А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Сибирь" (страница 36)

   Книга вторая

   Часть первая
   Поля

   Глава первая

1
   Зимние дороги в Нарыме в пять, в десять раз короче летних. К рождеству промерзают на перекатах чуть ли не до самого дна большие и малые реки, непроходимые зыбкие болота покрываются саженным панцирем мерзлоты, озера и курьи лежат неподвижные, прикрытые гладким, отполированным ветрами стеклом в два аршина толщины. Мчись куда хочешь, лети куда тебя душа зовет!
   Для зимних дорог у Епифана Криворукова все наготове: длинноногий, поджарый конь, с подобранным хвостом и короткой гривой, – такому коню никакой занос не страшен; легкая кошева на широких, как лыжи, полозьях; просторные, до самых пят, дохи – лосевые, собачьи, овечьи; закутаешься – никакой мороз не страшен, никакой ветер не пробьет.
   Весточку Поле о том, что и ей предстоит дорога, принесла вездесущая Домнушка. Было раннее утро. За стеной буянила вьюга. Бренчало от ударов ветра стекло в оконной раме. Поля проснулась и лежала, прислушиваясь. Вот-вот наверху в горнице Анфисы Трофимовны настенные часы отстукают пять ударов.
   Тогда она быстро выскочит из-под одеяла, оденется и, схватив ведро, помчится вместе с Домнушкой доить коров.
   Но часы словно замешкались и не торопились оглашать дом протяжным зычным звоном. Уж не остановились ли? Или она проснулась в неурочное время?
   Вдруг в дверку комнатки под лестницей послышался легкий стук. Поля приподняла голову. Казанки чьих-то пальцев снова прикоснулись к двери: и раз и два. Поля набросила на себя платьишко, сунула ноги в пимы.
   – Кто там? Кто это? – обеспокоенно прошептала Поля, прикладывая ухо к двери.
   – Откройся, Поля.
   – А, Домнушка! Сейчас отомкну. – Поля осторожно, боясь разбудить свекра со свекровью, вытащила крючок из петли, медленно-медленно отвела дверь. – Входи, Домнушка. На стул вот здесь не наскочи.
   – Не бойся, Поля. Месяц-то эвон как светит! Вижу.
   – Садись-ка на ящик, Домнушка. – Поля отступила в глубь комнатки, присела на неприбранную, теплую еще от ее тела постель. Сердце заныло, застучало от нерадостных предчувствий.
   – Ты что не спишь-то, Домна Корнеевна?
   – Вздыматься нам пора. Вот-вот часы пробьют. Слушай-ка, Поля, чо наши верхние идолы удумали-то. Никишку в город с обозом отослали, а тебя Епифашка нонче на промыслы увезет.
   Поля сразу вспомнила сон, виденный в минувшую ночь: извилистая река в крутых лесистых берегах, пароход, плеск воды на перекатах. Пароход не плывет, а скачет, и кажется Поле, охваченной тревогой, что еще миг – и он ударится о выступ берега, и трудно сказать, уцелеет ли она после этого удара.
   «Пароход – к дороге. А только какая у меня может быть дорога? Разве в Парабель проведать папку сбегаю», – подумала Поля и постаралась скорее уснуть, чтоб заспать неприятный осадок на душе от этого несуразного сна. А сон-то оказался в руку! Поля пересказала сон Домнушке, та всплеснула руками, зашептала:
   – Ой, Полюшка, худой сон. Пароход-то, говоришь, так и скачет, скачет, как стреноженный конь. Страхи-то какие!
   Наверху скрипнула цепочка с гирями настенных часов, и по дому разнесся протяжный звон.
   – Ты встала, Поля, нет ли? – нарочно громко сказала Домнушка, безбоязненно постукивая в дверку.
   – Иду, Домна Корнеевна, иду! – отозвалась Поля и хихикнула в подушку.
   Проделывалось все это для Анфисы. Чуть замешкайся они со вставанием, сию же минуту заскрипит пол под тяжелыми ногами Анфисы. Она спустится на три-четыре ступеньки и спокойным, но пронизанным ядом упреков голосом скажет:
   – Домна! Палагея! Вы что ж это ноги-то до сей поры тянете? Или я за вас коров доить пойду?! Ишь вы, негодницы какие! Небось как за стол садиться, так и резвость откуда-то берется. Кусок, что пожирней да повкусней, не от себя, а к себе все норовите тащить… Ну-ка, быстро у меня за подойники!
   …Через пять минут Поля и Домнушка в полушубках, пимах, пуховых полушалках, с подойниками в руках ушли во двор. Дойные коровы содержались в стайке, срубленной из толстых бревен и проконопаченной по углам мохом с глиной. Коровы замычали, застучали рогами в забор, почуяв, что идут хозяйки. Домнушка прикрикнула на них:
   – Тихо вы, лупоглазые!
   Поля кинулась открывать воротца стайки, но Домнушка ее остановила:
   – Погодь, Полюшка. Расскажу тебе, как секреты их вызнала. Сюда она, жаба, не придет, холодно ей, а нам, вишь, жарко.
   – Ну-ну, Домна Корнеевна, – как-то обреченно, без особого интереса к тому, что скажет Домнушка, отозвалась Поля, про себя думая: «Нет, нет, не жилец я в их доме. Вернется Никиша, лишнего дня не проживу тут. Папа с дедушкой не выгонят нас от себя, а дальше видно будет».
   – Наверху приборкой я занималась, – заговорила Домнушка. – Ну, залезла под кровать, шурую там тряпкой. Они зашли в горницу, сели на диван. Она, змея подколодная, спрос ему учиняет: где бывал? Сколько рыбы закупил? По какой цене? Сколько пропил? Взяла у него бумажник, пересчитала деньги. Недохваток! Как поднялась, как расходилась! Туча! Он – вяк, вяк, а она его хлещет по мордасам. Вижу – и он взъярился. Ударил ее, она шлепнулась об стенку. Замерла я под кроватью. Хоть за перегородкой, а боязно. А только отшумели они, опять сели рядом и гу-гу-гу, будто и ничего между ними не было. Считают что-то, деньги туда-сюда перекладывают. Он-то вдруг и скажи ей: «Отпусти ты со мной Полю. Счет будет вести, девка грамотная, бойкая». Она вроде бы обрадовалась: «А что, бери! Толку от нее тут мало, все к отцу бегает. А там с тобой, гляди, и привыкнет, подучится». На том и порешили… А ты, Полюшка, бойся его, жеребец он стоялый, обормот бесчестный…
   «И тут не сахар, и там будет не малина, скорее бы Никита возвращался», – с унынием в душе подумала Поля, но выдавать себя не захотела, не очень-то доверяла Домнушке, хотя и чувствовала ее расположение.
   – Постою за себя, Домна Корнеевна. Я ведь с виду только тихая, а так-то в душе вольная, – стараясь подбодрить себя, сказала Поля. – Зажигай фонарь.
   Домнушка присела, чиркнула спичкой, зажгла фонарь, вошла в стайку, повесила его на деревянный кляп, вбитый прямо в стену.
   Поля подошла к пестрой корове, прозванной Субботкой, ласково потрепала ее за ухо, полотенцем обтерла вымя и начала доить. Звякнуло ведро от удара струи. Полю обдало сытным теплым запахом молока. Субботка покорно стояла, не шелохнув ни разу длинным хвостом. Поля быстро подоила ее, передвинулась к другой корове – Красотке.
   «Надолго ли увезет он меня? Неужели до конца зимы? Какая из меня торговка? Вот уж чего не ждала, не гадала… Накажу через Домнушку, чтоб Никита приехал за мной сразу, как вернется из города… И к папе надо сбегать… Сейчас же сбегать, сказать ему, что увозит меня Епифан Корнеич с собой на промысла», – думала Поля под мерное треньканье подойника.
   С полными ведрами молока Домнушка и Поля пошли в дом. На крыльце Поля придержала шаги. Заглядывая в сумраке в лицо Домнушки, спрятанное в полушалке, попросила вполголоса:
   – Как приедет Никита, не забудь, Домна Корнеевна, сказать ему: жду его, как соловей лета.
   – Не переживай, Полюшка. Не токмо скажу Никишке, а спокойствия ему не дам, пока он к тебе не уедет. Слыханное ли дело в такую пору молодых друг от дружки отрывать?! Людоеды, вампиры!
   Домнушка так взволновалась, что не заметила, как ведро ее накренилось и молоко потекло через край на ступеньки крыльца.
2
   Во время завтрака Епифан объявил семейству о своем решении.
   – Стало быть, Палагея, собирайся в путь, – подув на блюдце с горячим чаем, сказал Епифан. – После обеда поедем с тобой на Обь, на Тым, на Васюган деньгу загребать. Недельки две-три проездим. Достаток – прибыток в пух… пух… пуххалтерскую книгу зачнешь писать. Как у настоящих купцов! А то ведь головы не хватает все в уме держать. Займись! Не зря ты у городских, образованных людей науку перенимала. Будешь стараться – не обижу, обдарю. – Епифан взглянул исподлобья на Полю, с озорством подмигнул ей лукавым глазом.
   – А чего бы ей, отец, не стараться-то? – подхватила Анфиса. – Небось не о чужом доме, о своем радеть будет. Мужнино добро – женино добро.
   – Домой бы мне, к папке сбегать, – переводя глаза с Анфисы на свекра, тихо сказала Поля.
   – Домой бы… Дом у тебя теперича здесь. Пора бы и обвыкнуть, – с упреком в тоне и недоброй усмешкой сказала Анфиса. Но Епифан не дал обидеть Полю.
   – Ты чо, мать, попрекать-то взялась? Пусть сбегает. Как-никак, все ж таки отец там. Не какой-то, прости господи, чуждый человек, а родимый батюшка.
   – Уж раз приспичило, пусть пойдет. Не к полюбовнику побежит, к отцу, – смягчилась Анфиса, но смягчилась на один миг. Вздохнув, строго посмотрела на Полю, повелительно очертила рукой полукруг. – К дому, Палагея, все пригребай. Сама об себе думай. На чужой счет не рассчитывай.
   – Это о чем ты, матушка? – не понимая Анфисиных намеков, с искренним недоумением спросила Поля.
   – А ты подумай, Палагеюшка, подумай покрепше, уж не дитя теперь, с мужем живешь как-никак. – Анфиса произнесла эти слова степенно, тоном полного доброжелательства, но черные глаза выдавали ее настоящие чувства: в сноху летели зловещие искры.
   – Я тебе обскажу, Поля, свекровкину мудрость, – швыркнув длинным носом, усмехнулась Домнушка и кинула на Анфису недружелюбный взгляд. Анфиса мгновенно выпрямилась, подобралась, готовясь принять удар. – Как, значит, тебе Епифашка кинет подарок, ты его не вздумай посчитать своим. Сдашь его матушке-сударушке. Она приберет его в ящик в горнице, чтоб, значит, он понадежнее сохранялся, поближе к ее руке был…
   Домнушка скосила глаза на Анфису, поспешно склонилась над блюдцем с горячим чаем. Продолговатое, костистое лицо ее покраснело, и даже уши, прикрытые жидкими волосами, стали пунцовыми. Видно, нелегко ей дался этот выпад против Анфисы.
   – Уж чья бы корова мычала, а твоя бы, Домна Корнеевна, помолчала, – сдавленным голосом сказала Анфиса и обратила взгляд своих черных глаз на Домнушку. Вспыхнули они жаром, загорелись затаенной ненавистью.
   – А в сердцевинку она саданула тебя, мать! – захохотал Епифан, с удовольствием наблюдая за поединком жены с сестрой.
   – Смотри, Анфиса Трофимовна, от жадности свой толстый зад не изгрызи! – Домнушка вскинула голову, и, хотя жар Анфисиных глаз обжигал ее, она только морщилась от этого, но не сдавалась.
   Анфиса, видимо, почувствовала, что Домнушка не уступит, и перенесла свой гнев на мужа:
   – Кобель ты старый! Другой-то разве позволил бы жену выставлять на потеху! А тебе все едино – лишь бы погоготать: ха-ха-ха!
   – Веселье мне, мать, завсегда по душе! Ей-богу! – закатывался Епифан, подергивая себя за ухо с серьгой.
   Поле захотелось встать и уйти, но она пересилила свое желание, еще больше сжалась, сидела, ни на кого не глядя. Все ели молча, не задирая больше друг друга. Наконец Епифан перевернул чашку вверх дном, сказал:
   – Давай, Палагея, собирайся. Пособи Домнушке харчи вон в мешок скласть. А ящики с товаром в короб поставите. Поедем на двух конях: сами в кошеве на переднем, а припасы и товар на втором коне. В сани его запряжем и на поводе привяжем к кошевке.
   – Сделаю, батюшка, – покорно вставая из-за стола, сказала Поля и вопросительно посмотрела на Епифана. Он догадался, чего она ждет.
   – А как сборы управишь, к отцу сбегай. Да лучше коня запряги: туда-сюда путь все-таки не ближний.
   – Ох, разбалуешь, Епифан, сношку, разбалуешь! Спохватишься потом, ан будет поздно. Их, молодых-то женок, сысстари повыше под уздцы держат! А ты?.. – Анфиса тяжело, не спеша встала с табуретки, вскинула голову, повязанную полушалком, к иконам, в передний угол, замахала рукой. Вначале положила на себя большой крест от лба до живота, потом поменьше и под конец совсем маленький – от подбородка до груди.
   – Спаси и сохрани нас, царица небесная, – пробормотала она и вдруг, заметив, что Домнушка набрасывает на плечи полушубок, совсем другим тоном сказала: – А ты куда, Домна? Уж не в церковь ли опять? Хлеб-соль братца лопаешь, а работаешь на отца Вонифатия. Он и без тебя не пропадет. У него мошна покрепше нашей. Посуду вот прибери да иди коровник почисть. Коровы в стойле до рогов в назьме заросли!
   – Постыдися! Только ведь лоб-то крестом осеняла! А что делать, знаю. Запрягу вот коня Поле и тут приберусь, и на дворе. – Домнушка не стала одеваться до конца, скомкала шаль, вышла, хлопнув дверью.
   – И сама бы она запрягла. Не велика барыня, – бросила ей вдогонку Анфиса и медленно, не отрывая ног от пола, поплыла к лестнице, ведущей на второй этаж дома.
   – Епифан, подымись-ка за мной, – задержавшись на первой ступеньке, обернулась Анфиса. Епифан небрежно перекрестился, не глядя на иконы, крякнул, пошел вслед за женой.
   Как только они скрылись, Поля быстро оделась и кинулась во двор. Скорее, как можно скорее побывать у отца! Правда, свекор велел вначале собрать все в дорогу, а потом уже ехать в Парабель на свидание с родителем. Да мало ли что говорится в этом доме? Тут если одну матушку-свекровь Анфису начнешь слушать, и то можно голову потерять, а уж коли ко всем судам-пересудам Криворуковых прислушиваться, то окончательно с ума спятишь. Каков был разговорчик сегодня за утренним столом? И так ведь всегда! Не беседуют, а поленья друг в друга бросают. Нет, нет, нельзя терять ни одной минуты. Тем более что Анфиса повела мужа наверх. Будет его теперь долго-долго учить уму-разуму. А уж что добросердечию не научит, в том Поля не сомневалась. Недолго прожила под криворуковской крышей, а многое увидела и поняла.
3
   Домнушка уже запрягла коня. Поля поблагодарила ее, вскочила в сани, щелкнула вожжой коня по спине и скрылась за деревней. На резвом коне в самом деле от Голещихиной до Парабели рукой подать! Подкатила к дому отца и, еще не въехав во двор, бросилась к окну: дома ли он? Не умчался ли на край белого света врачевать какого-нибудь обездоленного ссыльного? К этим людям у него по-особому отзывчиво сердце. Поля это с детства приметила.
   Дома! Сидит за своим столом, колдует с аптечными весами, грызет мундштук, дымит, как пароход. Поля чуть не задохнулась от радости: видит отца, будет говорить с ним!..
   – Здравствуй, папка! Как ты живешь-поживаешь?! – Она проскочила через прихожую, чуть не сбив с ног стряпуху, которая уже толклась возле пылающей печи.
   Горбяков увлекся работой, не заметил, как она подъехала. Услышав ее звонкий голос, вскочил, рассыпая по столу какой-то желтоватый порошок, обнял дочку, прижал к себе.
   – Доченька! Золотце мое ненаглядное! Уж как я по тебе соскучился! И зачем я отпустил тебя в чужой дом? Зачем выдалась твоя непрошеная, негаданная любовь к нему? – Слезы навернулись на глаза, сердце застучало сильнее, отзываясь где-то под лопаткой. Но Горбяков спохватился, замолчал. Да ведь он упрекает дочь! Разве это допустимо? Разве это отвечает его представлениям о человеке, о любви, о жизни? Ни в коем случае! Дочь выбрала того, кого подсказывала ей душа. Она взрослый, самостоятельный человек, ей самой суждено выбирать свои пути-дороги… – Ты что это, Полюшка-долюшка, в неурочный час? Мне почему-то казалось, что ты вечером ко мне прибежишь… Ну, а я все равно рад… очень рад, – бормотал Горбяков, испытывая неудобство от своих первых слов, какими встретил дочь, и называя ее именем, каким любил называть, когда еще была жива Фрося, жена. То время теперь представлялось таким недосягаемо далеким-далеким, и порой думалось, что тогда в этом же доме жил, работал, двигался, думал не он, а кто-то другой, лишь отдаленно похожий на него. Что-то было в той далекой жизни такое необыкновенное по полноте счастья, что напоминало собой не быль, а сказку: «Жил-был добрый молодец, и была у него жена-подруга, и любил он ее пуще всех на свете… И вот долго ли, коротко ли, родилось у них чадо… Полюшкой нарекли…»
   Выпустив из своих объятий Полю, Горбяков отступил на шаг и, взглянув ей в глаза, понял, что она чем-то и взволнована и опечалена.
   – Ты что, Полюшка-долюшка? Что у тебя стряслось?
   – Пап, уезжаю я. Епифан Корнеич с собой забирает.
   – В Томск с обозом? – высказал мелькнувшее в уме предположение Горбяков, не видя в этом ничего худого.
   – Да нет, сказал, что поедем деньгу загребать: на Обские плесы, на Тым, на Васюган…
   – Вон оно как! – изумился Горбяков, и сердце его сжалось.
   – Хочет он, папка, на купеческий манер жить. Будешь, говорит, вести книгу доходов-расходов, – объяснила Поля, вспомнив слова Епифана, сказанные за столом. – Знает даже, что меня твои дружки ссыльные обучали помимо школы.
   – Ты смотри, он и в самом деле широко размахивается… Тебя, значит, решил втягивать в свои… – Горбяков замялся. Ему хотелось сказать: в свои темные сделки, но дочь и без того была встревожена предстоящей поездкой. Какому любящему отцу захочется причинять излишние страдания родному дитяти? Горбяков шутливо посвистел через губу, изображая беззаботное настроение, весело посверкивая глазами из-под нависших бровей, неуверенно сказал: – Что ж, доченька, может быть, и поехать. Тосковать по тебе сильно буду, в окна стану смотреть…
   Но Поля очень хорошо знала отца и сразу поняла, что на душе у него другое. Свою роль этакого равнодушного ко всему происходящему человека он, прямо сказать, сыграл неважно. Говорил не то, что думал. Поехать-то поехать, а как быть с тем, что Епифан втягивает дочь в коммерческие дела и, видать, отводит ей в своих замыслах довольно-таки значительное место? Может ли он отпустить Полю на такое поприще, ни словом не обмолвившись о том, чем грозит ей это? Стоит ли ему ждать того момента, когда дочь сама поймет всю обреченность среды, в которую привела ее любовь? Или, может быть, помочь ей разобраться в этом? Ну вот хоть бы теперь? Не слишком ли он безразличен к судьбе дочери? Не стоило ли ему годом-двумя пораньше вмешаться в Полину любовь, в ее взаимоотношения с Никифором и поломать весь ход жизненных обстоятельств, не допустить этого брака, который может принести дочери только оковы… Да оковы ли? Не слишком ли он сгущает краски? У Поли не такой характер, чтоб безропотно принять волю других, стать побрякушкой для мужа или родни… У нее самостоятельный нрав, сознание собственного достоинства, и не зря она убеждала отца, что уходит из его дома ненадолго и первое, что сделает, – это в самое ближайшее время вернется к нему вместе с Никифором. И он как-то без колебаний и сразу поверил в это, не учитывая того, что та, другая сторона тоже имеет свою линию жизни, свои представления о будущем Поли и Никифора. И вот, пожалуйста, он и пальцем еще не пошевелил, чтоб помочь дочери в осуществлении ее желаний, а там уже действуют, и действуют с дальним прицелом и напористо. Как извилисты, тернисты и коварны житейские дороги – уж он-то это знает! Не случится ли так: он ждет дочь к себе, а дело обернется совсем иначе – Полю засосет жизнь в богатом доме. Заботы, хлопоты, суета криворуковской семьи вдруг покажутся ей и близкими и увлекательными. Нет, представить себе дочь в качестве купчихи, всецело захваченной интересами наживы, он не мог… Все эти мысли в какие-то считанные мгновения захватили Горбякова, и он стоял перед дочерью в некотором смятении. Именно потому так ненатуральна была его игра в беззаботность.
   – Что же мне делать, папка? Никиши нету, вернется он не скоро, а ехать надо сегодня? – Поля заглядывала ему в глаза и ждала от него ответа немедленно, не откладывая ни на одну минуту.
   А Горбяков все еще переминался с ноги на ногу, прикидывал, как лучше поступить в данном случае. Конечно, если вступиться за дочь со всей решительностью, то Епифан сдаст, отступит: «Ты что же делаешь, сват?! Разве затем я ее за твоего сына отдавал, чтобы ты из нее сейчас же приказчицу сделал?» Но будет ли это выигрышем? Поля еще не сталкивалась с действиями Епифана, она еще не знает, каков ее свекор и на что он способен, когда речь идет об унижении людей ради денег. А знать ей это надо, непременно надо. Иначе она не найдет в себе сил отстоять свое будущее. Криворуковская колесница перемелет и ее, как она перемалывала уже судьбы многих других людей. Ну, а кроме того, есть еще одно важное соображение: конфликт с богатым сватом сейчас же станет известен и в Парабели, и в Нарыме, и в Колпашевой. У нарымских обывателей, а особливо у полицейских чинов, с которыми Епифана водой не разольешь, ушки всегда на макушке. Начнут судачить, допытываться: что, да почему, да отчего? Совсем некстати в эту пору повышенное внимание к нему, скромному разъездному фельдшеру, слывущему к тому же хоть и молчаливым чудаком, но зато непорочно верноподданным. Ведь у него на руках беглец в Дальней тайге, и относительно его получено третье уже по счету требование комитета: превзойди самого себя, Горбяков, но сохрани Акимова в безопасности, обеспечь ему возможность продолжения побега. В Стокгольме его ждут наиважнейшие дела, исполнить которые может лишь он, Акимов, в единственном числе.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 [36] 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация