А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Шрамы войны. Одиссея пленного солдата вермахта. 1945" (страница 14)

   Естественно, Францу захотелось знать, что делать, и я дал советы, которые, по моему разумению, не могли ни в коем случае навредить больной. Прежде всего, объяснил я Францу, эта болезнь заразная, прилипчивая.
   – Твоей жене ни в коем случае нельзя выплевывать мокроту на пол – поставь здесь ведро. Таз, чан, миску, стакан! Она выплевывает бациллы, понимаешь ты, бациллы! Они могут перекинуться на тебя, и ты тоже заболеешь. О бациллах он имел очень смутное представление, и, кажется, они не сильно его напугали.
   – Она должна пить молоко, много молока – в молоке сила! Ей нужны витамины, свежий воздух. Это обязательно. Ее легкие нуждаются в свежем воздухе. Надо периодически открывать окна. Холод ей ни в коем случае не навредит. Надо делать дыхательные упражнения. Вот так!
   Дышать надо глубоко. – Я пару раз вдохнул, подняв руки и картинно выпятив грудь. – Лекарство? О чем ты говоришь, какое лекарство? – Я порылся в пустых карманах. – Лекарство? Конечно, лекарство есть, оно существует, но откуда я могу его взять? Я – нищий, у меня вообще ничего нет. За лекарством надо послать к ближайшему врачу.
   – Но как называется лекарство?
   Теперь я попал в по-настоящему затруднительное положение.
   – Хм. – Я замялся, но тотчас нашел выход. – Сначала надо сделать анализ крови, а потом решить, какое лекарство надо ей назначить. Да, все дело в анализе. – Я снова обрел под ногами твердую почву. – Она поправится? Я наморщил лоб, изображая задумчивость.
   – Я надеюсь, что да, но тебе все же придется привезти сюда врача – твоей жене надо непременно сделать анализ крови. Франц ничего больше не сказал, и мы сели за низкий стол. Женщина снова закашляла. Франц налил в стаканы зуйку: буль-буль-буль.
   – За здоровье! – провозгласил я, обратившись к больной, и поднес стакан к губам. Женщина лежала, как труп. Только легкое движение руки говорило, что она еще жива.
   Мы выпили и перестали говорить о ней. Зуйка согрела нас, лампа отбрасывала свет на бутылку, она была опустошена только наполовину. Вот волшебное лекарство!
   Что хотел сказать мне Франц? До этого он только на чтото намекнул, и мне было интересно узнать на что. Я вспомнил о том, что завтра мне снова придется идти дальше, и мне снова стала небезразлична моя собственная судьба. Я ждал, но Франц болтал о всякой всячине, и я начал сам:
   – Ты хотел мне что-то сказать!
   – Да!
   – Ты сказал, что это важно!
   – Очень важно!
   – В чем дело?
   Франц вытянул под столом ноги, выпил и выдохнул мне в лицо облако перегара.
   – Ты не пойдешь завтра в горы, туда не надо ходить в это время года. Ты там сдохнешь.
   – Что ты хочешь сказать? – спросил я, чувствуя, как бешено забилось сердце в груди.
   – То, что ты делаешь, – глупость и сумасшествие! Ты погибнешь или попадешь к русским.
   – Так что же мне делать?
   – Остаться здесь! До весны, потом пойдешь дальше. Пауза! От удивления и растерянности я не сразу нашелся что
   ответить. Но только потому, что я и сам от всего сердца желал того, о чем только что сказал Франц. Остаться здесь! Остаться в надежном безопасном месте до весны, до того, как растает снег, до наступления теплого времени года! Остаться здесь! Он сказал: остаться здесь! Мне не придется из последних сил тащиться по колено и по грудь в снегу, драться за жизнь. Я смогу сидеть здесь, в тепле и безопасности. Ах, ну конечно, я хочу остаться. Если я останусь, у меня все получится. Я увижу родину! Франц понял мое душевное состояние и сразу все мне объяснил:
   – Тебе, конечно, нельзя оставаться в деревне. Здесь ходит много всякого народу, это опасно. Ты пойдешь к господину Шинье. Ничего не понимая, я уставился на Франца, и он детально описал мне дорогу, по которой я завтра доберусь до затерявшейся в горах лесопилке, которая принадлежит хорошо говорящему по-немецки венгру, упомянутому господину Шинье. Нет никакого сомнения, что я смогу там остаться до весны. Я буду работать, а за работу получу стол и кров.
   – Господин Шинья тебе поможет, а потом сможешь уйти, если захочешь! Это была суть, самое важное, что я мог узнать. Это была благая весть, подавившая все сомнения, наполнившая меня темным, опьяняющим вином.
   – Она умрет? – спросил Франц без всякого перехода, вернув меня к действительности. – Твоя жена?
   – Кто же еще? – прорычал он в ответ, оскалив желтые зубы.
   – Сколько ей лет?
   – Пятьдесят три.
   – Она совсем не старая.
   – Это с какой стороны посмотреть. Не так уж она и молода.
   – Да, но многие доживают и до семидесяти, и даже до восьмидесяти лет.
   – Гм! Но большинство умирает раньше.
   – Врач может ей помочь, – попытался возразить я.
   – Ты врач. Ты можешь ей помочь?
   – Нет. Я не могу взять у нее кровь. Но ей надо исследовать кровь! (Как будто это что-то могло изменить!)
   Он налил себе еще и выпил. Оконное стекло звенело от ветра. Я смотрел на лампу, на хлопья сажи, вылетавшие из ее горловины. Франц, помолчав, произнес:
   – Кто бы мог подумать…
   Это относилось не ко мне. Скорее, ко всему страшному и непонятному в этой жизни. Я же молчал и думал о свалившемся на меня счастье – пережить зиму у господина Шиньи.

   Никогда, до самой смерти, не забуду я следующую ночь.
   Сквозь ветер и снег, в кромешной тьме Франц отвел меня к сыну своего свояка, молодому пастуху. Он жил в маленьком, скудно обставленном домике рядом с хлевом, к которому примыкал загон для скота. Из-за темноты я не могу припомнить все детали местности в момент нашего прихода, но я очень отчетливо помню впечатление, которое произвела на меня темная масса животных, когда мы закрыли за собой ворота двора и пошли к дому. Огромный, живой организм стада лежал в ночи – в ограде, но свободный. Это было единство, слияние, одна порода: я не мог различить баранов и овец, валухов и производителей, все слилось в одну неразличимую массу, терпеливо шевелящуюся в ночи. Здесь было не меньше сотни голов.
   В доме оказалось неожиданно очень уютно. В комнате стояли два топчана. Они стояли напротив друг друга – вдоль правой и левой стены, если смотреть от двери. На фоне темного окна выделялся косой оконный переплет.
   Под окном стоял стол. Стол из неоструганных досок стоял криво, но прочно. Думаю, целая рота могла бы отбить себе кулаки об этот стол! На вбитом в стену гвозде висела чадящая лампа, настолько тусклая, что едва освещала помещение. Воздух был спертым, пропитанным запахами скотного двора, – между топчанами, на которых расположились я и пастух, лежали две овцы с ягнятами. Лохматые мамаши никли к нам. Они обе окотились сегодня днем. Ягнята тыкались мордочками в животы овец. Эта сцена произвела на меня неизгладимое впечатление. У пастуха был неправдоподобно длинный нос. Я видел его в профиль, так как парень лежал на спине. Если бы нос был короче, то картина, пожалуй, была бы неполной. Картина была поистине буколическая. Своего апогея она достигла, когда пастух принялся издавать своим носом невероятную мелодию, при этом нос его шевелился в такт, как одиннадцатый палец. Я лежал на боку, глядя на это замечательное представление. Сентиментальная простота этой жизни поразила меня. Я действительно был растроган этой деревенской картинкой и засыпал с чувством умиления. Какие же мы, люди, подчас забавные создания! Но очень скоро мне пришлось столкнуться и с обратной стороной медали этой деревенской простоты. Среди ночи я проснулся от ужасной боли, которую причинили мне укусы целого полчища клопов. Весь искусанный с головы до ног, я проснулся и сел, изрыгая ругательства. Меня не раз в жизни кусали клопы, но такого нашествия мне не приходилось переживать за всю мою жизнь! Пастух сонно спросил со своего топчана, что случилось, но по моему поведению сразу все понял и без моего ответа. Я чесался как полоумный, срывая с себя лохмотья. Пастух зажег лампу и посветил мне. Клопы бросились врассыпную прятаться по щелям. Я попросил пастуха не тушить лампу. Он без возражений выполнил мою просьбу и при этом от души расхохотался. Да, этот человек смеялся надо мной и моим несчастьем! Смеялся он по-доброму; сам он был нечувствителен к таким пустякам. Я же, как воплощение горя, всю ночь просидел на деревянном топчане, поджав ноги, и неистово чесался. Все тело нестерпимо зудело и свербело, я не мог найти покоя. Очевидно, на меня напали клопы какой-то особой породы, злобные, как цепные псы. Я чувствовал себя так, словно меня изнутри надули, как воздушный шарик, я весь покрылся волдырями. Как же я был счастлив, когда эта проклятая ночь наконец кончилась! Прощание было скорым и ранним. Веселый пастух дал мне с собой кусок хлеба и сунул в карман пару луковиц. Вперед! Я пошел к месту назначения. Моей целью была незаметная лесопилка на речке Путна, затерянная между белыми вершинами гор.

   Этот пастух стащил у меня 10 тысяч лей! Это были припасенные на черный день деньги, вырученные торговлей ворованными деталями бочек во время работы на лесной делянке. Пропажу я обнаружил только на следующий день! Да, я еще плохо разбираюсь в людях. Всегда узнаешь что-нибудь новенькое. Непонятное должно становиться понятным. Во мне тоже дремали способности, о которых я не подозревал. Разве я сам добыл эти деньги честным путем?

   Начинался ясный погожий день.
   Ветра не было, и солнце одарило синеву неба своим жарким поцелуем. Пружинисто, едва не вприпрыжку, шел я по дороге, которую так хорошо описал мне Франц. Клоповый яд перестал действовать. Кожа снова стала гладкой, припухлости на лице прошли без следа, и я не испытывал ни малейшего желания почесаться. И вообще чувствовал я себя на удивление хорошо! Солнце слепило глаза, отражаясь от девственной белизны снега. Меня затопило чувство ничем не сдерживаемой любви! Мне было тепло, а ведь день только начался. Я снял кэтчулэ и пошел дальше с непокрытой головой. Я посылал небу воздушные поцелуи. Вольность леса и гор окружила меня, где-то недалеко находилась и моя цель, к которой я стремился всей душой, – деревянная мельница на Путне и лесопилка – мой приют, мое убежище от зимних невзгод и бедствий. Пока все шло по плану. В такой погожий, ясный, просто золотой день со мной не могло случиться ничего плохого. Около полудня я должен добраться до убогого кабачка в глуши, где обычно собирается всякая шваль – так сказал мне Франц. «Проходи мимо и поторапливайся, не вздумай там задержаться», – наставлял он меня. Потом я должен буду увидеть полуразрушенную водяную мельницу. Мельница не работает. К ней ведет узкая тропинка. «Иди по ней», – сказал мне Франц. Наступил полдень, и я действительно услышал лай собак и увидел кабак, больше похожий на разбойничий притон. Должно быть, здесь замышлялись злодейства! Кабак отбрасывал на снег длинную темную тень. Я обогнул кабак десятой дорогой, потом после мельницы свернул налево. Все шло как по писаному. Правда, иногда тропинка оказывалась под снегом, и я не сразу понимал, куда мне идти дальше. Я шел по лесу практически без дороги, но ориентировался по колеям. За время скитаний я стал более наблюдательным, и моя уверенность в этот день меня не подвела. Снег прочерчивали многочисленные, обрамленные льдом роднички и ручейки, вытекавшие, видимо, из Путны, горной речки, на которой стоит лесопилка. Эти ручейки были предвестниками. Франц, конечно, предупредил меня, что идти придется долго – весь день, но желание попасть к цели было так сильно! Я почти бежал вперед, не думая об отдыхе. Путна! Путна, где ты? Я начал сходить с ума, как и всегда, когда надолго оставался один. Иногда я перепрыгивал через небольшие водопады, хотя вполне мог бы перейти через них по перекинутым бревнам. Но ни Путны, ни лесопилки пока не было.
   Всякий раз, когда лес становился реже, а дорога начинала подниматься в гору, во мне вспыхивала надежда, тотчас сменявшаяся разочарованием. Ничего, кроме снега, деревьев, долин и гор, – вблизи и вдали. День между тем клонился к вечеру. Меня окружала безмолвная нетронутая страна. Местами, как выброшенные на берег корабли, высились сугробы. Их изъеденные солнцем остовы отбрасывали на снег длинные синеватые тени. Да, день подходит к концу, солнце скоро закатится за горизонт. Меня постепенно стало одолевать беспокойство, приподнятое настроение улетучилось, я начал лихорадочно размышлять, мои мысли пошли по пути, на котором нет места надежде. К лесопилке ездят на санях, к ней ходят люди, а потом возвращаются. Не может же она быть совершенно отрезанной от внешнего мира! Несмотря на то что была ветреная ночь со снегопадом, кто-то же должен был побывать на этом работающем предприятии! Но я не видел никаких следов. Может быть, я пошел не тем путем? Может быть, я свернул, не дойдя до мельницы? Нет ли другой дороги? Точно ли я усвоил описание дороги? Не слишком ли сильно я волновался, обходя зловещий кабак? Я так радовался, что мне удалось незаметно для собак пройти мимо него! Не допустил ли я в спешке какую-нибудь ошибку? Неосмотрительность, за которую мне теперь приходится расплачиваться?
   О, эти проклятые сомнения! Эти страхи и сомнения, одолевающие при тусклом свете сумерек уходящего дня. Солнце уходит, уходит безвозвратно, его невозможно ни задержать, ни остановить. Скоро опустится ночь со своим ледяным дыханием, а ты один, и ум твой начинает мутиться. Большие надежды сменяются чувством жалкой безысходности. Мне хотелось есть, я мерз, я ничего не мог понять. Я уже должен быть на лесопилке, ведь Франц так мне сказал! Но ночь неумолимо приближалась, а она не знает милосердия!
   Спички!
   Я вздрогнул и начал лихорадочно рыться в пустом кармане! Спичек не было! Они остались у пастуха, я даже точно вспомнил место, где они были. Ночью я курил сигареты, которые дал мне Франц. Спички я положил на топчан, возле стены. Да, там они и остались лежать! Я не мог тогда ни о чем думать, кроме клопов! Какой же я дурак! О чем я только думал? Что же теперь будет?
   Забытый у пастуха коробок спичек означал для меня почти смертный приговор. В какие только ситуации не попадает человек! Жизнь стоит пять пфеннигов, но я был сейчас настолько беден, что не мог купить даже спичек. О чем я только думал, когда сегодня ночью держал в руках коробок спичек!
   Я пошел дальше. Собственно, что еще мне оставалось делать? Плакаться звездам? Устроить самому себе спектакль, разыгрывая сцену отчаяния? Нет, ничем не смог бы я разжалобить равнодушную природу; надо было противостоять ей, напрягая все силы, пока они меня окончательно не покинули. Я должен вести себя, как зверь, без истерик и не ожидая сочувствия. Выбор был невелик: жить или умереть.
   Естественно, до лесопилки я дошел, так сказать, в последнюю минуту. Отличная работа, я вышел точно к ней – глаза мои уже успели привыкнуть к темноте. Из ущелья мне улыбнулись два освещенных окна, а вскоре до моего слуха донеслось журчание Путны.
   – Ты дошел! – сказал я вслух.
   Что сказать еще, я не знал. Надо было помолиться? Возблагодарить судьбу? Об этом я тогда не думал. Ты дошел! Да, ты дошел! Больше я ничего не сказал. Думаю, что если на меня в тот момент смотрел кто-то свыше, то этот кто-то был удовлетворен и этим.
   Я замедлил шаг, хотя дорога поднималась в гору. Из трубы вьется дым! Я разглядел его на фоне ночного неба. Конечно, из трубы шел дым, что же еще могло из нее идти? Но тогда это показалось мне чудом – из трубы вертикально вверх шел дым. Его столб был похож на поднятый хвост пушистого кота. Я вышел на большую площадку, загроможденную всякой всячиной, но мне было не до нее. Я видел только дом, откуда струился свет. Я подошел к крыльцу и открыл дверь. Должно быть, обитатели его сильно удивились. Четверо дюжих обветренных мужчин поднялись со своих мест, вопросительно глядя на меня. В их глазах я прочел: «Кто такой? Вор? Разбойник с большой дороги? Кто ты такой?»
   – Откуда ты взялся? – строго и резко спросил меня господин Шинья.
   Это мог быть только он.
   Я ответил ему на ломаном румынском.
   Господин Шинья снова уселся на табуретку и, смеясь, стукнул себя по бедру.
   – Говори со мной по-немецки! Говори по-немецки, дорогой мой товарищ. Откуда ты идешь?
   Последние остатки страха улетучились неведомо куда. Этот грубый, сильный человек с высокими, как у монгола, скулами излучал прямоту и надежность. В нем не было ничего фальшивого и наигранного. Я без утайки рассказал ему о себе, и все четверо здоровяков от души радовались и смеялись, когда узнали, что мне удалось бежать от русских.
   – Дорогой, дорогой ты мой товарищ, – повторял он, положив руку мне на плечо, как самому дорогому гостю.
   Меня надо было накормить, и из кладовой притащили груду съестного – сыр, сало, хлеб. Это было великолепно.
   – Дорогой ты мой товарищ!
   Я чавкал и рассказывал. Господи, это было счастье, радость, блаженство! Франц был немногословен, сказал, что Шинья мне поможет, а потом я смогу делать что захочу. Мы проговорили до поздней ночи, ведь завтра мне не надо было идти снова на мороз в заснеженный лес. Я был у Шиньи и приобрел нечто большее, чем одну ночь.
   – Первые восемь дней ты будешь отдыхать, понял? Потом чуток поработаешь, но немного, совсем немного. А потом, когда начнется весна, когда распустятся цветы, ты легко пойдешь дальше, пойдешь на родину, – так сказал Шинья и подтвердил сказанное энергичным жестом.
   Рабочие незадолго до полуночи ушли к себе – в маленький домик возле склада. Каждый из них не преминул крепко пожать мне руку и похлопать по плечу. Я остался в доме с господином Шиньей.
   С этим человеком мы быстро стали друзьями. Мы курили и долго беседовали, и я не мог отделаться от мысли, что эта дружба так скоро возникла от неисповедимого пересечения судеб. Наконец-то я нашел твердую опору в своих непредсказуемых скитаниях. Теперь я надежно спрятан и могу спокойно прийти в себя, собраться с силами и подготовиться к своей главной цели – к пути на родину, в мое отечество!
   Когда мы наконец улеглись, я впервые за много месяцев почувствовал себя в полной безопасности. На столе горела лампа с привернутым фитилем, в печи гудел огонь, и мне теперь не нужны спички – совсем не нужны! На соломенном тюфяке мне было уютно, как в лоне Авраама. Мне не надо было представляться врачом. Теперь я говорил только чистую правду!
   – Доброй ночи, дорогой товарищ, – сказал Шинья.
   – Доброй ночи, – ответил я ему.
* * *
   Теперь я должен описать то место, где я пробыл почти четыре недели, место, где я был защищен от зимних холодов и от преследования. Когда мы с Шиньей на следующее утро вышли из дому, я впервые увидел его при свете дня. С этого я и начну, ибо я никогда не забуду произведенного на меня впечатления. Редко мои глаза с такой жадностью впитывали самые незначительные детали, упивались и восторгались ими. Лесопильня и пять человек, заброшенных в неведомую горную глушь, бог знает куда. Зачем? Понял я это много позже, но прозрение началось именно в то утро. Здесь был настоящий лесной склад. Брус! Бревна! Горбыль! Целые стволы, деревья с обрубленными сучьями. С некоторых стволов еще не сняли цепи, на которых их сюда приволокли занятые на трелевке бычьи упряжки. Некоторые стволы были очищены от коры и лежали на тележках пилорамы. Пилорама находилась в низком длинном сарае. Она была готова начать работу. Два человека уже открывали ворота. Древесина! Горы досок! Планок! Чурбаков! Все эти предметы заполняли двор, а между ними в беспорядке валялись на изрытом снегу куски темной коры. Пахло только что спиленными деревьями, смолой, свежими опилками. Дом, перед которым я стоял вместе с хозяином предприятия Шиньей, находился на возвышении у края поляны, откуда было хорошо видно всю округу. Двое рабочих окликнули третьего, который вышел из домика на противоположном краю двора с каким-то инструментом на плече. Размеренным шагом направился он к пилораме через гигантский двор.
   – У тебя только трое рабочих? – спросил я Шинью.
   Мне не верилось, что с этим громадным хозяйством могут управиться всего три человека. В ответ Шинья рассмеялся:
   – Это сегодня их трое, а две недели назад было шестеро. Летом будет больше.
   Я многое узнал о предприятии, о доставке стволов, о пилах, о двигателях. Узнал я также, что к лесопилке подъезжают не с той стороны, откуда пришел я, а по другой, широкой дороге. Я был за долгое время первым, кто пришел сюда той узкой тропинкой. Я невольно вспомнил свое отчаяние на последнем отрезке пути.
   – Далеко ли отсюда до деревни? – спросил я.
   – Один дневной переход… зимой, – ответил Шинья, и я нисколько не сомневался в его правоте. Почти всюду взгляд упирался в непроходимую лесную чащу и стену гор. В лесу было проложено всего несколько просек, по которым из леса доставляли древесину.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 [14] 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация