А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Последняя картина" (страница 2)

   Наутро я был бодр, как никогда. Я чувствовал прилив сил, понимая, что даден он не доброй рукой. К обеду пришел Князев. Полотно ему очень понравилось. Я поспешил выложить идею названия, но он поморщился и ответил, что придумает сам.
   – Вам следует творить, а как это назвать, вас не должно касаться.
   Я попробовал было возмутиться, однако Князев хранил презрительное молчание, давая понять, какое место я занимаю в его иерархии.
   Я не стал дальше препираться и покорно отдал ему картину.
   – Если вы и дальше будете работать в таком духе, мы организуем вашу выставку.
   Интересно было, кого он еще подразумевал, когда говорил "мы", но ответа не последовало, и с этого момента я не задавал лишних вопросов…
   Прошел месяц. Каждый день я работал в поте лица. Эля и Варенька стали приходить все реже и реже. Поначалу я страшился их исчезновения, а потом, наоборот, – стал бояться, что они придут именно в тот день, когда мне хотелось бы встретиться с Вечной тьмой – тоннелем, что унесет меня в новую реальность. Конфликт в душе не мог разгораться бесконечно. Весь реальный мир становился мне неинтересен, и если в первые дни своей новой ипостаси я еще как-то мог сопротивляться, то в последующие – я сам, собственными мыслями и желаниями – выжигал из своего сердца тех, кто был мне всего дороже! И ради чего…
   Сейчас мне гораздо легче говорить об этом, потому что я нашел, в конце концов, в себе силы вернуть душе Свет. А тогда… Я становился каменным и жестоким и не понимал, что со мной происходило. Это казалось невероятным, но я принял Голосова и его искусство, а после нашей первой встречи мы могли часами беседовать, созерцать собственные полотна, понимая друг друга до мелочей, иногда даже не говоря ни слова. Вскоре Князев нашел возможность организовать нам выставку. Неизвестно откуда взялись колоссальные деньги на рекламу и на аренду помещения, но толпы журналистов осаждали нас всю неделю перед выставкой, которая, по всеобщему мнению, должна была произвести шок в душах обывателя. А ведь люди, которым мы показывали свои полотна, видели лишь малую часть наших творений. Князев тщательно оберегал наши труды от глаз посторонних, в особенности последние, с его точки зрения, наиболее удачные картины.
   – Мы должны произвести шокирующее впечатление! – говорил он.
   Я видел, как действовали мои детища на людей. Первым человеком со стороны, пытавшимся оценить мои творения, оказался мой давний знакомый – Сергей Белозеров, которому было поручено организовать мнения представителей искусства.
   У меня создалось ощущение, что после увиденного душа его оказалась совершенно пуста, и ее можно было заполнять чем угодно – он стоял перед картиной, потрясенный, не двигаясь, словно пытаясь влиться в нее всем естеством. Его глаза были широко раскрыты, губы искривлены, словно еле поддерживаемые атрофированными мышцами. А когда я прикоснулся к нему – Сергей вздрогнул, словно я освободил его разум от гипноза.
   – Ну, старик, ты даешь… – выдохнул он. – Не ожидал. Я всегда знал, что ты мастер, но чтобы такое… – Сергей вдруг замялся, – Хотя… Есть что-то в них давящее. Если бы я не знал твою манеру, то ни за что не поверил бы, что это твои работы…
   На большее Сергей не разговорился. Картины мои явно оставили нехороший осадок в его душе, но поделать с собой он ничего не мог: за его еще не написанные рецензии авансом были заплачены огромные деньги, а он в них более чем нуждался. Я не в курсе, что за разговор был потом между моими новыми знакомыми и Белозеровым, во всяком случае, оба – и Князев и Голосов – были очень довольны тем, что их выбор пал именно на Сергея.
   И вот после этого произошли события, которые завершают мой рассказ.
   Не знаю, откуда, но на следующий день после встречи с Сергеем, мною вдруг овладела решимость уничтожить все картины, пока не поздно – назавтра должна была состояться выставка. Не понимаю, что на меня нашло, но я только тогда осознал всю глубину зла, исходившего от них, когда в моей памяти то и дело вспыхивал образ Сергея, ошарашенного увиденным. Как будто какие-то голоса шептали мне и призывали к чему-то, чего я так и не мог, или не захотел, понять. В тот день я, уже не помню по какой причине, будто нарочно надолго покинул дом. Такого давно не было, и потому, возвращаясь домой, я очень спешил. Когда я вошел в квартиру, то был удивлен отсутствием картин. Воры – решил я. Но странным образом, они посетили мое жилище, не тронув ничего, кроме полотен. Телефонный звонок вывел меня из оцепенения. Это был Князев.
   – Я сделал это, чтобы избежать глупых выходок с вашей стороны. Поздно что-либо менять…
   Я бросил трубку…
   Тело Сергея нашли поздно ночью на набережной за день до открытия выставки. Никаких ранений, ничего, чтобы говорило о насильственной смерти, но я помню то выражение безграничного ужаса, застывшее на его холодном лице и самым настоящим образом отрезвившее меня, когда я прибыл на опознание. Мне показалось, что только созданные мной образы могли быть способны вызвать такой страх и заставить Белозерова броситься в реку.
   Надо было, что-то предпринимать. Я испытывал страшные муки от осознания слабости, которой поддался. Но что я мог сделать – раб Страха. В ужасном расстройстве я лежал на любимом диване, не в силах уснуть. Единственный выход – покончить с собой, но в этом уже не было смысла. А в жизни оставался смысл. Я решил, что завтра уничтожу картины прямо на выставке. Хотя понимал, конечно, что это будет невозможно – скорее я умру где-нибудь по дороге. Но это было лучше, чем пассивно наблюдать, как твои произведения свободно источают зло.
   Я вскочил с постели и, раскидав по полу мастерской пустые винные бутылки, выбрал четыре самые хрупкие и вместительные, которые наполнил растворителем, приделав на каждую фитиль из разорванной холстины. Проверил – работает ли зажигалка. Собрал все в хозяйственную сумку. «Наивный», – подумал я. – «Как будто мне кто-то позволит…»
   Закончив все приготовления, я обрел спокойствие и, выпив лошадиную дозу валокордина, уснул.
   Рано утром меня разбудил телефон. Звонил Голосов. Он был почему-то жутко взволнован и требовал, чтобы я немедленно приехал, не объясняя, однако, причину. Сказал только, что "у нас очень большие проблемы!"
   Признаться, меня весьма развеселило его беспокойство. Случилось что-то для него неприятное, и я испытал приступ злорадства, поэтому не очень-то торопился. Первым делом решил принять душ и позавтракать. Пока я проделывал эти несложные процедуры, не умолкая хрипел телефон. Но мне было глубоко наплевать. Потом телефон резко смолк, и минут через десять раздался звонок в дверь.
   Никогда я еще не видел Князева в таком жалком виде. До сих пор он производил впечатление невероятно самоуверенного и жесткого человека с циничным блеском в глазах, но теперь зрачки его блудливо дрожали. Дотоле сильный и страшный, сейчас он был мерзостно жалок. Я испытал отвращение.
   – Все пропало, – напряженно, словно боясь упасть, он опирался руками о косяк двери. Одежда его была мокрой, с локтей вода капала на пол, образовав небольшую лужицу. На улице шел неслыханный ливень, это слышно было даже сквозь закрытые окна.
   Я позволил ему пройти. Ничего не говоря, он зашел в залу и занял привычное место за столом. Я устроился на диване.
   Прошло минут двадцать. За все это время ни единый звук не прервал тишины. Я наблюдал за тем, как этот человек пытается вернуть себе прежний облик. Неприятное это было зрелище. Видно было, как он тужится, зловещая улыбка то и дело слетала с его губ, уступая дрожащей клоунской мимике, на короткий миг возвращалась снова, закрытые глаза распахивались, и в них на мгновение возникал знакомый огонь, но тут же угасал. Я подумал даже – не робот ли сидит передо мной, у которого садится батарея, и он прилагает все усилия, чтобы не замереть окончательно.
   А потом в нем словно что-то сработало. Желваки и шея буквально налились синевой, голова резко поднялась, направив на меня холодный взгляд. Кровь схлынула с лица, и оно приняло обычный белесый оттенок. Князь вернулся.
   – Картины уничтожены, – произнеся это, он засмеялся своим привычным уханьем и оперся лбом на стиснутый кулак, задумавшись о чем-то.
   – Что вы говорите, – я позволил себе съязвить.
   Он фыркнул так, что похолодело внутри.
   – А тебе-то, что за удовольствие? – впервые он говорил мне "ты" и, признаться, от такого обращения я вновь испытал страх, но почувствовал вдруг, что это совсем не тот страх, и что я с ним способен справиться.
   – Ты мне нарисуешь новые. Разве не так?
   Я пытался совладать с собой, успокоить трясущиеся руки и не выдать дрожание в голосе.
   – Нет.
   Он улыбнулся.
   – Нет?
   Я кивнул, проглотив колючий комок вязкой слюны. Его улыбка расползалась все шире и шире. Я отвернулся, чтобы не смотреть.
   – Ты хочешь сказать, что можешь быть свободен? – я слышал, как он встал из-за стола, но все же вздрогнул, когда его рука опустилась на мое плечо.
   – Ты мой, – шепнул он мне в ухо, а я почувствовал, как испаряются неведомо откуда взявшиеся силы и безволие вскоре снова, и уже бесповоротно, добьет мою душу.
   Меня бил озноб, всего колотило как в лихорадке, в глазах все расплылось, я ощутил на губах соленый привкус и почувствовал, как закапала на руку кровь.
   А он все шептал и шипел. Шептал и шипел…
   Я сам не помню, что на меня нашло. В памяти отложилась мозаика из этих нескольких секунд. Я бросился в мастерскую, оттолкнув Князя, а он вцепился в мой свитер, с треском лопнул рукав и остался в его кулаке. Я подбежал к верстаку и схватил топор. Князев стоял, перебирая пальцами оторванный рукав, и швырнул вдруг мне в лицо.
   – Глупец! Разве ты способен убить меня? Ну что ж, давай попробуем.
   Он стоял невозмутимо, расслабленно опустив руки, полностью вернув себе прежний нечеловеческий облик. Может быть, даже лицо его приобрело еще более жесткие черты, чем когда либо. Он не шутил. Он был бессмертен.
   И тогда я упал на колени. Левая рука перехватила топор. Я замахнулся, уже не понимая, что делаю и, со всего размаха опустил лезвие на распростертую свою руку. Остро заточенный металл распорол одежду, кожу, с хрустом звякнула кость. Я взревел от боли. Струя крови полилась на пол, захлестывая ковер и колени. Лезвие упавшего топора звякнуло мелодично, будто извиняясь. Я поднес пылающую руку к груди, прощаясь с ней, и ударил о бедро. Кость лопнула. Все это было как во сне. Культя болталась на куске уцелевшей мышцы. В глазах все потемнело. Я посмотрел на Князя и видел, что он невероятно растерян. Он не ожидал такого. Он испугался. Он проиграл… А я потерял сознание…
   От смерти меня спасла соседка. Как она потом говорила – услышала шум и крики. Кругом была кровь, а я валялся, не шевелясь, и только хрипел, пуская пузыри в бурую лужу. Кроме меня никого не было, а дверь была открыта нараспашку. Нервы у старухи оказались крепкими. Она наложила жгут и вызвала скорую…
   Только так я сумел одолеть Князя. Только так. Руку я потерял навсегда, хотя чудеса современной хирургии запросто могли бы вернуть ее на место. Но я даже рад, что этого не произошло.
   Князь проиграл, но он не знал еще кое-чего. Как это получилось, я сам не понимаю. В ту ночь мне приснилось, что я работал над какой-то очень важной картиной, и мне очень хотелось скрыть ее от Князя, потому что я знал, что ему она не понравится. Я хотел чтобы Зло не вызывало у людей животного страха, чтобы они видели его настоящую сущность и чтобы понимали – с ним можно справиться. И тот мир за гранью смерти, который откроется каждому человеку, не будет казаться страшным, если он будет знать, что на самом деле Зло – трусливо и не опасно для тех, кто несет в себе хотя бы частичку Света. Я часто вспоминал этот сон и однажды попросил соседку посмотреть в чулане. Оказалось, что она – эта картина – существует!"
* * *
   Мой друг достал из-под кровати запыленный свернутый холст. Это оказалась та самая, последняя работа, о которой он говорил.
   В палате уже стало совсем темно. Отблеск далеких фонарей позволял видеть только очертания кровати и других предметов, заполнивших палату, но мне казалось, что в самой картине, прилепленной мною к двери на куски пластыря, который дал мне Григорий, находится источник призрачного света, позволявшего разглядеть даже мельчайшие детали.
   Я так и сказал, находясь под впечатлением.
   – Душа моя в ней, – сказал Григорий. – Хочу верить, что это она светится. Врачи убеждают меня, что все случившееся было психическим помешательством на почве алкоголизма. Может быть и так, да только я не верю. А пока мотаюсь из дома в дурдом, из дурдома в дом. Молю бога, чтобы скорее выбраться отсюда. Если это получится…
   Он не договорил, что сделает в этом случае. Вместо того раздосадовано отметил, что так и не узнал – кто уничтожил его и голосовские картины, потому как был очень благодарен этому человеку. Главное, что выставка сгорела дотла. Авенир Голосов, как он узнал совсем недавно, через неделю после случившегося покончил с собой.
   Григорий замолчал и улегся, закрывшись одеялом. Он смотрел в потолок и вскоре уснул. С открытыми глазами. Я удивился его манере отходить ко сну и хотел его разбудить, но Григорий никак не реагировал на мой шепот, и тогда я оставил его в покое, вернувшись к зловещему образу, сошедшему из воспаленного мозга и запечатленному талантливым художником на последней картине в его жизни.
   Я смотрел на картину моего друга.
   Она не вызывала страха. Пожалуй, больше было чувства брезгливости и желания раздавить изображенную на ней черную и мерзкую гидру, которая скорчилась в муках от обжигающего сияния, и в лице этой гидры был изображен тот, – я в этом не сомневался, – кто возжелал однажды завладеть душой моего друга. Физиономия Князя была так реальна: казалось, подойди ближе и ты ощутишь его зловонное дыхание. Так я и сделал.
   Я все смотрел и смотрел в глаза гидры, в ее безумные зрачки, и вдруг мне показалось, что Князь отвел взгляд!
   Может быть, это был необъяснимый световой эффект, обусловленный напряжением взгляда, уставшего от полумрака комнаты, а, может, слезы скопились в моих замерших в неподвижности глазах. Но я был уверен, что дело в другом – ОН действительно испугался.
   И в ту же секунду я задохнулся от ощущения силы, которая вошла в мою душу.
   С этого мгновения творение моего друга стало для меня просто картиной. Уже не было в ней ничего сверхъестественного, но я знал, что скрывавшиеся в ней силы теперь таятся во мне.

   Я не стал будить Григория и ушел не прощаясь. А на следующий день мне сообщили, что он умер. Кто знает, может быть, и стоило сказать ему, что в самом деле я верю в иные силы. Но, с другой стороны, зачем ему знать, что я всегда был неравнодушным человеком.
   И что это именно я сжег его картины.
   Это было не так просто, но я сделал это. Желание увидеть их возникло тотчас после того, как я совершенно случайно встретился на улице с Сергеем Белозеровым, в тот самый день, когда он встречался с моим другом. Сергей был по-настоящему подавлен – он не смог справиться с открывшимся ему ужасом. Не знаю, почему он решил рассказать мне о том, что его так потрясло. И с какой-то необычной легкостью он дал мне ключи от выставки, а сам отправился умирать, к чему и призывали тогдашние картины Григория. Но даже если бы я знал, что Сергей задумал, я был не в силах остановить его.
   Я отправился в закрытый на ночь павильон музея – вначале это было простое любопытство, а потом я не смог остаться равнодушным. И я благодарил судьбу за то, что душа моя каким-то невероятным образом сумела преодолеть то зло, которое источали эти картины. А еще я знал, что Князев, или кто бы он ни был, на этом не остановится. Мало ли в свете талантливых художников. Ну, а сейчас, последняя картина моего лучшего друга дала мне то, чего не доставало – решимости бороться и дальше.
   Когда-нибудь я вас обязательно найду, господин Князь…

   2004 г.
Чтение онлайн



1 [2]

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация