А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Шрамы войны. Одиссея пленного солдата вермахта. 1945" (страница 16)

   Я страшно испугался, хотя и должен был предвидеть такой поворот дела. Это решение становилось неизбежным, когда закончится мука. Теперь ее едва хватит до следующего дня. Мешок с мукой был как песочные часы, показывавшие, сколько времени мы еще можем здесь оставаться. Нам был дан еще один день. Возможно, я мог бы задержаться еще на пару дней, но потом и мне пришлось бы снова выйти навстречу зимним опасностям, столкнуться с коварством, бедами и жестокостью, которые не преминет обрушить на меня безжалостный и беспощадный мир. Я очень плохо спал в ту длинную ночь перед решающим днем. Я часто просыпался, думая о том, как мне выдержать то, что мне предстояло. Я не хотел терять то, что у меня теперь было. Нет, нет, ни за что на свете! Я не желал уходить из тепла и уюта в холод горной зимы. Я должен остаться здесь до наступления настоящей весны! Мне надо дождаться тепла, дождаться, когда в лесу созреют ягоды. Мы же договорились! Все было решено! По-другому просто не может быть! «Ты замерзнешь, ты пропадешь, околеешь, как собака, – говорил мне Франц. – Шинья тебе поможет», – обещал он. Да, Шинья мне помог, но где теперь этот Шинья? Что, если мне взломать кладовую, когда уйдут рабочие? Поймет ли меня Шинья? Я возьму только немного муки, ровно столько, чтобы поддержать силы и не умереть от голода. Это будет немного. Я не возьму ни сала, ни сыра. Мне даже керосин не нужен! Никто не сможет меня за это осудить! Надо подумать и о Кокоше. Такие вот мысли вертелись у меня в голове всю ночь. Иногда мне просто хотелось кричать от тоски.
   В первой половине дня я наколол дров на неделю. Я просто не мог сидеть без дела. Мои мысли путались, помогала только тяжелая работа. Такая, как рубить топором дрова.
   – Придет ли Шинья сегодня? – спросил я старшего рабочего. Он что-то ответил и выразительно пожал плечами. Вероятно, это должно было означать: кто же знает?
   Я понимал, что веду себя как сумасшедший, но ничего не мог с собой поделать. Уже в полдень я сел у окна и принялся смотреть на поле во все глаза. Я не отрывал глаз от долины, от того места на опушке леса, где в нем исчезала проходившая по полю дорога. Оттуда должен появиться Шинья! Только оттуда может он выйти, чтобы вернуться к нам по широкому заснеженному полю. Рабочие, глядя на меня, язвительно шутили. Иногда они смеялись и что-то мне говорили. Потом я тоже смеялся, и, видимо, это был лучший ответ, какой я мог им дать. Шинья все не шел, но было еще рано. Может быть, он уже идет? Но шли часы, а не Шинья. Надвигались сумерки. Nui vine Sinja! – в один голос твердили мои сотоварищи. Nem jö! Мысли мои словно оцепенели. Я сидел у окна и сверлил взглядом темнеющий ландшафт.
   Опушку леса уже поглотила ночная мгла. И тут я заметил два силуэта, показавшиеся на дальнем краю поля. Люди шли быстрым широким шагом.
   – Vine Sinja! Vine Sinja! – заорал я.
   Мы едва не прыгали от радости, не веря этому чудесному возвращению. Вот они уже у крыльца. Мы замахали им руками, и они помахали нам в ответ. Только теперь мы поняли, что Шиньи с ними нет. Один из двоих был рабочий, который ушел вместе с Шиньей, а второй был незнакомец, которого не знали и мои сотоварищи. Содержимое их заплечных мешков, вероятно, положит конец нашим бедствиям. Наверное, они принесли кукурузную муку, новые распоряжения, а может быть, даже и керосин.
   Незнакомец оказался немцем.
   Его звали Бернд Вольтман! На этом месте, дорогой читатель, мне хотелось бы отложить в сторону перо и призвать тебя подумать. Подумать о том, что произошло до этого события, ибо ни один момент моего бегства не имел такого большого значения, как тот, о котором мы сейчас говорим, ибо это был, по моему глубочайшему убеждению, решающий момент. Как это могло получиться? Поразительны все же цепи случайностей складывающиеся в судьбу, когда при этом кто-то теряет, но в результате кто-то другой и находит.
   Из-за пожара на лесопилке Шинья был вынужден до намеченного срока вернуться в свою деревню. После того как он по почте отправил печальную весть в ближайший город, ему пришлось в течение какого-то времени сидеть дома и ждать распоряжений из Бухареста. В это время случилось так, что к его соседу, кузнецу, попросился на ночлег преследуемый немецкий солдат. Кузнец, конечно, знал, что Шинья говорит по-немецки и находится сейчас дома. Кузнец немедленно позвал его к себе, так как хотел поговорить с солдатом. Собственно, рассказывать мне больше нечего, ибо не надо обладать большой проницатель ностью, чтобы предугадать конец этой истории. Два дня спустя Шинья отправил Бернда Вольтмана на лесопилку вместе с одним из своих рабочих. Им было дано указание доставить сторожам, то есть нам троим, муку и сказать, что господин прибудет через три дня. Так эти двое оказались на лесопильне.
   В тот момент, когда я тем сумрачным вечером впервые пожал руку Бернду, в бесконечных глубинах космоса встретились две звезды. Звезды судьбы – моя и Бернда. Как покажет дальнейшее мое изложение, ни один из нас не смог бы в одиночку добраться до родины. Только вдвоем, как братья, связанные кровными узами, смогли мы проложить себе дорогу домой. У меня появился спутник, товарищ, которого я не смог найти в плену, и вместе мы преодолели все беды и несчастья, вскоре обрушившиеся на нас.
   Я не стану здесь описывать Бернда. Картины наших дальнейших злоключений настолько выпукло обрисуют его характер, что я считаю излишним вступительное описание. Я лишь немногими словами коснусь его недавнего прошлого, тех событий, которые привели его на лесопилку.
   Ему, как и мне, пришлось пережить ужас русского плена; он точно так же голодал в Фокшанах, а потом его включили в состав команды, отправленной в горы на лесозаготовки. Его команда работала недалеко от того места, где трудились мы. Бернд знал это место, так как успел поработать и там. Приблизительно через восемь дней после моего побега Бернд с товарищем бежали с лесозаготовки. На следующее утро их обнаружили и обстреляли. Товарищ был убит, но в Бернда пули преследователей не попали, и ему удалось скрыться в густом лесу. Так же как и я, Бернд без устали шел по заснеженному лесу на северо-запад, пока не попал в руки разбойничьей цыганской банды. Бернд сказал, что до этого он был одет в нормальную гражданскую одежду, которую ему дал один добросердечный румын, но разбойники раздели его до нитки, одели в какое-то рванье, отняли опинчи, дали вместо них какие-то рваные сапоги и прогнали прочь. То есть ему еще крупно повезло! Два дня спустя он едва не попал в руки жандармов, но спасся, постучавшись в дом кузнеца.
   Я улыбался, слушая его повествование. Бернд рассказывал мне мою собственную историю. О лучшем спутнике я не мог и мечтать! У нас обоих был бесценный опыт, поэтому нам будет вдвойне легче продолжать путь вдвоем, опираясь друг на друга.
   Вместе с Берндом мы дождемся здесь весны.
   Каждый день был подарком. Как стучали наши сердца, когда под полуденным солнцем начиналась капель, а во дворе, среди бревен и досок, образовывались лужицы. Они сливались в шелестящие, журчащие ручейки, воздух был напоен пряными ароматами весны. Мы слышали, осязали, обоняли: скоро! Скоро зима будет окончательно побеждена! Вечерами подмораживало, и утром над дверями и окнами повисали длинные сосульки, на штабелях досок поблескивала корочка льда. Но солнце каждый день радостно его слизывало. Вскоре нам уже не приходилось носить воду из Путны. Рядом с домом проснулся родничок. Мы стали пить чистейшую прозрачную воду с гор! Заветный момент приближался с каждым днем! Но все это было потом. Пока же нас интересовало одно: где Шинья? Господин Шинья обещал вернуться через три дня. Три дня прошли, но его не было. Nui vine Sinja! Nem jö!
   Он не вернулся ни на четвертый, ни на пятый день. Вернулся ли он на шестой или седьмой день? Нет, не вернулся. Nui vine! Nem jö! У Шиньи в запасе было много времени, и он заставлял нас ждать. Досада и недовольство вновь овладели рабочими. Срок договора истекал через пару дней. Они должны вернуться в свои деревни, к женам и детям. Но Шинья им еще не заплатил, поэтому приходилось ждать. Запас кукурузной муки неумолимо таял. Керосина не было. Воцарилось уныние. Настроение у всех было отвратительным. Каждый раз, когда сумерки делали тусклой поверхность заснеженного поля, а Шинья не показывался, в домике начинало накапливаться разочарование и раздражение. В воздухе уже попахивало серой.
   Но у нас с Берндом вопреки всему было отличное настроение! Мы стали настоящими товарищами, и теперь нас не покидало хладнокровие.
   Чем мы тогда занимались, как проводили время?
   Мы рассказывали о себе, строили планы, говорили о будущем и фантазировали.
   Но можно ли этим заполнять весь день? И даже не один день, а их бесконечную череду?
   Нет, это совершенно невозможно. Но можно безмолвно беседовать с горами, лесами, снегом, досками и ручьями. Можно стоять во дворе или присесть на штабель и предаваться чистой любви к природе. Любовь не знает скуки, любовь помогает превозмочь даже голод.
   – Какое счастье, что мы здесь! – говорил Бернд.
   – Да, нам здорово повезло, – говорил я в ответ.
   То, что Шинья до сих пор не появился, тревожило нас мало. Он вернется, когда придет время. Мы не разделяли отчаяния и злобы рабочих. Нас никто не преследовал, нам не надо было никуда и ни от кого бежать. Нам нравилось это место!
   Никогда не забуду те вечера, когда мы сидели в доме, в темноте, у открытой печки. В такие моменты мы забывали о времени.
   – Ты спишь? – спрашивал один из нас.
   – Нет, – отвечал другой.
   Тогда мы вставали с топчанов, пододвигали скамейки к печке, подбрасывали в нее дров и принимались рассказывать о том, о чем душа не рассказывает при свете дня. Мы говорили о родине, о родителях, о братьях и сестрах. В такие моменты мы не стеснялись откровенно говорить о своих чувствах. Иногда мы подолгу молчали, глядя на огонь, на шевелящиеся языки пламени, прислушивались к потрескиванию смолистых сосновых поленьев.
   – Как зовут твою младшую сестру?
   – Мария, – ответил Бернд.
   – Ты любишь ее больше других?
   – Нет. Они у меня все хорошие. Почему ты спрашиваешь?
   – Почему-то пришло в голову. Хотелось бы познакомиться с твоими сестрами.
   – Познакомишься.
   – Интересно, что они сейчас делают?
   – Не знаю. Надеюсь, с ними ничего не случилось и они живы. Пауза.
   – Знаешь, чего мне хочется, Бернд?
   – Чего?
   – Потанцевать с твоими четырьмя сестрами, если мы сумеем вернуться. Хочу посмотреть, какая из них самая красивая и стройная.
   Мы сдержанно посмеялись, глядя на огонь. Мы еще могли смеяться! Мы еще не стали слезливо сентиментальными!
   Тепло печки часто удерживало нас перед ней едва ли не всю ночь. Два блудных сына говорили в это время о самом сокровенном.

   Бог мой, беда настигла нас и здесь! Да еще какая беда! Она вселила в нас ужас. Что я могу по этому поводу сказать? Мы разленились и расслабились. Мы почувствовали себя в безопасности, перестали волноваться и остерегаться опасностей. Мы ждали Шинью. То, что раздражало и злило рабочих, нисколько нас не расстраивало. В крайнем случае мы могли поголодать день-другой, а потом пойти в деревню к Францу, наесться и вернуться обратно. Но кукурузной муки у нас было еще на два обеда. Но это нас нимало не тревожило. Вдвоем нам было все нипочем.
   Так точно, нипочем! До тех пор, пока на краю заснеженного поля не появился русский!
   Петер, так звали самого молодого из рабочих, увидел его первым! Как раз во время обеда!
   – Русский! Русский! – закричал он.
   Мы повскакивали с мест, как будто мимо нас просвистел нож и воткнулся в стенку. Да, к нам шел русский! Мы видели его из окна, к которому бросились тесной гурьбой. Рослый, загорелый русский солдат с винтовкой на плече шел к дому! На солнце блестели золотистые пуговицы шинели. Через считаные минуты он будет здесь!
   Когда он дошел до лесопилки, мы уже спрятались в лесу и с напряженным любопытством следили за тем, что там происходило.
   Это был не русский! Это был не менее опасный для нас жандарм! Он пришел сюда из-за нас? Не слишком ли много Шинья болтал в своей деревне? Нас выслеживают? Нет, очень сомнительно! За нами бы не прислали одного жандарма. Сюда ночью нагрянула бы целая свора. Мы скоро поняли, что повод для посещения был совершенно безобидным. Рабочие повели вооруженного жандарма к сгоревшей пилораме. Он походил между обгоревшими балками, что-то записал, а потом вошел в дом – очевидно, для того, чтобы съесть свой паек. Было совершенно ясно, что он явился сюда по приказу, чтобы составить протокол о пожаре и о размере причиненного ущерба. Это была инспекция на месте. Бдительное око закона бросило пристальный взгляд на происшествие. Теперь где-нибудь в теплом кабинете подпишут соответствующий акт и поставят печать. Жандарм в данном случае был просто подневольным служивым, а его винтовка в этой ситуации мало чем отличалась от ручки с пером. Нам с Берндом нечего бояться. Эта винтовка стреляет только чернилами. Но страх все же проник в наши души, пронизал до костей. Мы были обескуражены и неприятно удивлены.
   Не прошло и часа, как жандарм вышел из дома. Он направился к тропинке, по которой я совсем недавно явился на лесопилку. Жандарм торопливо пошел по тропинке, оставляя в снегу свежие следы. Очевидно, он хотел до наступления ночи попасть в придорожный трактир. Может быть, там его ждала лошадь. Как иначе мог он попасть сюда днем? Если бы он шел пешком, то ему надо было встать до петухов и ранним утром, в темноте, идти сюда. Но что толку было гадать и считать? Наша иллюзия безопасности рассеялась, как дым. Здесь, в этом идиллическом месте, мы тоже находимся в постоянной опасности. Теперь нам придется все время, проявляя бдительность, смотреть в окно! Бдительность и еще раз бдительность! Покою и созерцательности пришел конец.
   Рабочие смеялись, когда мы вернулись в дом. О нас они не сказали ни слова. Они тоже были не слишком высокого мнения о жандармах.
   Ночью у печки состоялся следующий диалог:
   – Как ты думаешь, не остался ли этот простофиля в трактире на ночлег?
   – Очень может быть.
   – Значит, утром он оттуда уйдет?
   – Конечно, не останется же он там жить.
   – Тогда, может быть, нам совершить вылазку туда? Если повезет, мы сможем запастись какой-нибудь едой. Думаю, рабочие послезавтра разойдутся по домам, если Шинья не вернется. Мука, между прочим, кончается.
   – Хорошая идея! Давай попробуем, – сказал Бернд. Когда Кокош прокукарекал, мы покинули лесопилку. К вечеру мы рассчитывали вернуться…
   Солнце поднялось не скоро. Белая нежная дымка клубилась между небом и землей, окутывая лес тонким покрывалом. Целомудренно и стыдливо лес отвергал всякие посягательства солнца. Но солнце непременно взойдет, и еще как взойдет!
   Мы шли по снегу и немилосердно мерзли. Шли мы по тропинке. Следы жандарма были таким отчетливыми, что порой нам казалось, что мы слышим скрип его сапог. Как же прекрасен лес! – думал я, несмотря на то что мороз пробирал меня до костей. В лесу мы были дома и ничего не боялись. Само движение и надежда чем-нибудь поживиться делали холод вполне терпимым. Небо, погода и воздух были нашими надежными спутниками, нашими старыми добрыми знакомыми. Мы знали, что вот-вот взойдет жаркое милостивое солнце. Мы еще попотеем! Долго этот холодный густой туман не продержится. Нам еще станет тепло, пот выступит на коже, а голове будет жарко под шапкой. Само это осознание грело нас, позволяло почти наслаждаться холодом. Так мы и шли, с трудом переставляя ноги в снегу.
   – Вот здесь, – сказал я Бернду, – здесь я подумал, что никогда не попаду на лесопилку.
   – Если бы ты и в самом деле заблудился, то пережил бы ты ту ночь?
   – Не знаю. Но что об этом говорить? Ведь все кончилось хорошо, а это главное. Иногда должно и повезти!
   Мы шли, шли и шли, и вместе с нами шла уверенность, а с веток на нас падал комковатый снег. Но вот и свершилось! Над заснеженной землей разлился красноватый свет восхода.
   Мы вышли к ручьям. Они стали более полноводными, чем в тот день, когда я шел здесь из деревни в обратном направлении. Ручьи проснулись, стали шире и длиннее. На их берегах появились промоины. Солнце, играя, обнажило губы и поры земли. Мы с восторгом вглядывались в эту картину: весна! Ты видишь? Весна! Ослепительно, волнующе, прелестно! Она опьяняет! Земля лежит перед нами, бесстыдно обнаженная. Ее можно потрогать. Какая она чувственная и теплая! Мы не смогли перейти ручьи, не замочив ног. На нас были опинчи, а не как у жандарма сапоги. О, эти потоки, о, эта капель с деревьев! О, этот конец зимнего оцепенения и спячки! О, эта готовность природы проснуться! Мы шли, шли, шли, и сердца наши бились в унисон нашей радости. На пути стоял кедр. Мы набрали множество мелких, пахнущих миндалем орешков. Они лежали на снегу, словно чья-то заботливая рука рассыпала их здесь специально для нас. Да, это было целое событие! Да, да, событие! Плоды в апреле! В снегу! Горьковатый лесной деликатес на зубах. Я вгляделся в пространство между сучьями. На зеленых, покрытых снегом ветках висели плотные шишки. Чешуйки были раскрыты, и с шишек падали орешки. О, как же ты прекрасно, голосеменное чудо! В твоих цветках нет нектара, только ветер – твое наслаждение! И теперь ты, не дождавшись конца зимы, разбрасываешь по ее савану свои семена. Ты зрелое, сильное создание, и каким же тебе быть, если ты стоишь здесь в полном одиночестве. Я мог бы еще долго описывать наш поход в свете рождающегося дня, описывать хруст наших шагов по покрывалу уходящей зимы. Из-под снега уже обнажились участки голой душистой земли. На некоторых склонах, подставленных жаркому солнцу, зияли пятна черного перегноя. По стеблям растений уже начали циркулировать живительные соки. Мы нашли подснежник! Он тянулся вверх, как знамение грядущих радостей!
   Это настроение мы донесли до придорожного трактира. Еще не наступил полдень, когда мы услышали собачий лай. На пороге трактира стоял пес и лаял. Мы ударили его по морде и прогнали от двери. Мы не стали стучать в окно, не стали никого звать – мы просто вошли. Солнце померкло. В кабаке было полутемно. Воздух в зале был спертым, воняло тошнотворным табачным перегаром. В помещении не было ни одного человека. Трактир был пуст. На нас смотрела только лужа перед стойкой.
   – Эй! Хозяин!
   Господи, куда мы попали? Что мы делаем? Зачем мы сюда пришли, что за глупость? Но это были вполне естественные мысли, посетившие двоих людей, попавших со свежего весеннего воздуха в этот вонючий кабак. Но даже здесь, в этой затхлой конуре отметилась наступающая весна: о стекло вечно закрытого окна с жужжанием билась старая волосатая муха. Несчастный, уродливый ошметок жизни! – подумал я. Обитательница грязных щелей. Ты пережила зиму. Ты тоже чувствуешь то, что ощущаем мы. Ты ничем не отличаешься от нас, ты – такая же, как мы! Ах, эта грязная, никому не нужная, всеми презираемая муха! Я не смог бы ее убить, во всяком случае в тот момент!
   – Cine acolo?[18]
   Это появился хозяин. Грязный, неопрятный человек с кривой ухмылкой на лице.
   – Puine![19] – произнесли мы в один голос и протянули к хозяину руки. Пауза. Холодный, злобный взгляд.
   – Cersetor![20] – прошипел он сквозь гнилые зубы. – Пошли вон! У меня ничего нет!
   Не было никакого смысла продолжать этот разговор, что-то объяснять, рассчитывая на понимание. Мы спешно ретировались.
   На улице нам пришлось даже прищуриться от яркого света. Что дальше? Ждать, когда на дороге покажется дружелюбный лесоруб? И тут меня осенило.
   – Идем к Францу! – воскликнул я. – Он нас не выгонит. Там нас накормят и оставят на ночлег. – А если завтра утром рабочие уйдут, как собирались? – возразил Бернд.
   – Ну и не велика беда! Шинья скоро вернется. В случае чего мы разведем костер и переночуем, как возницы, во дворе.
   – Ты прав! – сказал Бернд, влажно дохнув мне в лицо.
   Как же мы избаловались! Избаловались! – понимаешь, дорогой читатель. Сырой снег, в котором утопали ноги, был для нас возбуждающим средством, погнавшим нас вперед по дороге. Это был какой-то зуд! Земля раскрыла свое лоно перед наступавшей весной. С неба жарко светило солнце. Надо было действовать, что-то делать! Проклятый кабак, это омерзительное гнездо, осталось далеко позади и скрылось из вида. Наша цель – Франц, и мы устремились к этой цели широкими торопливыми шагами. К вечеру мы уже были в деревне. Но моего друга не было дома. Он зарабатывал свой хлеб трудом каменщика и печника. Видимо, сейчас он был на работе. Жена его была еще жива, но глаза ее запали еще глубже, она исхудала еще сильнее с тех пор, как я – мнимый врач – видел ее последний раз. Рот ее превратился в узкую, едва заметную полоску. Она с трудом и едва слышно произнесла несколько слов. Мы недолго пробыли у ее постели. Я не уверен даже, что она меня узнала. Было ясно, что долго она не протянет.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 [16] 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация