! Но меня очень скоро отвлекли от мыслей об одиноком охотнике и буром гиганте. В середине двора начли происходить интересные вещи. Кокош снова яростно протестовал против своего вынужденного монашества. Это всегда было очень весело и очень смешно, Шинья получал от этого такое озорное удовольствие, что потом долго смеялся и острил, вспоминая проделки Кокоша. Как он протестовал? Делал он это так: с достоинством, почти тяжеловесно, выходил он во двор. Спектакль он мог устроить в любом месте, но предпочитал свободное пространство, где было меньше штабелей, стволов и чурбаков. Кокошу требовалось много места. Он выходил важно, как вельможа, которому есть что поведать миру. Епископский посох хвоста был обычно вертикально задран в небо. Это означало: внимание! Внимание в двояком смысле – как проявление интереса и как проявление почтения к благородной особе столь высокого ранга. Он медленно поднимал ногу, потом так же медленно ее опускал, делая при этом небольшой шаг вперед. «Пык-пык-пык», – приговаривал он почти неслышным утробным голосом. Следующий шажок он делал быстрее. Снова раздавалось: «Пык-пык-пык». Гребешок его начинал вздуваться. Теперь Кокош раздувал зоб, издавая при этом непередаваемый горловой звук. Потом он яростно поднимал клюв и изо всей силы клевал кусок коры под ногами. Это был не просто клевок, это было больше похоже на трепку, которую он задавал гнусному, омерзительному противнику, образ которого являлся в этот момент его распаленному воображению. Это укрощение заканчивалось с быстротой молнии, а потом начиналось то, что мы называли протестом, возмущением, бунтом, невообразимым и донельзя веселым представлением Кокоша: он начинал носиться по кругу, кудахтал, бил крыльями, взметая с земли облака снега, коры, песка и щепок, он бросался на воображаемых кур – на великолепных, жирных, красивых кур, прогибавшихся под ним. В своих фантазиях Кокош топтал весь птичник, не забыв ни одной курочки. Каждый год он брал на мушку всех своих воображаемых кур. Он делал это с такой страстью, что мог бы вдохновить и любую настоящую курицу. Этот танец заканчивался только после того, как петух выбивался из сил. Бедный Кокош! Но мы от смеха держались за животы. Шинья отпускал остроты, которые я здесь не стану повторять, так как это может кому-то показаться неприличным. Но остроты были хороши, поверьте мне на слово. Мы были не слишком сдержанными на язык парнями.
   Полный огорчения и разочарования, осмеянный и изможденный Кокош исчезал за ближайшим штабелем. «Пык-пык», – раздавалось в последний раз, и наступала ти шина.
   Вечером вернулся Пардо. Как выяснилось, в винтовке кончились все патроны.
   Между тем дни шли за днями. Зима теряла силу, на крышах домов окончательно растаял снег, из лесов потянуло теплом и свежестью.
   – Когда мы пойдем дальше? – спросил я как-то раз Бернда. Он лежал рядом со мной на широкой доске и следил взглядом за пролетавшей в вышине большой птицей.
   – Какое изумительное животное! – сказал он мне вместо ответа.
   – Да, – согласился я. – Ты когда-нибудь думал, что над самой твоей головой будут летать орлы? Дома нам никто не поверит. Когда мы пойдем, Бернд?
   Молчание. К первому орлу присоединился второй. Вместе они стали описывать над землей гигантские круги.
   – Нам надо уходить, Бернд, – не отставал я. – Мы должны вернуться в Германию! – Да, – сказал он, закрыл глаза и замолчал.
   – Когда? – настойчиво спросил я. От этого вопроса мне самому стало больно.
   – Ты сам скажи когда.
   Теперь и я на мгновение закрыл глаза и несколько минут лежал, не произнося ни слова. Этот двор, эта лесопилка крепко держали нас в своих объятиях. Ни я, ни Бернд не хотели отсюда уходить, но мы оба понимали, что это неизбежно, что мы должны уйти. Была уже середина апреля. Горы стали безопасными. Позавчера даже шел дождь. Ласковый весенний дождь прикоснулся к долине, мягко постучал по бревнам и доскам во дворе. В такую погоду уже можно сеять, таким мелким был дождь, таким теплым был воздух. Крестьяне уже наверняка были в полях.
   Мы решили, что пойдем дальше 1 мая.
   Но на самом деле мы покинули дом Шиньи уже через несколько дней.
   Почему? Что подвигло нас на это внезапное решение? Благодарность! Благодарность Шинье, благодарность человеку, который пригрел нас зимой, дал нам кров и хлеб, который подготовил нас к тому, что нам предстояло.
   Шинья ждал нашего ухода, мы это хорошо чувствовали. Мы ничем его не обидели, не оскорбили, но невольно мы одарили его очень неприятной вещью – вшами, мы принесли в его дом злых, голодных вшей. До этого у Шиньи никогда их не было, и сейчас он думал о том, как навсегда от них избавиться. Ни один упрек ни разу не сорвался с его губ, но мы видели, что он постоянно чесался и перестал спать на соломенном тюфяке, а ложился на узкий жесткий топчан. Часто он даже не мог перевернуться на нем на другой бок, и мы слышали, как он вставал, а потом снова ложился. Иногда он тихо что-то ворчал, видимо думая, что мы этого не слышим. Но ночами мы отчетливо слышали его негромкое ворчанье. Шинья с нетерпением ждал 1 мая, нам это было совершенно ясно. Он нас не выгонял, он продолжал нас кормить, но делал это без прежнего удовольствия. Этот человек сделал для нас очень много, так много, что теперь была наша очередь ему помочь, и мы сказали ему:
   – Господин Шинья, завтра мы уходим. Весна наступила, мы можем идти дальше. Мы не можем больше ждать! Он недоверчиво посмотрел на нас, сдвинул свою лохматую шапку на затылок и сказал:
   – Вы, мои любимые камрады, уже хотите уходить? Я не могу вас задерживать. Но идите медленно, очень медленно, осторожно, очень осторожно, и всегда будьте начеку. Я дам вам с собой муки и хлеба.
   Он сложил еду в мешок.
   Наступила последняя ночь на лесопилке. Мы с Берндом снова сидели и курили возле открытой печки и обдумывали предстоявшую нам с утра дорогу. Нам будет трудно, это мы хорошо понимали. Но нас связывала клятва, и мы сможем преодолеть все!
   19 апреля 1946 года. Время: перед восходом солнца.
   Земля клубилась туманом, дом и двор уже исчезли из вида, когда мы нырнули в лес. Мы снова были в пути. Мы шли домой, в Германию.
   Сегодня мы должны были дойти до горной деревни, расположенной в тридцати километрах от лесопильни, до родной деревни господина Шиньи. Как ты догадываешься, дорогой читатель, мы шли в ту самую деревню, где Бернд уже побывал, и вечером мы надеялись остановиться на ночлег у дружелюбного кузнеца. Путь был неблизкий. Для первого дня тридцать километров – больше чем достаточно. Мы все обсудили с Шиньей и несли с собой многочисленные приветы его родным и друзьям.
   – Как ты себя чувствуешь? – спросил я Бернда, когда лес сомкнулся вокруг нас.
   – Хорошо! – ответил он. – И вдруг спросил, схватив меня за руку и заставив прислушаться: – Слышишь?
   Фюить-фюить! Это были зяблики. Они сидели в ветвях и пели песню солнцу. Да, наступила весна! Снежный покров стал совсем тонким и сырым. Земля умывалась, приходя в себя после зимней стужи. Во многих местах она уже сбросила с себя белую рубашку. Сегодня вечером возле нас будет сидеть Мария!
   Так мы шли через лес.
   Мы шли по тропинке, которая шла не так, как путь, по которому зимой тащились сани. Мы шли по тропинке, которую знали только местные лесники, но она была короткой и позволила нам сэкономить несколько часов. Бернд знал эту тропинку. Он уже однажды шел по ней вместе с рабочими. Я почти не сомневался – да что там, я вообще ни в чем не сомневался и бездумно шел следом, во всем положившись на Бернда. Почему я об этом рассказываю? Ну, во-первых, потому, что ничего больше в это время не происходило, потому что мы заблудились, потеряв тропинку, и потому что это очень обидно – в такой ясный чудесный день, в первый день долгого пути, когда думаешь, что у тебя сегодня не будет никаких проблем, вдруг оказаться в густом лесу, в горах, среди ручьев и валежника, и не иметь ни малейшего понятия о том, куда идти дальше. Солнце перестает ласково улыбаться, улыбка превращается в издевательскую ухмылку, а природа – и та, что вокруг, и та, что внутри тебя, – становится твоим злейшим врагом. Я без обиняков высказал Бернду все, что думал:
   – Надо было слушать меня! – Я все ему припомнил – что я предлагал не спешить, что я предлагал идти по санному пути, потому что он надежнее. – И смотри, что получилось! – кричал я. – Хотел поскорее попасть к своей Марии? В этом причина твоей торопливости? Или нет? Так что сегодня мы заночуем по твоей милости в лесу! Чудесно!
   Мои слова отскакивали от Бернда, как горох от стенки. Вот это было чудесно! Именно это! Вскоре я был вынужден это признать. Бернд не потерял присутствия духа, он остановился и принялся напряженно осматриваться, потом выбрал направление и пошел через лес, а я за ним, и очень скоро мы снова оказались на тропинке. Теперь мы шли с небольшим опозданием, но к вечеру все же дошли до нужной нам деревни.
   Я положил руку на плечо Бернда и с чувством произнес:
   – Слава Богу!
   – Слава Богу! – ответил он.
   В долине снег уже сошел. Низко над нашими головами порхали овсянки. От опушки леса тянулись поля. От земли шел непередаваемый аромат. Крестьяне были уже в поле. Один начал пахать. Мы без страха вошли в деревню.
   Первой нам встретилась какая-то старуха. Она обратилась к нам, видимо желая узнать, кто мы такие и откуда пришли. Мы ее не поняли, так как она говорила по-венгерски.
   – Мы немцы, немцы! – ответили мы. – Из русского плена! Ей все стало ясно, и я никогда, до самой смерти не забуду ее лицо, на котором, как в зеркале, отразилось понимание и сочувствие.
   – Istenem! Istenem! О Боже милостивый! О Боже милостивый! – воскликнула она, и ее старческие глаза по-моло дому заблестели. – Софус, Солфус! – сказала она, давая понять, что хочет отвести нас к какому-то Софусу.
   Кто бы это мог быть?! Старушка покрутила пальцем перед губами, и мы поняли, что это человек, знающий немецкий. Это был, конечно, не Шинья, но, значит, в деревне был еще один человек, с которым мы могли поговорить. Мы без дальнейших рассуждений пошли за старой крестьянкой, она нас заинтриговала. К кузнецу мы еще успеем. Вскоре мы остановились перед мельницей. Софус оказался дородным рослым мельником. Он оказал нам поистине сердечный прием.
   – Спасибо! – поблагодарили мы старую женщину.
   Так мы оказались гостями в доме Софуса и его жены. Оба бегло говорили по-немецки. Было ясно, что в деревне это уважаемые люди, обстановка и сам дом выказывали достаток и хороший вкус. В течение всего нашего дальнейшего путешествия мне ни разу больше не пришлось оказаться в таком большом и чистом доме. Сначала нам дали поесть, а потом начался разговор. Рассказывать об этом было бы совершенно неинтересно, если бы хозяин не поверг нас в неописуемое удивление. Софус внезапно напустил на себя таинственный вид, понизил голос и заговорщическим тоном сообщил, что знает еще о двух немцах, которым удалось бежать из русского плена. Он перегнулся через стол и жарко зашептал:
   – Это недалеко отсюда, на лесопилке! Они живут там уже давно!
   Мы с Берндом переглянулись. Ах!.. Софус между тем продолжал:
   – Один из них врач, специалист по глазам! Наверное, известный доктор! Второй – инженер!
   Он умолк, выпрямился и откинулся на спинку стула. Уши его горели от волнения. Мы тоже были сильно взволнованы, и Софус, видимо, на это и рассчитывал. Но мы не просто были взволнованы, мы оторопели от неожиданности. Мы были в полном недоумении. Что нам отвечать?
   – Да-да, – сказали мы едва ли не в один голос.
   Пусть они прячутся на лесопилке и дальше, если им так нравится, но мы отправимся домой, в Германию. С этими словами мы поспешили покинуть гостеприимный дом мельника. О Шинье мы, естественно, упоминать не стали. В надвигавшихся сумерках мы скоро отыскали дом кузнеца. Ну, Шинья! Ну, каналья! Вот болтун! Он мгновенно превратил нас в гонимых ветром бродяг. Он ничего не понял из того, что мы ему рассказывали о себе. Я рассказал ему, что мой отец – глазной врач и что я тоже собирался стать врачом. Бернд рассказал, что он землемер. Шинья ничего не понял, и Бернд принялся ему объяснять, как измеряют участки земли. Шинья принес эту потрясающую новость в свою деревню. Как это на него похоже!
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 [18] 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация