А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Моя малая родина (сборник)" (страница 10)

   7. Уроки высшей школы победителей

   Зима-весна 1946 года. Полгода как закончилась Великая Отечественная война. На охраняемую территорию Краснознамённой военно-воздушной академии (КВВА) можно пройти только по пропускам. В гарнизоне пустынно. Первозданной белизной сверкает снег. Сугробно, но дороги и тротуары тщательно расчищены. В Монино наша семья приехала в декабре 1945 года. В четырёхкомнатной квартире нам выделили две смежные комнаты. Квартиру заселяли первыми. Когда вошли, в полутемном коридоре натолкнулись на большой сундук, в нём лежали несколько поленьев и всякий хлам. В ванной, где сохранились ещё приятный запах чьих-то довоенных духов, тоже были дрова и несколько оловянных солдатиков. Пол покрыт толстым линолеумом. На кухне кирпичная печь. В комнатах казённая мебель: буфет с двумя стеклянными верхними створками, круглый обеденный стол, четыре стула, три металлические кровати с матрацами и тумбочки. Кроме чемоданов у нас ничего не было. В течение недели в квартире было всё тщательно вымыто. Чувство, что война наконец-то для нашей семьи закончилась, пришло, когда на окнах висели новые занавески, а над столом, за которым собралась семья ужинать, засветился купленный большой оранжевый абажур с кисточками. Все были вместе, начиналась мирная жизнь. Постепенно прибывают семьи начальников, командиров, преподавателей и служащих академии и все девять домов гарнизона плотно заселяются.
   После окончания в ноябре 1945 г. академии отец продолжил служить в ней начальником курса. Вспоминается случай. В тот день отец пришёл с работы поздно вечером, уставшим. Он закончил первый послевоенный приём слушателей на свой курс. Мама спросила: «Ну как, зачислил?» «Да», – коротко ответил отец. Мама сразу стала накрывать стол к ужину. Отец ел вяло, был задумчив, молчал. «Что-то случилось?» – спросила мама. «Да, боюсь, мне влетит! Зачислил одного майора, который на всех вступительных экзаменах получил двойки», – и как бы оправдывая себя, продолжил: «Я не мог его не зачислить, у него вся грудь в орденах!»
   В то время довелось видеть известных лётчиков, героев и генералов, недавно вернувшихся с войны. Запомнились начальники академии тех лет: генерал-лейтенант С.А. Пестов, маршал авиации Ф.Я. Фалалеев, Герой Советского Союза маршал авиации С.А. Красовский. Они жили в гарнизоне. По Академической улице ходил на работу высокий, стройный, всегда подтянутый генерал – Герой Советского Союза профессор А.В. Беляков, участник вместе с В.П. Чкаловым и Г.Ф. Байдуковым перелёта из Москвы через Северный полюс в Америку. Легендарный генерал двух армий, царской и Красной, А.А. Самойло был особенно требовательным к внешнему виду слушателей академии. Восхищёнными глазами смотрели мы на своих отцов, когда они надевали парадные мундиры с офицерскими кортиками, висевшими на золотистых ремешках сбоку. А на груди благородным металлом блестели ещё, не успев потускнеть от времени, боевые награды: ордена Красного Знамени, Отечественной войны, Красной Звезды, Александра Невского, медали: «За отвагу», «За боевые заслуги», «За победу над Германией». А также медали, отражавшие славный героический путь бойцов и командиров Красной армии: за оборону Москвы, Кавказа, Сталинграда, Советского Заполярья, за освобождение Варшавы и Праги, за взятие Кенигсберга, Вены, Берлина и другие. Быть патриотами, культивировать в себе дух победителя – главный урок наших родителей. Этим было пропитано тогда всё в гарнизоне.
   Справа от шоссе, ведущего от северных ворот к академической проходной, находилась комендатура. За ней, в редком сосновом лесу, на поляне стоял большой барак. В нём за колючей проволокой содержали пленных. Они ходили в своей военной форме. Сюда мы бегали смотреть на настоящих немцев. Они строили главный корпус академии и офицерскую столовую. Когда их водили лесом на работу и обратно в барак, то мы обычно им кричали «фрицы» или «гансы». Изредка, когда уже было темно, кто-нибудь из пленных стучался к нам в квартиру и предлагал вязанку из 10 аккуратных поленьев длиной 35 см и просил картошки. Мама, молча, брала дрова и давала с десяток варёных картофелин пленному. Обмен происходил с взаимной благодарностью. Так было и в других семьях. Проявлений ненависти или злобы к пленным с нашей стороны не было. Милосердие к побеждённым было уроком школы победителей, который дали нам родители.
   Тогда движения автомашин в гарнизоне почти не было. Зимой на дороге, расчищенной от снега, мы катались на коньках. «Снегурочки», «ласточки», «спотыкачи», «гаги» привязывали верёвками к валенкам. Иногда по этой дороге на лошади, запряжённой в сани-розвальни, ездил контуженый немец. Мы просили его прокатить. Но он, высокий в своей шинели, сидел, сгорбившись, не слыша и не замечая ничего вокруг, отрешённо смотрел перед собой. Однажды осмелев, мы всей гурьбой сели сзади на край саней, полагая, что он нас не заметил. Сначала лошадь шла размеренным шагом, потом сани поехали быстрей, потом ещё быстрей. И вдруг, когда мы были в полном восторге, немец обернулся и стеганул нас кнутом. Мы горохом рассыпались по дороге. Кнут никого не задел, а радости, что нам удалось прокатиться, не было предела. Потом такое катание стало нашей забавой, при этом кнут немца всегда попадал по саням.
   Местом, куда мальчишки ходили играть в войну, был огромный котлован около железной дороги, между станциями Монино и Осеевская. Видимо, из него брали песок, когда строили аэродром. В котлован были свалены, как попало, немецкие самолёты. Мы залезали в них и изображали воздушные бои. «Строчили» из всего, что было под рукой. Стоял мальчишеский гвалт. Кричали друг другу: «Я тебя сбил!» Мы ходили и на аэродром. Там подкрадывались к взлётной полосе и, лёжа рядом, ждали «ястребков», которые тут взлетали. Для нас, мальчишек 9-12 лет, верхом храбрости было встать в рост перед взлетающим самолётом, метров за 50 от того места, где он отрывался от земли. Нужно было преодолеть жуткий страх от рёва мотора, несущегося на тебя самолёта, грохота железной взлётной полосы под его колёсами и не упасть от воздушной волны. Конечно, мы вооружались: какой «боец» без оружия. У всех были рогатки с резиной от противогазов. Старшие ребята из толстой доски или сучка и медных трубок, сплющенных и загнутых с одного конца, мастерили пистолеты. Родители особенно опасались, как бы мы не нашли где-нибудь мины, гранаты или взрыватели к ним. Такие находки иногда были и всегда имели трагические последствия. Смертельных случаев не было, но без пальцев или без глаза ребята оставались. Нам, мальчишкам, хотелось во всём походить на лётчиков – героев войны, среди которых мы жили. Младшие из нас вырезали из газет и журналов изображения орденов и медалей и вешали их себе на грудь, когда выходили гулять на улицу, а большинство мальчишек старших классов, вплоть до 10-го, ходили в дерматиновых сапогах. Мы хвастались друг перед другом отцовскими трофеями. Конечно, фарфоровые статуэтки, пианино, аккордеоны, ковры или другая подобная чепуха нас не интересовали. Некоторые офицеры с фронта привезли охотничьи ружья знаменитых немецких фирм. У нас тоже было охотничье ружьё, японское, небольшое, лёгкое, одноствольное, с полусотней латунных гильз. Трофейные мотоциклы BMW с цепной передачей, эсэсовские штык – кинжалы, изящно сделанные узкие немецкие офицерские клинки и кортики – вот что вызывало наше восхищение. А когда в доме не было родителей, из потаённых мест доставались самые главные для нас трофеи – настоящие пистолеты. Они были разных марок: вальтеры, браунинги, ТТ и кольты, вороненые, хромированные и маленькие дамские. Каждому хотелось подержать их в руках, пощёлкать курком. Однажды, передавая пистолет из рук в руки, кто-то случайно нажал на курок. Раздался выстрел – пистолет был заряжен. Пуля попала в окно дома, стоявшего напротив, и застряла в стене внутри квартиры. Слава Богу, обошлось без жертв. Но скандал был, послуживший нам ещё одним уроком – как бы оружие, ни было красиво, оно всегда опасно для жизни. Среди мальчишек особенно ценились трофейные цейсовские фотоаппараты. У Юрки из соседнего подъезда был такой, он раздвигался гармошкой. Несколько снимков ребят нашего дома, сделанных им в конце 40-х – начале 50-х годов, сохранилось у нас как особо ценная реликвия тех дней.
   В то время только налаживалась мирная жизнь, в 1947 году отменили карточную систему, во всём дефицит. Решение бытовых вопросов, распределение к праздникам особо дефицитных продуктов (муки и крупы), налаживание семейных отношений, организация досуга детей и многое другое возлагалось на женсоветы факультетов. Некоторые жёны офицеров постоянного состава, имевшие специальное образование, занимались у себя на квартирах с детьми (детского сада тогда не было) музыкой, лепкой из пластилина и аппликацией, репетиторством по русскому и иностранным языкам, математике. Со школьниками начальных классов мастерили кукол и разучивали роли для домашних спектаклей. Детвора из ближайших подъездов в назначенный день и час собиралась на лестничной площадке у квартиры в возбужденном ожидании, когда будут давать «билеты» – бумажки с указанием ряда и места. В это время в квартире – «театре» шли приготовления: на середину комнаты ставили обеденный стол – сцену, вешали на верёвке занавес из материи, какая была под рукой, расставляли в 2–3 ряда имевшиеся в квартире стулья и табуретки. Когда всё было готово, «артисты» садились за стол-сцену, а из коридора в комнату впускали шумную гурьбу детей. Рассевшись по местам, мы быстро затихали в ожидании чуда. Занавес раздвигался, начиналось представление. Детские глаза сосредотачивались на куклах, следили за их движением. Мы сами становились участниками спектакля, поправляя или подсказывая текст роли, разволновавшемуся артисту. Если очередной спектакль ещё только готовился, то организовывали просмотр диафильмов, которые покупали наши родители. Памятным событием для нас, детворы, была посадка вместе с родителями берёз вдоль нашего 4 дома. Сейчас им 60 лет, у каждой есть имя. Эти сажал Анатолий Реут с сестрой, эти – братья Бердниковы, эти, у выхода из 6 подъезда – мы с сестрой, Ириной; её берёза растёт, а моей уже нет. Далее сажали братья Прохоровы-Шигины, Сычков, Скворцов, Забелены, Щукины и другие сверстники. Последней у 10-го подъезда стоит берёза Антона (Антонио) Крейчи, «итальянского скрипача». Они – живые свидетели тех дней и шелест их крон напоминает об ушедшем времени, об уроках родительской любви в тяжёлые военные и послевоенные годы.
   Мы невольно становились свидетелями и драм, которые случались в жизни взрослых. Военный гарнизон, на стендах привычные призывы недавно закончившейся войны: проявлять бдительность, строго хранить государственную тайну. Однажды родители пришли из Дома офицеров в особом возбуждении. В тот вечер там состоялось общее собрание постоянного состава академии, слушателей и их жён. Публично обсуждали поведение двух молодых смазливых провинциалок, жён слушателей, которые после ухода мужей на занятия часто отправлялись до их возвращения развлекаться в Москву. Они примелькались оперативным сотрудникам НКВД, работавшим на улице Горького (теперь Тверской). За ними установили наблюдение. Во время собрания в Доме офицеров эти две женщины с мужьями одиноко сидели на ярко освещённой сцене перед переполненным залом. Сотрудник особого отдела с трибуны доложил, что они охотно завязывали разговоры с незнакомыми мужчинами, некоторые из которых являются разведчиками. Были показаны на экране фотографии с ними и включена магнитофонная запись самих разговоров. Сначала от увиденной и услышанной работы НКВД собравшиеся были в шоке, в зале стояла тишина. Но когда раздались записанные на пленку русские похабные выражения и мат в исполнении этих женщин, полагавших, что их никто не слышит, а иностранцы плохо понимают по-русски, в зале разразился хохот. После того как несчастных женщин заклеймили позором, командование предложило мужьям сделать выбор: или они разводятся с жёнами, или их отчисляют из академии. Один слушатель тут же встал и заявил о своем разводе. А второй начал оправдывать жену, сказал, что она очень хорошая, что он её любит, и разводиться не будет. Приказ об его отчислении из академии на глазах у всех тут же был подписан.
   В гарнизоне действовал «сухой закон», на его территории никаких спиртных напитков не продавали. Но где и когда это было видано, чтобы лётчики не пили! Особенно те, кто прошел жуткую войну, когда пили и за сбитого немца, и за то, что израненный, но долетел и сел на аэродром, и за тех, кто не вернулся с боевого задания. Вот такого пьющего лётчика – молодого капитана, Героя Советского Союза, слушателя академии подселили к нам в квартиру, видимо, под присмотр начальника курса и его жены – председателя женсовета, в маленькую комнату напротив. Они познакомились на фронте. Она служила радисткой истребительного авиаполка. Там полюбила храброго лётчика, тоже украинца из Винницы. Пили они вместе обычно по субботам, «в Голубом Дунае» – пивнушке, выкрашенной в голубой цвет, находившейся на станции Монино, сейчас на том месте магазин мебели. Оттуда возвращались поздно вечером очень сильно пьяными, шли, поддерживая друг друга, зацепившись под руки и упершись плечом в плечо, чтобы не упасть. Всё воскресенье в их комнате была тишина, никто не выходил. Жена лётчика появлялась на кухне только в понедельник утром, когда муж уходил в академию на занятия. Однажды услышал неторопливый разговор мамы и жены героя. Мама тоном старшей сестры просила её не пить или стараться меньше пить и как-то удерживать от этого мужа. Ведь может случиться так, что пьянство отразиться на его здоровье, и тогда не допустят к полётам, выгонят из академии, что скажется на военной карьере. Жена героя сидела, безвольно ссутулившись, облокотись и, положив пышную грудь на стол, слушала и соглашалась. Тихо плакала. Мама наступала, говоря, что они молоды, что она должна родить детей. Женщина начала рыдать. Мама дала воды, стала успокаивать, обняла её, поглаживая по спине. После длительной паузы, несколько успокоившись, хохлушка, назвав маму по имени и отчеству, сказала: «Знаете, почему я пью?» – и стала рассказывать, как было страшно слышать во время воздушных боёв переговоры лётчиков, особенно когда там, в небе, твой любимый. «Однажды, – продолжала она, – откуда ни возьмись, налетели немецкие штурмовики и стали атаковать аэродром. Звено мужа успело подняться в воздух и завязать бой. За ними поднялись ещё несколько наших самолётов, началась мясорубка. Что творилось в воздухе, в эфире, на командном пункте, словами передать невозможно. Бой удалялся, самолётов стало не видно. Напряженно вслушиваюсь в эфир: команды, ругань, мат, просьбы, приказы, последние слова. Слышу переговоры мужа. Орёт с матом ведомому лётчику, у которого закончился боекомплект, приказывает тому выходить из боя. Тут же просит друга прикрыть его, идёт в атаку. И вдруг в эфире тишина. Кручу ручки радиостанции. Все смотрят на меня, ждут чуда, будто я Бог… Громкоговоритель молчит, в наушниках только треск. На глаза накатываются слёзы, уже ничего не вижу. Вдруг кричат: «Сел!» Все побежали к летному полю. В голове застучало: сел, значит жив. Жив, если сел. Сел… жив! Жив… кто? Я вскочила и тоже побежала. Не могу никого догнать. Сел, значит, жив! Догнать! Еще немного… потерпи. Жив… если сел. Вижу: открывают фонарь кабины. Лётчик не шевелится, голова опущена. Кто?! Бежать. Задыхаюсь. Бежать больше нет сил, мелькнула последняя мысль: Он жив. Падаю. Что он жив, я узнала в госпитале, когда пришла в себя после операции». Встав из-за стола, сгорбившись и тихо сказав: «У меня никогда не будет ребёночка», – она ушла к себе в комнату. Мама сидела одна. По её лицу текли слёзы. Ей были знакомы подобные переживания за мужа во время войны.
   Постепенно в гарнизоне вместо дровяных печек хозяйки стали использовать керосинки, керогазы и примусы. В квартирах жили по 2–3 семьи. Поэтому, чтобы не скандалить с соседями на кухне, некоторые хозяйки держали керосинки в комнатах. Это случилось зимой, около 8 часов вечера. Всей семьёй сидим за столом, пьём чай, беседуем под абажуром. Вдруг за окном раздался сильный глухой странный звук, вроде упало что-то. Мама посмотрела в окно и говорит отцу: «Миша, звони, пожар!» Ему, как начальнику курса, полагался московский телефон с номером К-5. Телефон стоял тут же, на тумбочке. Отец вызвал пожарные машины. Мы столпились у подоконника, вглядываясь в темноту ночи. В угловой квартире на 4-м этаже дома, стоявшего, напротив, из окна хлестало сильное пламя. У цоколя дома кто-то шевелился. Подошёл одинокий прохожий в чёрной шинели, наклонился к лежавшему и тут же убежал. Отец по телефону вызвал скорую помощь. В этот раз взорвался керогаз, стоявший в первой из двух смежных комнат, и начался пожар. Хозяйка пыталась сбить пламя с занавески, отгораживавшей кухонный стол с керогазом от остальной площади комнаты. Но пламя быстро распространялось, перешло в смежную комнату. Там были три девочки: одна – первоклашка, её заболевшая старшая сестра и подруга, которая пришла навестить одноклассницу. Когда все стали задыхаться от дыма, пришедшая подруга разбила стёкла в окне. От потока свежего воздуха пламя стало бушевать с новой яростной силой и, испугавшись его, девочка выпрыгнула с 4-го этажа. Прохожий в чёрной шинели, морской лётчик, первым прибежал к месту пожара. Но дверь, выходящую в коридор, заклинило взрывной волной. Ему с помощью соседей удалось её выбить. Из горящих комнат повалил едкий, перехватывающий дыхание дым, и лётчик вошёл в кромешную темноту. Первой он вытащил, прикрыв шинелью, хозяйку. Она, теряя сознание, успела произнести: «Дети». На офицере горел китель. Его облили водой, и он вновь бросился в пекло. Когда на руках вынес девочку, у которой уже сгорели волосы, он упал, потеряв сознание. В это время прибывшие пожарные расчёты приступили к тушению квартиры и поиску третьей девочки – первоклашки. Её долго не могли найти, обнаружили обуглившееся тело в углу дальней комнаты, под кроватью. Девочку, прыгнувшую с 4-го этажа, отвезли в госпиталь. У неё было сильное сотрясение мозга и раздроблены ступни. Туда же привезли и лётчика, спасшего двух человек. Состояние его здоровья было очень тяжёлым, жизнь ему спасли военные врачи. Этот случай был трагическим уроком для всех, а для нас, мальчишек, уроком подлинного мужества и отваги, проявленных морским лётчиком на наших глазах.
   В академии в 1950-х годах училось много военных из армий ГДР, Польши, Чехословакии, Болгарии, Венгрии, Китая, Монголии, Северной Кореи. Мы обращали внимание не только на их форму одежды, но и манеру поведения. Мы, мальчишки, кто невольно, а кто из патриотических чувств, сравнивали их с нашими и таким образом получали очень важный политический урок. Естественно, после войны мы больше сосредотачивалось на немецких офицерах. Они были выше среднего роста, всегда подтянуты, сдержанны, одеты в ладно подогнанную форму, сшитую в германских традициях. Держались с достоинством профессиональных военных, первыми отдавали честь нашим офицерам и с уважением смотрели в их сторону. Польские офицеры, высокие, статные, в красивой форме, как бы несли себя с гордо поднятой головой, честь отдавали одновременно с нашими военными, при этом смотрели прямо перед собой и, если поворачивали голову в сторону наших, то смотрели свысока. Внешний вид и манера поведения чехословацких офицеров мало походили на военных. Одеты были в форменную одежду горохового цвета полугражданского фасона. И если бы не погоны, они больше походили бы на студентов технического университета. Ходили парами, спеша и постоянно разговаривая между собой. Когда надо было отдать честь, то они не спешили это делать, как бы отмахиваясь, поднимали руку в приветствии больше по обязанности, не прекращая разговора между собой. Резко контрастировали корейские и монгольские офицеры. Шинели у них были почти точная копия наших, только сшиты значительно лучше из очень добротного материала. Одетые с иголочки, они, как говорили, были полуголодными. Ходили всегда по 3–4 человека, почти строем, молча, с безразличным выражением лиц. Китайцы подкупали своей «открытостью». Ходили гурьбой, по 5–6 человек, всегда улыбающиеся, постоянно оживленно говорящие и жестикулирующие, приветствовали наших офицеров по уставу. Почти все они навязывались с дружбой к нашим девушкам, для того чтобы лучше выучить русский язык, а заодно и подкормиться у них. Из других армий выделялись своей неприметностью болгарские офицеры, демонстрировавшие особые, панибратские, чувства к нашим лётчикам. Но к этому в гарнизоне относились сдержанно. На бытовом уровне декларации о дружбе народов социалистических стран, сплочённости армий Варшавского договора жители гарнизона воспринимали пустым звуком. Не было случаев, чтобы офицеры разных стран в личном плане дружили между собой или шли на занятия хотя бы смешанной группой, или сидели за одним столом в офицерской столовой, или играли на спортивных площадках стадиона. Всё было в рознь тогда, как и сейчас, в начале XXI века.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 [10] 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация