А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Шрамы войны. Одиссея пленного солдата вермахта. 1945" (страница 15)

   – Но как вывозят отсюда готовую продукцию? – поинтересовался я.
   – Ты это еще увидишь. Вечером сюда приезжают заказчики на санях. Они ночуют во-он там, где ты видишь золу и уголья. На следующее утро они грузят заказ и уезжают. Может быть, и сегодня вечером кто-нибудь приедет. – Так рассказывал мне Шинья на своем ломаном немецком.
   Я смотрел и никак не мог насмотреться. Настоящим крепостным валом ограждали горы это уединенное место. Путна, пенясь, неслась вниз вдоль опушки леса, падала в створ плотины и бежала дальше, на равнину. За домом Шиньи находилась безлесная поляна. Здесь горы немного отступали. Фактически это была обширная равнина, большое заснеженное пространство, которое пересекала Путна. Отсюда же был основной подъезд. Через поле к дому вела хорошо утоптанная, утрамбованная дорога. Но край этого поля был хорошо виден. Был виден край леса, в котором пропадала дорога. Что это значит? Это значит, что любой человек, вышедший из леса, будет сразу заметен на фоне снега, как маленькая черная точка. Мне достаточно лишь бросить взгляд в заднее окошко дома, чтобы успокоиться и ничего не бояться. Наметанный глаз заметит на снежном поле любое, даже самое незначительное движение, любой, даже очень небольшой предмет. Кроме того, с наступлением сумерек там вообще едва ли кто-то мог появиться. По тому пути, по которому пришел я, не ходил практически никто из тех, кто знал местность. Впрочем, и эта дорожка неплохо просматривалась из дома. Следовательно, если вдруг на поле появятся русские или жандармы, то я успею произнести прощальную речь, а потом не спеша исчезнуть в лесной чаще. Есть ли на всем свете место более подходящее для преследуемых и гонимых, где бы они могли прийти в себя, отдохнуть? Лично я в этом сильно сомневаюсь.
   Солнце выплыло на бескрайнее синее небо. Не было ни облачка, ни дымки – только синева и солнце. Ты мое своевольное светило! Только вчера ты едва не отняло у меня жизнь, а сегодня как ни в чем не бывало припекаешь с вышины! Я снимаю кэтчулэ и подставляю голову под твои благотворные лучи. Я живу, и как прекрасна жизнь! Поднимись выше, солнце мое! И оно конечно же поднялось!
   Пилорама уже заработала – вжик-вжик-вжик. Из трубы, торчащей, словно палец в боковой стенке пристройки, вырываются густые клубы мелких, как пыль, опилок. Я никогда в жизни не видел ничего подобного, во всяком случае, никогда об этом не задумывался.
   – Что приводит в действие пилораму? Путна? – удивленно спросил я у Шиньи. Он в ответ громко рассмеялся.
   – Путна – двадцать лет назад. Теперь пар, понимаешь? Пуф-пуф-пуф! Так лучше! Пошли! Я тебе покажу! Он схватил меня за руку, и мы пошли к мельнице, которая, как я понял, была уже не мельница. Но Шинья тем не менее показал мне снятое с вала полусгнившее колесо с лопатками. Выглядело оно как безобразная сосулька под крышей дома.
   – Теперь пилорама приводится в действие паровым двигателем. Но вода все равно нужна, потому что рабочее тело машины – пар, и сила пара приводит в действие пилы. Пилы! Ты когда-нибудь их видел? Пилу, которая распиливает древесный ствол? Эти пилы распиливают ствол вдоль по всей длине на доски.
   Мы подошли, я стоял у самой пилорамы. Да, это была настоящая многопильная рама. Рама тряслась и вибрировала, нас сразу осыпало летящими из-под полотен опилками. Полотна ритмично двигались – вверх-вниз, вверхвниз. Стальные зубья вгрызались в поющую древесину, вырезая из середины ствола брус – все остальное становилось досками, горбылем, планкой. Пилы обнажили ствол так, что было видно его анатомическое устройство.
   – Великолепно! – смеялся Шинья.
   Рабочие засуетились, вынося из сарая доски и складывая их в штабели. Вот они подтащили следующее дерево.
   Ствол уложили на тележку, закрепили. Запищали приводные ремни, и ствол пополз навстречу зубьям пил.
   – Я тоже хочу что-нибудь делать! – крикнул я Шинье. Мне было тягостно стоять без дела. – Ты не работаешь! Он вышел из помещения пилорамы, таща меня за собой.
   – Ты должен отдыхать, понимаешь? Тебе сейчас вредно работать. Ты только ослабнешь от работы, а толку никакого не будет. Я же сказал, восемь дней ты работать не будешь.
   Но я не поддался соблазну; я не чувствовал себя обессиленным и не мог просто сидеть, ничего не делая. В конце концов Шинья дал мне работу: я должен был следить за уровнем воды в котле паровой машины и, если нужно, доливать воду. Вода кончалась довольно быстро, и доливать ее приходилось часто. Я черпал воду ведром в Путне, наливал воду в резервуар, соединенный с котлом, а потом открывал вентиль. Работа мне нравилась. Она была нетрудной, но я чувствовал свою полезность – Шинья нашел мне применение. Иногда я мечтательно смотрел на воды Путны. В них отражалось пляшущее солнце, а когда я бросал в воду кусочки коры, их уносило так быстро, что у меня пропадало всякое желание провожать их взглядом. Там, где когда-то был сток мельницы, торчала громадная балка, о которую, пенясь, разбивались волны, сверкая на солнце нестерпимым блеском. Шум пилорамы меня не беспокоил.
   Время от времени ко мне подходил Шинья. Каждый раз нам было о чем поболтать. Мне очень нравились наши разговоры. Он был жуткий хвастун, но отличный парень. Он называл себя директором лесопильной фабрики, и ему очень нравилось ощущать себя в этой важной должности. Он, само собой, рассказывал о своем доме, о своей красивой и воспитанной жене и даже о корове, которой очень гордился.
   – Здесь у рабочих нет ничего. Ах, бедные собаки! Только и есть у них, что надевают на себя, несчастные поросята.
   Говорил он об этом отнюдь не снисходительно, а просто констатировал факт. Таков этот мир, но сам он принадлежит к классу господ. Лохматая шапка, которую он практически никогда не снимал, издалека подчеркивала это обстоятельство. Надо сказать, что он был неплохой господин. Иногда он бросал взгляд на водомер и тащил меня в дом, где принимался кормить. Обычно он угощал меня сыром и хлебом.
   – Тебе надо поправиться, – повторял он всякий раз, когда я говорил, что больше не могу съесть ни кусочка. Потом снова начинались длинные разговоры о войне. В самый первый день знакомства он достал из шкафа немецкую винтовку девяносто восьмого года и, лукаво усмехаясь, ждал, что я скажу по этому поводу.
   – Черт возьми! – воскликнул я, не в силах скрыть удивления.
   – Черт возьми! – повторил он, подошел к окну и вскинул винтовку к плечу. – Если появится какой-нибудь русский, я уложу его на месте, – объявил он и прицелился в воображаемого русского.
   Чудесный парень был этот Шинья! Мне еще есть что о нем рассказать.
   Об этом дне я, пожалуй, не буду больше рассказывать. Основное я уже обрисовал. Вечером никто не приехал. Мне было уютно и покойно. Все тревоги и страхи были позади.

   На следующий день, на заходе солнца, к нам пожаловал гость.
   Господин Лемнаринте прибыл на четырех санях. Это говорило о богатстве и высоком положении. Шинья узнал своего друга издалека и сказал, что мне не надо прятаться. Сам Лемнаринте гарцевал на коне возле саней, и вскоре послышался его начальственный голос, каким он обращался к своим работникам. Это было величественное зрелище: караван, пересекающий огромное заснеженное поле. Последний отрезок пути Лемнаринте проскакал галопом и картинно спрыгнул с храпящего коня прямо перед крыльцом. Он отряхнул с лохматого полушубка снег, которым его, наверное, осыпало с какого-нибудь дерева в лесу, и, раскинув в стороны руки, пошел навстречу Шинье.
   – Salut, ha-ha! – Кэтчулэ была лихо сдвинута на затылок, на лоб падала челка черных как вороново крыло волос. Этот человек буквально излучал радость и удаль. – Ха-ха, Шинья! Они долго трясли друг другу руки, словно меряясь силами. Я стоял рядом, не в силах скрыть восхищение таким приветствием.
   Теперь Шинья представил меня гостю.
   – Niams? Ha-ha, excellent![17]
   Он с силой хлопнул меня по руке, осчастливив и меня своим рукопожатием. В дом нам пришлось протискиваться, так как Лемнаринте вел за собой нас обоих, держа за руки, – коренной и пристяжные! Прежде чем мы сели за стол, Шинья достал из шкафа бутылку зуйки. На счастье! Бульканье, отрыжка. Потом мы уселись вокруг стола. Было слышно, как во двор въехали сани.
   С господином Лемнаринте я подружился мгновенно. Он не говорил по-немецки, но мы прекрасно друг друга понимали, а если возникали трудности, то на помощь приходил Шинья. Мы могли говорить свободно обо всем, что только приходило нам в голову. Какими приятными были проведенные нами вместе часы. Мы были в превосходном настроении, это настроение пронизывало нас до самых глубин нашего бытия. Речи наши были просты. Мы ругали русских и рассуждали, как мне лучше всего добраться до Германии. Иногда в разговоре возникали длинные паузы, тогда было слышно лишь, как потрескивают в печке дрова, и видно, как к потолку поднимается дым наших сигарет. В этом молчании было сочувствие друзей. Именно сочувствие, а не сострадание. Сострадание выставило бы их в ложном свете, да и меня поставило бы в неловкое положение. Это были сильные люди. Они не жалели, они ругались и помогали. За жалобы я бы, пожалуй, получил от них хорошего пинка! Это было незабываемо, я не могу описать свои чувства, охватившие меня в тот день.
   Было уже поздно, когда я вместе с господином Лемнаринте вышел из теплого дома на улицу и мы направились к стоянке его работников, которые, приткнувшись к своим быкам, дремали, сидя вокруг большого костра. Пламенеющий красный остров среди ночи. Головы животных были повернуты в темноту, а люди прижимались к лохматым животам, облитые мерцающим раскаленным светом.
   Лемнаринте убедился, что все в порядке, и мы отправились спать. На этот раз я спал на одеяле у печки, тюфяк достался господину, и это было в порядке вещей.
   На следующее утро Лемнаринте не уехал.
   Вероятно, он хотел купить у Шиньи много пиломатериалов. Всю первую половину дня они ходили между штабелями досок, что-то измеряли линейкой, потом подходили к следующему штабелю. Лемнаринте, казалось, интересовала только древесина: бревна, брус, обрезанные доски. Работники перетащили в сани целый штабель. Несколько досок отложили в сторону. О, этого Лемнаринте не проведешь! Ручаюсь, что он погрузил в свои сани только самую лучшую древесину! Не должно быть ни одной трещины, не говоря уже о подгнивших досках. Ему был нужен материал только высшего качества! Без косослоя и коры.
   В тот день я получил урок научного ведения лесопильного производства.

   Следующий рассвет мы встречали с серыми, как пепел, лицами. Пламя с такой быстротой охватило лесопильню, что спасти ее не было никакой возможности. Железная станина пилорамы, как эшафот, возвышалась над обгоревшими остатками строения. Обгорелые несущие балки свисали к земле в предрассветной мгле.
   Непостижимо!
   Что случилось?
   Среди ночи мы услыхали крики, топот, страшную суету. Мы втроем выбежали из дома. Ночь осветилась кровавокрасным пламенем! К пилораме со всех ног бежали работники Лемнаринте! Господи! Господи! Боже! Уже слишком поздно! Все сгорит дотла! Пилорама! Лесопилка! Ах! Ах! Ее уже не спасти! Всепожирающий огонь трещал и шипел, уничтожая пристройку. О, о! Рухнула кровля! Мы бегали вокруг пожара, подбегали к огню и отбегали назад, не выдерживая невыносимого жара, останавливались, беспомощно глядя, как раскаленный огонь уничтожает плоды человеческого труда.
   Сделать мы ничего не могли. Мы были обречены беспомощно стоять и смотреть, как торжествующий огонь величественно пожирает лесопильню. Огонь расплавленным золотом отражался в реке – украшение дьявольского зла. Это было зрелище ужасное и прекрасное одновременно! Если бы ветер не записался к нам в союзники, то неминуемо сгорел бы и склад. Но он уцелел.
   Я не в состоянии описать все подробности той страшной ночи. Мы находились как в параличе, мелочи уже не играли никакой роли; ущерб был страшен. Каждый из нас потерял свое от гибели маленькой фабрики. Когда пилорама превратилась в груду горячих углей и стало ясно, что за судьбу склада можно не беспокоиться, мы вернулись в дом.
   Я и сейчас явственно вижу доброго Шинью, как он сидит на краю кровати, обхватив голову руками, беспрерывно повторяя:
   – Gata fabrica! Gata fabrica! O, o! Gata fabrica? Gata, gata, gata!
   Это означало: все, фабрике конец, она погибла, что теперь делать? Все это напоминало трагикомедию, но никому из нас не хотелось смеяться. К тому же я понимал, что моему безбедному отдыху на лесопилке, по-видимому, пришел конец. Пятнадцать лет стояла здесь и бесперебойно работала эта лесопилка – сначала на энергии воды, потом на энергии пара. Но стоило мне прийти, чтобы дождаться здесь теплых дней, как она тут же сгорела дотла! О чем я тогда, собственно, думал? Я думал о том, что от судьбы нигде не спрячешься, где бы ты ни находился.
   Причину пожара, как я понимаю, выяснить так и не удалось. Возможно, это был обычный поджог, потому что работники поговаривали, что перед рассветом видели уходящих в горы людей. На свете много негодяев и завистников! Такими словами люди комментировали свое наблюдение. Думаю, что на самом деле никто не видел никаких поджигателей. Но вопрос о виновнике так и повис в воздухе. Эти люди и в несчастье держались друг за друга. Наверняка искра залетела из открытой дверцы топки паровой машины. Вероятно, кочегар после работы не полностью затушил пламя, может быть, он вообще забыл закрыть дверцу. Ее в принципе только прикрывали, так как постоянно вносили и выносили пиломатериалы и бревна. Я еще днем удивлялся такому легкомыслию: сухое дерево лежало в непосредственной близости от колосника. Но что толку говорить об этом? Задним умом все крепки. Что случилось, то случилось, назад ничего не вернешь. Надо начинать все сначала.
   Без пилорамы присутствие здесь людей теряло всякий смысл. До деревни было далеко, поэтому в путь собирались основательно. Люди укладывали свои пожитки в заплечные мешки. Лемнаринте со своим караваном уже отбыл. Я стоял у окна и смотрел на заснеженные горы. Паковать мне было нечего. Что со мной теперь будет? Мне было ясно, что после этого прискорбного происшествия людям будет уже просто не до меня и моих бед. Мне придется продолжить странствие, снова вступить в борьбу за жизнь.
   – Ты, дорогой товарищ, останешься здесь с рабочими, понял? Охранять! Сторожить внимательно! Древесину могут украсть! Здесь мамалыга, немного хлеба. Сыр и сало! На восемь дней вам хватит, а через восемь дней я вернусь.
   С этими словами Шинья пожал мне руку и вышел за дверь. Я проводил его до задних ворот, где его уже ждали уходившие с ним рабочие. Я хотел было на прощание еще раз пожать ему руку, но они так быстро ушли, что я не успел этого сделать. На белом заснеженном поле долго виднелись две тонкие темные цепочки, но потом исчезли и они.

   Я прекрасно поладил с двумя оставшимися рабочими, хотя разговаривать мы практически не могли. Это были трансильванские венгры, которые сами кое-как изъяснялись на ломаном румынском. Мои познания в венгерском языке равнялись нулю.
   Я попытался все же узнать, что собирается делать Шинья.
   Он расскажет обо всем владельцу фабрики. Это богатый господин, у него в горах много лесопилок. Ущерб скоро возместят. Наверное, Шинья вернется с каменщиками и плотниками. Это все, что мне удалось понять из нашего разговора. Ну что ж, положение, кажется, не вполне безнадежно!
   Как мне описать это время, когда мы втроем праздно бездельничали на пепелище? Я не могу описать эти дни!
   Наверное, их стоило бы назвать днями откровения. Никогда еще у меня не было столько свободного времени, чтобы обдумать все, что переполняло мою голову и мою душу. Было абсолютно тихо. Разговаривали мы мало и редко. Забот не было никаких. Была только природа – ее неизменность, ее истина, ее порывы. Природа молча взирала на меня, ожидая моих вопросов. Мне открылся совершенно новый мир. Я часами лежал на штабеле досок, закинув руки за голову, и смотрел в синее небо. Я люблю тебя! – думал я. Я люблю тебя за то, что ты есть, за то, что я жив и могу невозбранно смотреть на тебя! Я мог погладить дерево и сказать: я люблю тебя, потому что ты выросло, и я могу тебя погладить. Когда становилось холодно или поднимался ветер, я уходил в дом, становился у окна и благодарил дом за его тепло и защиту от мороза. Я размышлял о животных, которые мерзли в лесу, и думал, насколько мне лучше, чем им. Все предметы говорили со мной, и все требовали работы мысли. Да, это было настоящее откровение! Я был человеком! И это не сам собой разумеющийся факт! Я мог бы быть оленем, птицей или деревом. Я мог бы быть всем – или ничем! Почему я явился в этот мир и явился именно человеком? Это было чудо, это была загадка, и то, что я об этом задумался, было еще большим чудом. У моей любви больше не было границ. Все, все на свете заслуживает поцелуя. Это откровение?
   Моей единственной обязанностью было нарубить дров ровно столько, чтобы хватило на то, чтобы топить печку, и носить из Путны столько воды, сколько требовалось для питья и приготовления пищи. Это была не работа, скорее, приправа, развлечение в этом благословенном уединении.
   Кокош!
   Кто такой Кокош? Кокош – это петух. Великолепный, сильный петух с пестрым хвостом, стоявшим прямо, как епископский посох. Кокош, чье предназначение было сугубо плотским и мирским, вел здесь жизнь отшельника. Естественно, не по своей воле, а подчиняясь высшей силе. Его когда-то привез сюда Шинья. Единственной задачей петуха было просто находиться здесь! Других обязанностей у него не было. Для Кокоша этого было мало, но Шинья считал, что и этого уже больше чем достаточно. Он любил смотреть, как петух взлетает на штабели, он любил слушать, как петух кукарекает по утрам. От этого Шинья неизменно приходил в хорошее настроение. Так появился здесь Кокош. Я должен был кормить его в отсутствие хозяина. Мне было приятно также по вечерам запирать его в пустующей собачьей конуре, чтобы петушка, не дай бог, никто не украл. Да и сам петух привык к конуре, как к своему законному владению. Каждое утро он заявлял о себе громким «кукареку», не услышать которое мог разве что только глухой. Для меня это был сигнал открыть конуру и выпустить птицу на волю. Я хорошо понимал, почему Шинья держит здесь этого петуха. С ним было веселее в этой несусветной глуши. Я упомянул здесь Кокоша, потому что он и позже не раз потешал нас, да и вообще доставлял всем радость одним своим присутствием.
   «Через восемь дней я вернусь!» – сказал, уходя, Шинья.
   Но восьмой день наступил, и мы напрасно прождали его до вечера. На следующий день он тоже не вернулся. Мои запасы кукурузной муки подошли к концу, и теперь я был вынужден просить еду у рабочих. Nui vine Sinja! – «Шинья не вернулся», – говорили они. Настроение наше впервые за последние дни начало портиться. Разочарование, непонятное поведение хозяина вызвали у рабочих горечь. Они сказали немало неприятных слов в его адрес. Я не понимал, что они говорят, но по их тону понимал, что ничего хорошего про Шинью они не сказали. Непросто ждать в таком месте! Ожидание действует на нервы. Со второй половины дня мы садились у окна и принимались смотреть на поле. Наступала темнота, но Шиньи не было. Мы раздражались, сильно раздражались. Шинья не вернулся. Мука между тем подошла к концу. Пришлось ввести жесткий рацион. Мы начали голодать. Люди перестали сдерживаться и громко ругались. На пятый день Кокош не получил свою порцию зерна. То, что предназначалось ему, мы сварили для себя. Ничего, это был жирный петух. К тому же пусть приищет съестное между досок. Шинья должен, обязан приехать завтра. По-другому просто быть не может. Он непременно приедет. Но он не приехал. Вместо этого у нас погасла лампа, потому что кончился керосин. Мы сидели в темноте и открывали дверцу печки, чтобы видеть хотя бы самих себя. Ключи от кладовой он (умышленно?) унес с собой. В кладовой были сыр и мука, сало и керосин в избытке! Внушительный замок висел на железном засове, преграждая вход в кладовую. Nui vine Sinja! Nui vine Sinja! Еще печальнее этот припев звучал по-венгерски: Nem jö Sinja! Nem jö! Nem jö! Это были уже раскаты грома, в голосах рабочих слышалось мрачное возмущение. Шинья просто не вернулся, и все. У нас оставалась всего пара пригоршней кукурузной муки. Рабочие решили ждать еще один день, а потом вернуться в родную деревню. Другого выхода не было.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 [15] 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация