А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Сибирь" (страница 55)

   Горбяков попробовал перевести весь разговор в шутку, но ему это не удалось. Глафира Савельевна настойчиво возвращалась к той же теме.
   – Тебе нужно, Глаша, срочно переменить обстановку. Тобой начинает овладевать идея фикс. Это небезопасно. Поезжай-ка в Томск или в Новониколаевск. Встряхнись немножко.
   И она вняла совету Горбякова и поехала вместе с отцом Вонифатием, но не в город, а в остяцкие юрты и тунгусские стойбища, раскиданные вокруг Парабели. У священника накопились там неотложные дела: надо было окрестить детей, родившихся за последние два года, произвести обряды венчания молодых пар, вступивших в брак, отпеть усопших. Короче сказать, напомнить инородцам о православии, о поклонении господу богу, пресвятой матери богородице и всем святым.
   Поездка по приходу была рассчитана почти на целый месяц. Чтобы добраться до верхнепарабельских селений, предстояло проехать не меньше трехсот верст. Но Вонифатий изо всех сил стремился в эту поездку, знал, что вернется назад не с пустыми руками – будет и пушнина, и рыба, и мясо, и кедровый орех.
   Однако не прошло и половины намеченного срока, как Вонифатий появился у Горбякова в доме.
   – Спасайте, Федор Терентьевич, матушку Глафиру Савельевну. Тяжело заболела.
   Горбяков заспешил в дом попа. Осмотрев и ослушав Глафиру Савельевну, Горбяков вышел в прихожую, где ждал его с нетерпением Вонифатий.
   – Сыпной тиф у нее, Вонифатий Гаврилыч. Она без памяти. Кажется мне, что приближается кризис. Важно не упустить этих минут. Нужна сиделка на все время.
   Сиделка нашлась в соседнем доме, и, когда она пришла, Горбяков сам дал ей наказы:
   – Без устали давайте ей с чайной ложечки воду как можно чаще.
   Утром, чуть проглянул свет, Горбяков отправился навестить больную. Глафира Савельевна лежала пластом, но на короткое время пришла в себя и захотела поговорить с Горбяковым один на один. Вонифатий и сиделка вышли из спальни, полагая, что женщина хочет сказать фельдшеру что-то такое интимное, что связано с ее болезнью.
   – Умираю я, Федя, – слабым голосом произнесла Глафира Савельевна, пытаясь взять Горбякова за руку. Он понял ее желание и сам взял ее руку. Рука была горячая, словно только что ее держали над огнем.
   – Поправишься, Глаша! Я уверен в этом, – сказал Горбяков, сам не веря своим словам.
   – Нет, Федя, не поправлюсь, не утешай… И не хочу… не хочу жить под одной крышей… с ним… с Вонифатием… Боже, какой обман… вероломство… изуверство… Все равно руки бы на себя наложила… Бесчестно… жить… Чем они виноваты… эти темные, таежные люди…
   Глафира Савельевна замолкла, из ее закрытых глаз выступили крупные слезинки и покатились по щекам. Горбяков напоил ее и отодвинул стул, намереваясь уйти.
   – Не уходи, Федя, еще одну минутку, – открыв воспаленные глаза, сказала Глафира Савельевна. – Послушай меня в последний раз.
   – Ну зачем так? Слушаю, Глаша.
   – Ты… ты… знал, что я любила тебя с первой встречи?
   – Знал, Глаша.
   – Прости меня.
   – За что же прощать тебя? Ты ни в чем не виновата. Спасибо тебе.
   – Живи долго и счастливо, – с усилием прошептала она и, сомкнув губы, замолчала. Но вдруг исхудавшие руки ее задвигались по одеялу, распаленное лицо нервически передернулось, и она заговорила все громче и громче о студентах, о бомбах, о пожаре. Это был уже бред.
   Вечером буйный крик прервался, и жизнь ее погасла вместе с короткой вечерней зорькой, мятежно вспыхнувшей над парабельским кедрачом.
3
   Что бы там ни говорили про урядника Филатова, а Горбякову он служил старательно. Почту он доставлял с такой исправностью, что тот не один раз со смехом думал: «Был бы я царь, почтил бы его за прилежность орденом или производством в офицерский чин».
   Было так и на этот раз. Едва Филатов въехал в Парабель, он прежде всего направился к дому Горбякова.
   – Опять вам книги привез, Федор Терентьич, – забасил урядник с порога. – Когда вы только успеваете этакую прорву книг перечитать?! Что кому! А я вот не могу. Возьму книгу, и сразу так в сон клонит, что силов не хватает веки развести. Ах, умственный вы человек, Федор Терентьич, крайне умственный.
   – Приходится, Варсонофий Квинтельяныч! Уж очень сложная машина – человеческий организм. Приходится неустанно изучать, – темнил Горбяков.
   – Машина, говорите? Вроде от бога все, а машина, – тупо пяля глаза, изумлялся урядник.
   – И машина от бога. Раз человеком создана, значит, создана по божьему велению, – нагонял многозначительность на свои рассуждения Горбяков, стараясь казаться недоступно мудрым и ученым.
   – От души желаю вам, Федор Терентьевич, бла-бла-благоденствия. – Филатов старался ввернуть городское, интеллигентское словечко, чтоб Горбяков знал, что он тоже не лыком шит и понимает, что к чему.
   Только Филатов отъехал от ворот, Горбяков развязал пачку книг, взял из нее ту, на обложке с внутренней стороны которой значился шифр – четыре цифры семь, и вскрыл переплет. Первые строки письма комитета обрадовали: «Товарищ Гранит благополучно проследовал через Томск». А далее сообщалось о новом задании. «Решено, что из Нарыма совершит побег еще один товарищ. Естественно, возникает к вам просьба: не смогли ли бы вы обеспечить побег по более безопасному маршруту, учитывая опыт переброски из Нарыма в Томск товарища Гранита? Если для этого необходимы средства, то мы готовы пойти на некоторые расходы, неизбежные в таком деле, хотя сами представляете всю ограниченность наших возможностей. Будем вам благодарны за отклик и за все ваши соображения относительно нового побега».
   Увлекшись чтением письма, Горбяков не заметил, как вошел в кабинет Федот Федотович. Старик перекладывал в сараюшке дрова и наткнулся на полено с выдолбленной серединой. Он без труда опознал полено, так как два вечера ковырял его полукруглой стамеской.
   – Что, фатер? – машинально пряча записку в банку с красной надписью: «Осторожно! Яд!», спросил Горбяков.
   – Полешко-то, Федя, переложил я к самой стенке, теперь оно во втором ряду поленницы, – робко сказал Федот Федотович, не зная еще, как ко всему этому отнесется Горбяков.
   – Какое полешко, фатер? – поспешно спросил Горбяков, призабыв на миг ту буранную ночь, в которую он положил полено с тайником в сарай.
   – Да то самое… Помнишь, ты просил выдолбить… вроде для сбережения каких-то лекарствий… – Федот Федотович, пряча улыбку в бороде, сдержанно усмехнулся. Он хоть и не был силен в грамоте, а все-таки совершенно отчетливо понимал, кому сочувствует Горбяков, на чьей стороне его симпатии и что он может прятать в поленнице.
   – А ты зачем, фатер, полез в дровницу? – все сразу вспомнив, спросил Горбяков.
   – Как зачем? Напилил новых дров, стал их складывать. Ну, а для порядка старые чуть поразобрал…
   – Ты это полено, фатер, береги пуще глаза. И потом покажи мне, куда его переложил. А еще посматривай, чтоб стряпка не сожгла его… Там у меня важные документы. – И, помолчав, решил, что нечего ему хитрить перед стариком и надо сказать ему кое-что еще: – Если, фатер, вдруг «засыплюсь» я и повезут меня, голубчика, куда еще подальше, сбереги полешко. Понятно?
   – Да как же, понятно. Все понял. А только не может быть, чтоб ты «засыпался». Аккуратный ты человек, Федя.
   – И с аккуратными, фатер, случается.
   – А ты об этом не думай, а то покоя лишишься.
   – А я и не думаю. Сказал тебе на всякий случай.
   – Все понял, – повторил старик и заспешил назад в прихожую.
   – Присядь, пожалуйста, фатер, – остановил Федота Федотовича Горбяков.
   Старик вернулся, осторожно присел на высокий белый стул, выжидающе смотрел на Горбякова.
   – Ты мог бы, фатер, одну услугу мне сделать? – спросил Горбяков, глядя прямо в добрые, ласковые глаза Федота Федотовича.
   – Говори, Федя.
   – Из Нарыма, фатер, одного человека нужно вывести прямо на Филаретову заимку. Как ты, смог бы? Путь не легкий, да и не близкий.
   – Выдюжу, Федя. Когда велишь выйти?
   – Скажу, когда подоспеет.
   – Ну и добро. Мне-то все едино когда.

   Глава шестая

1
   Россия… Он думал о ней, думал, и вот она лежала перед его глазами.
   На станции Тайга Акимов пересел в транссибирский экспресс. Поезд, прямо сказать, был не по его средствам, но зато он шел быстрее всех остальных, и ради этого стоило сэкономить на чем-то другом. Побег его затянулся, непоправимо затянулся, и теперь, когда он оказался свободным, он не мог больше терять ни одного часа.
   Неотрывно с рассвета до темна Акимов смотрел в окно. Проплывали деревни, утонувшие в сугробах снега, с ветхими, проломившимися крышами, с окнами, заткнутыми куделью, тряпками и просто забитыми досками. С наступлением темноты в избах загорался тусклый, дрожащий, будто от ветра, свет лучины или мерцали пятнышками светильники из старых свечных огарков.
   Особенное уныние навевали вконец развалившиеся дворы. Избы стояли оголенные, без заборов, разобранных на дрова, без ворот, рухнувших от гнили, без навесов, под которыми прежде уберегался от снегопадов и буранов скот. Все, все напоминало о войне, которая, как смерч, не только забирала человеческие жизни где-то там, далеко на фронте, но и вторгалась сюда, оставляя повсюду свои жестокие следы.
   На станциях Акимов выходил, чтобы не только подышать свежим воздухом, но и посмотреть, как живут здесь люди. И тут была та же картина запустения: обшарпанные вокзалы, обветшавшие станционные постройки – ободранные, продымленные вагоны местных поездов.
   Акимов помнил, какой обильной была торговля на станциях в довоенное время. Полки пристанционных базаров ломились от всякой снеди. Иначе было теперь – кроме соленых огурцов, вареной картошки, грибов и лука, ничего нельзя было купить.
   Переменился и внешний облик толпы, которая мельтешила, крикливо суетилась на перроне. По преимуществу толпу составляли женщины и ребятишки. Если встречались мужчины, то это были инвалиды на костылях, на деревянных протезах, с клюшками в руках.
   В поезд то и дело врывались безглазые калеки с гармошками, в куцых, подрезанных шинелях и грязных солдатских папахах. Надсадными, простуженными голосами они пели сердобольные куплеты, составленные наполовину из старых, известных песен и переложенные самодеятельными поэтами с учетом новых условий. А потом певцы, держась за поводырей, с шапкой в руках обходили слушателей, прося Христа ради войти в их бедственное положение и посочувствовать им.
   Кондукторы вагонов пытались не впускать калек, но те появлялись самым неожиданным образом, как только поезд трогался с места. Пока поезд пробегал расстояние от станции до станции, они успевали и раз, и два, и три пропеть свои песни.
   Транссибирский экспресс на полустанках и разъездах обгонял воинские эшелоны. Теплушки были набиты пожилыми мужиками в том возрасте, когда их по праву называют дедами. Мужики смотрели хмуро, нелюдимо, и окаменевшие в тоске лица таили скрытое ожесточение на судьбу, которая тяжким грузом легла на их немолодые, уже надорванные работой плечи.
   Присматриваясь к этим суровым людям, одетым в старое, бывшее уже в употреблении солдатское обмундирование, Акимов невольно вспоминал и дезертиров на постоялом дворе в Чигаре, и кусковских мужиков, запрятавшихся в лесу на Чулыме, чтобы избежать полицейской службы, и приходил все к тому же выводу: «Близится конец такой жизни. Россия должна повернуть круто свой исторический путь. Выбор у нее единственный – революция».
   Как только наступала темнота, Акимов вытаскивал из брезентового мешка дядюшки журналы и газеты, которыми снабдил его Бронислав Насимович, и читал все подряд, не пропуская даже десятистрочных заметок. Читал почти всю ночь напролет.
   Впечатление складывалось крайне противоречивое: армия несла поражения, с фронта шли известия одно горше другого, прорывались сообщения о предельной усталости солдат, о скудости обеспечения частей и подразделений боеприпасами, продовольственным и вещевым довольствием. Но об этом говорилось как-то мимоходом, поверхностно, будто все это не имело никакого значения. Правда фронтовой действительности утопала в потоке общих слов, бессмысленных фраз, и чувствовалось, что пишущие о войне заботятся лишь об одном – утверждать вопреки фактам, что русский солдат только и думает о том, как бы скорее, пронзая противника штыком, лечь на поле брани за царя-батюшку.
   В вагоне ехали разные люди: несколько офицеров, возвращавшихся после излечения в госпиталях на фронт, коммерсанты из Владивостока, два попа, чиновники управления железной дороги из Харбина, красивая тридцатилетняя женщина с тремя детьми из Иркутска, потерявшая год тому назад мужа, командовавшего в действующей армии полком, и переселявшаяся сейчас к родителям в Самару, адвокат из Читы с пышнотелой, закутанной в меха супругой и еще два-три пассажира, один из которых напоминал Акимову собственного отца нашивками лесного ведомства на лацканах мундира.
   Несмотря на длительность совместного путешествия, особого сближения между пассажирами не произошло. Офицеры беспробудно пили и играли в карты. Попы без устали вели благочестивые разговоры. Коммерсанты, как только просыпались, начинали звонко щелкать счетами, торопясь до Петрограда закончить какие-то сложные подсчеты. Дети вдовы-офицерши шалили, то и дело оглашая вагон криками и плачем. Железнодорожные чиновники были поразительно единодушны – они спали и ночью и днем, спали с упоением и страстью, просыпаясь лишь для того, чтобы принять пищу.
   Акимову такая обстановка в вагоне была по душе. Никто не вязался к нему с расспросами, да и он тоже старался не проявлять излишнего интереса к другим. Правда, раза два в вагоне вспыхивал горячий спор офицеров с попами. Тема была злободневная: в чем спасение России – в вере или в силе?
   Офицеры, естественно, считали источником могущества родины лишь силу. Можно лоб разбить в молитвах, но если нет у войск оружия или оно оказывается старым, изношенным, отставшим по своему техническому уровню, никакая вера не спасет, и противник возьмет верх. Логика рассуждений офицеров была прямой, резкой и бескомпромиссной. И тем не менее попы не сдавались. Веру они считали основой силы. Никакое оружие не способно победить людей, если они свято верят в господа бога и его наместника на земле. Попы явно превосходили офицеров по умению спорить, однако же завершилось все их полным конфузом. Один из офицеров, скинув с себя в пылу спора китель, предложил более молодому попу надеть его, отправиться в войска и попробовать там доказать свою правду. Попик смутился, замахал на офицера руками, скрытыми в широких рукавах рясы, и умолк. И спор больше уже не возникал.
   Стычка попов с офицерами развлекла Акимова. Он слушал их спор с внутренней усмешкой, мысленно вставлял свои реплики: «Да не вера в бога, святые отцы, основа силы, а убеждение человека, его мировоззрение». «Ну, ну, господа офицеры, чушь вы несете, утверждая, что голое преобладание силы – путь к спасению родины. Силой нужно уметь распорядиться. Лишь убеждение в правоте борьбы делает силу острым оружием. Вот решающее условие схватки». Но голоса Акимов, естественно, не подавал, хотя чувствовал, как он соскучился по публичному спору…
   И чем бы ни занимался Акимов в эти дни и ночи длинной дороги из Сибири, всюду и во всем незримо присутствовала Катя. Ни время, ни новые события не ослабляли того глубокого ощущения счастья, которое, подобно таежному родничку, сочилось из тайников сознания Акимова. Все-все, что было пережито ими в неповторимые часы их пребывания в избе таежного философа Окентия Свободного, все, до мельчайших подробностей, запомнил Акимов. И теперь свет ее глаз, звук ее особенного голоса, тепло ее рук и губ словно напластывались на его мысли, ощущения, поступки. После тех часов безотчетного счастья он чувствовал, что живет уже не один, а вместе с ней. Это было новое чувство, захватившее его с такой силой, что ни забыть, ни пригасить его он не мог. Минутами оно вдруг начинало как бы распирать Акимова, и он с трудом сдерживался от желания подойти вот к этому чиновнику со значками лесного ведомства и сказать ему, как он счастлив, буйно счастлив… Вероятно, по лицу его то и дело скользила глупая улыбка, и он нарочно хмурился, стискивая челюсти, сжимал губы. Но были и такие мгновения, когда вдруг необъяснимо ему становилось и тревожно и тоскливо. И он начинал упрекать себя за то, что слишком обыкновенно говорил с ней об опасностях ее дела, не насторожил ее по-настоящему, не высказал всех советов, так необходимых каждому молодому подпольщику.
   «Какая жалость, что не могу хоть на одну минуту повидать Александра!» – с сожалением думал он и мысленно представлял себе эту встречу так:
   «– Здравствуй, Саша, дружище, здравствуй, мой нежно любимый родственничек!
   – Здравствуй, Ваня, здравствуй, мой верный друг, товарищ Гранит! Поздравляю тебя с успешным окончанием твоего затянувшегося побега. Как ты? Здоров ли?
   – Здоров, вполне здоров, мой милый родственник!
   – Не пойму, что скрыто под этой твоей шуткой: «милый родственник»?
   – Саша, это не шутка! Это правда. Отныне я, раб божий и муравей революции Иван Акимов, и твоя превосходная сестра Екатерина Ксенофонтова не только соратники по борьбе, но и муж и жена. Хочешь казни, хочешь помилуй.
   – Кто и где вас обвенчал, сукины вы дети?!
   – Нас обвенчал зимний лес в сибирской тайге, и ночное звездное небо наворожило нам вечное счастье.
   – Ванька, ты поглупел и начинаешь бормотать какие-то высокопарные слова. Не забудь, тебе еще предстоит длинный и опасный путь дальше.
   – Какие там опасности! Когда я счастлив, мне ничто не страшно. Пойми, Саша, счастлив! Да разве ты поймешь, старый бобыль, задубевший в своем одиночестве, как перезрелый огурец…»
   А опасности действительно существовали, и мысленное напоминание о них Александром Ксенофонтовым вовремя насторожило Акимова.
   На станции Буй в вагон вошли двое мужчин. Один был в форме железнодорожного служащего, а второй в обычной штатской одежде человека среднего достатка. Как выяснилось в первую же минуту, это были контролеры железнодорожного ведомства. Однако не совсем обычные действия контролеров насторожили Акимова. Прежде он не один раз наблюдал проверки подобного рода. Контролеры сверяли наличие билетов с числом мест и, если вагон был полностью занят, уходили. Теперь происходило все иначе: в вагоне пустых мест не было, что подтверждалось числом билетов. Тем не менее контролеры в сопровождении кондуктора, который задержал выход пассажиров на остановке, направились по вагону, убеждаясь, что у каждого билета есть владелец, занимающий именно то самое место, которое обозначено в проездном документе. С какой целью делалось это? В чем состояла необходимость такой проверки?
   Контролеры были тщательны сверх меры. Акимов заметил, как они сверлили своими пристальными взглядами пассажиров. Причем их интересовали только мужчины. Не мог не заметить Акимов и того, что он сам вызвал повышенный интерес контролеров. Они осматривали его подчеркнуто внимательно, в то же время стараясь, чтоб их внимание к нему осталось не замечено им, Акимовым. «Переодетые жандармы, кого-то ищут, и вполне возможно, что меня», – решил Акимов.
   Пройдя через весь вагон и закончив проверку, контролеры ушли в соседний вагон, но задержались там буквально на три минуты. Акимов видел, как они вышли из соседнего вагона и озабоченно направились в помещение вокзала. «Пошли докладывать жандармскому начальнику о результатах проверки нашего вагона», – подумал Акимов и представил дальнейший ход событий: перед отправкой поезда, а скорее всего на следующей станции он будет задержан для выяснения личности.
   Акимов, как это с ним случалось и прежде в минуты опасности, обрел вдруг такое спокойствие, что мог думать обо всем хладнокровно, очень хладнокровно. Может быть, в своих предположениях он и не прав, может быть, а скорее всего он прав… Что же, ждать, когда его настигнут события? Нет. Пусть враги не рассчитывают на его беззаботность. Он хорошо понял их маневр.
   В вагоне опустело. Пассажиры кинулись на станцию – одни за кипятком, другие на базар, третьи просто погулять. Уплелся куда-то и кондуктор. Акимов снял с багажной полки тюк в брезенте и торопливо вышел в тамбур. И тут он заметил, что пассажирский поезд, стоявший на соседнем пути, делает подвижку. «Вот с ним-то мне и нужно уехать», – решил Акимов и, открыв противоположную от вокзала дверь, выскочил в нее. Кондуктор одного из вагонов соседнего поезда принял от Акимова тюк и помог ему самому подняться по ступенькам.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 [55] 56 57 58 59

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация