А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Свердлов. Оккультные корни Октябрьской революции" (страница 17)

   Гораздо опаснее была общая раскачка государства. Третья атака на власть была приурочена к открытию новой сессии Думы. Уж конечно же, не случайно это открытие было назначено на 9 (22) января 1917 г. На годовщину «кровавого воскресенья», день традиционных беспорядков на заводах. А чтобы обеспечить «разгон», Думе должны были предшествовать съезды земских и торгово-промышленных организаций. Когда же правительство запретило эти мероприятия, стали тиражироваться и распространяться заготовленные для них речи, декларации. Вроде того что «власть стала совершенно чуждой интересам народа» (Львов), что «правительство, превратившись в орудие темных сил, ведет Россию к гибели и колеблет императорский трон» (оргкомитет земского съезда).
   Все же власть смогла выиграть и этот раунд. Государь находился в столице (в связи с убийством Распутина и передышкой на фронте). И правительство, пусть и слабое, в его присутствии действовало мягкими мерами, но последовательно и организованно. Открытие Думы было перенесено на 14 (27) февраля. А в рабочих подпольных организациях прокатились аресты, ослабившие волну забастовок. Они все равно произошли в Питере, Москве, Туле, Ростове, Харькове. Однако для «кровавого воскресенья» уровень вспышки сочли в пределах допустимого.
   Нельзя сказать и о том, что правительство вообще не реагировало на нарастание напряженности и не готовилось к возможной схватке. Кое-что предпринималось, хотя шаги были не всегда последовательными и половинчатыми. В феврале Петроградский округ был выведен из состава Северного фронта в самостоятельную единицу, и командующему предоставлены большие полномочия. Но во главе округа был поставлен протеже Протопопова генерал Хабалов. Никогда не воевавший, не командовавший войсковыми соединениями и не пригодный для столь ответственной должности. В Петроград стали перебрасываться с фронта надежные войска – 5-я Кавказская казачья дивизия, 4-й Кавказский конно-артиллерийский дивизион, ряд других частей. Но эти переброски начались только в феврале и к решающим событиям не успели. Да и негде оказалось размещать в Питере новые войска, все было забито огромными запасными батальонами. Вот и сочли, что сперва надо разгрузить казармы по мере отправок маршевых рот на фронт. В общем, успеется…
   Тем не менее, и февральская атака оппозиции тоже была сорвана. 9 февраля полиция арестовала «рабочую секцию» при Военно-промышленном комитете, при этом были найдены доказательства подготовки массовых выступлений, приуроченных к открытию Думы. Гучков и Коновалов разразились протестами, возмутились ВПК и Особое Совещание по обороне. Но арест дезорганизовал готовившиеся манифестации. Сходки и волнения на заводах начались, но преждевременно – с требованиями освободить «рабочую секцию». В полной мере сказалась и разноголосица враждебных сил. Большевики, объединенцы, интернационалисты-ликвидаторы и меньшевики решили либералов не поддерживать, и вместо этого провести собственную стачку 10 февраля, в годовщину суда над депутатами-большевиками. И вместо общей волны забастовок получилось три разрозненных. (Далее, чтобы не было путаницы с двойными датами, я буду приводить их только по «старому стилю», по юлианскому календарю – до тех пор, пока он в России не сменился на григорианский)
   Сдерживанию эмоций способствовала и публикация 9 февраля решительного (хотя бы на словах) объявления Хабалова, что беспорядки, если потребуется, будут подавляться силой. А когда Родзянко очередной раз сунулся к царю докладывать о революционных настроениях и под этим предлогом выпрашивать «ответственное министерство», Николай Александрович твердо ответил: «Мои сведения совершенно противоположны, а что касается настроения Думы, то если Дума позволит себе такие же резкие выступления, как прошлый раз, она будет распущена».
   В день открытия Думы жители Петрограда вообще боялись выходить на улицы (И это называлось борьбой за «демократию»!) Но ничего чрезвычайного не произошло. Бастовали «всего» 58 предприятий – 89 576 человек. Были сходки в университете и политехническом. Само же заседание Думы очень разочаровало журналистов, собравшихся, как воронье, за скандальными сенсациями. Писали «первый день Думы кажется бледным». Депутаты из-за месячной отсрочки растеряли запал и «на старт» пришли уже выдохшимися. Да и обещанного царем роспуска боялись. На следующий день, 15 февраля, бастовали 20 предприятий (24 840 человек). Дальше выступления явно пошли на убыль.
   Правда, капризничала погода. Вдруг ударили сорокаградусные морозы. На железных дорогах вышло из строя 1200 локомотивов – у них полопались трубки паровиков, а запасных не хватило. И не могли вовремя сделать такую мелочь из-за забастовок. Потом добавились обильные снегопады, а в деревнях не хватало рабочих рук для расчистки путей. В итоге на станциях застряли 5700 вагонов, в том числе и с продовольствием. К 22 февраля обстановка в Питере, казалось, успокоилась. И железнодорожное движение восстановилось. И царь выехал в Ставку, в Могилев. Очень переживая за семью – сын Алексей и дочери Татьяна и Ольга лежали с корью. Думская оппозиция пребывала в унынии, считала, что ее удар снова провалился. Большевики тоже признали выступление исчерпанным, их питерский лидер Шляпников дал команду сворачивать акции, чтобы получше подготовиться к следующим «боям».
   Но 23 февраля из-за тех же морозов и заносов в магазинах случились перебои с черным хлебом (только с черным – и белый, и другие продукты лежали свободно). И волнения вдруг вспыхнули снова, сами собой. Неожиданно и для властей, и для Думы, и для большевиков. Столичная масс оказалась уже настолько раскачанной, взбаламученной и развращенной безнаказанностью прошлых выступлений, что такой мелочи стало достаточно… Разбуянившиеся хулиганы били витрины, переворачивали трамваи. На следующий день беспорядки продолжились по нарастающей. Теперь к ним присоединились и революционеры, организованно поднимая рабочих.
   В Ставку об этом посылались сообщения от Родзянко, от частных лиц. Но… шли и бодрые доклады Протопопова, что ситуация под контролем, что он справится. Видимо, и в самом деле надеялся, что опять обойдется, само собой уляжется. Не улеглось. Градоначальник Балк запросил войска. Однако Хабалов растерялся. Действовал вяло и нерешительно. Выделял солдат – ну они и стояли себе в оцеплениях. Солдаты разложившихся и мало дисциплинированных запасных батальонов. Которые в этих оцеплениях подвергались дополнительной агитации хулиганов и революционеров. Официально царю было доложено об угрожающем положении только вечером 25 февраля, да и то в очень сглаженном, отредактированном виде. А войскам было разрешено применять оружие.
   И на следующий день в нескольких местах возникла стрельба. А царь прислал распоряжения: премьеру Голицыну – распустить Думу, а Хабалову – пресечь беспорядки. Но было уже поздно. В ночь на 27 февраля взбунтовались запасные батальоны Павловского и Волынского полков. 15-тысячная вооруженная масса понеслась по улицам, убивая офицеров и полицейских. Присоединились штатские хулиганы, рабочие, студенты. Стали захватывать тюрьмы, выпуская заключенных, громить суды и полицейские участки. Хабалов пребывал в полной прострации. У него оставалось еще более 150 тыс. солдат и офицеров, но он уже считал их ненадежными и не предпринимал ничего. Кончилось тем, что засел в Адмиралтействе, о чем мало кто и знал.
   Деморализованное правительство отправило царю прошение об отставке и… разошлось. А Дума выполнять указ о роспуске отказалась. Большинство во главе с Родзянко полагало, что авторитет «народных избранников» надо использовать для прекращения беспорядков. Узнав, что никакой власти в городе уже нет, создали «Временный комитет Государственной Думы для поддержания порядка в Петрограде и для сношения с учреждениями и лицами». Другая часть, радикальная, во главе с Керенским и Чхеидзе, была совершенно иного мнения. Она сочла, что должна возглавить начавшуюся «революцию». А многие буяны, студенты, а за ними и солдаты, не зная, что им дальше делать, как раз и начали стекаться к Думе – на ее «защиту» от «реакции». И депутаты-социалисты подсуетились использовать ситуацию, принялись организовывать Петроградский Совет.
   В Могилеве только 27 февраля открылась грозная правда. В общем-то, ничего еще не было потеряно. Петроград – это была далеко не вся Россия. А несколько запасных батальонов – это еще не армия. Чтобы разогнать толпы смутьянов, было достаточно одной кадровой дивизии. В конце концов, Парижскую Коммуну раздавили при куда более неблагоприятном соотношении сил. В Ставке были сосредоточены рычаги управления, царь мог лично возглавить и централизовать подавление, назначить новых министров, двинуть войска… Но для этого требовалась «сильная рука». А Николай Александрович по натуре был совсем не таким человеком. Прошение правительства об отставке он не утвердил – хотя этого правительства больше не существовало, оно разбежалось, а частично было уже арестовано. Возглавить экспедицию на Петроград назначил генерала Н.И. Иванова. А сам в ночь на 28-е оставил Ставку и выехал в Царское Село, к семье. За которую беспокоился.
   Иванов, 65-летний старик, был уже ни на что не годным военачальником. После того, как он провалил несколько операций, его держали при царе без всяких назначений, из уважения – он был крестным наследника Алексея. Впрочем, в 1905 г. он прославился умением усмирять бунты уговорами и «вразумлением», а не жестокостью. Возможно, из-за этого и был назначен. И толком организовать карательную экспедицию он так и не сумел. Действовал не спеша, с оглядкой. Да и то сказать, назначение-то неблагодарное. Потом станешь мишенью для всей «общественности», как было с Ренненкампфом, Меллером-Закомельским. Как бы и «крайним» не оказаться. И Иванов так и протянул резину, пока экспедиция не отменилась.
   А 28 февраля обстановка в Петрограде снова изменилась. Сыграло роль, что в Думе образовался некий «центр кристаллизации» – и «Временный комитет» Родзянко, и Совет Керенского и Чхеидзе. И как раз тогда-то стихийный бунт и погромы начали приобретать черты революции. К Думе пошли гимназисты, интеллигенция, пошли рабочие. Пошли и войска – и уже не группами и толпами, а частями. С офицерами, с оркестрами. Моряков Гвардейского экипажа привел к Таврическому дворцу великий князь Кирилл Владимирович – с красным бантом на груди. Вслед за Питером и в Москве люди и воинские подразделения стали стекаться к городской Думе…
   И в эту кашу ехал царь! Оторвавшись от Ставки. Но и не достигнув столицы. Ехал через Вязьму, Бологое. Без информации, узнавая об обстановке на станциях, из противоречивых телеграмм и слухов. В Малой Вишере кто-то не пойми откуда сообщил, что впереди дорогу перекрыли какие-то войска. Или забастовщики. Да и вообще казалось опасным ехать через мятежный Петроград. Царский поезд повернул в объезд. И очутился во Пскове…
   Впоследствии многократно поднимался вопрос, почему царя не поддержала армия? Даже почему армия «изменила» ему, писали и о «военном перевороте». Такая версия возникает лишь в результате невнимательного рассмотрения событий. Или их одностороннего освещения. Армия не поддержала Николая Александровича только лишь из-за того, что он сам этого не пожелал. Достаточно было одного его обращения, одного его слова – и от бунтовщиков осталось бы мокрое место. Вспомним историю «заговора генералов» в Германии в 1944 г. – один телефонный разговор фюрера с командиром батальона, и все было кончено. Да, российский генералитет и офицерство в 1917 г. были уже сильно заражены либеральными настроениями, но от этого они не стали изменниками. И сохраняли повиновение своему монарху и Верховному Главнокомандующему… Но он не хотел снова быть «кровавым».
   И все-таки, почему революция произошла так легко? Да потому что, если строго разобрать факты, в марте 1917 г. переворотов было не один, а два. Явный и скрытый. И впоследствии тщательно затушеванный как в либеральной, так и в советской литературе. И в зарубежной тоже! При создании «Временного комитета Государственной Думы» никакой речи о «революции» вообще еще не было! Своей целью он ставил только «взять в свои руки восстановление государственного и общественного порядка». Восстановление, а не ниспровержение. Вероятно, Родзянко рассчитывал, что бунт в столице станет уроком для царя, а восстановление порядка продемонстрирует авторитет Думы и склонит Николая Александровича согласиться на «ответственное министерство». Но не более того.
   Однако тут-то и сработал заговор. Вспомним процитированное выше донесение Охранного отделения о двух группировках оппозиции – сторонниках «конституционной» передачи власти думскому большинству и сторонниках дворцового переворота. На переворот-то у них оказалась кишка тонка, а вот подвернувшимся случаем они воспользовались. И пока Родзянко носился по Питеру, то в разные учреждения, то по митингам, успокаивая речами бунтовщиков, пошла закулисная возня. Заговорщики за спиной даже и председателя Думы сформировали список Временного правительства. Куда вошло много масонов. Причем умеренные лидеры либералов, вроде Родзянко, из списка выпали. Зато были включены такие радикальные оппозиционеры, как Милюков и Керенский. Да и вообще основой списка стала «вторая группировка».
   А царь действительно склонился согласиться на «ответственное министерство». В надежде, что это поможет выправить ситуацию. И со станции Дно 1 марта Николай II отправил телеграмму Родзянко, приглашая его приехать во Псков, в штаб Северного фронта. Вместе с премьером Голицыным, государственным секретарем Крыжановским и кандидатом на пост главы нового правительства, которому, по мнению Думы, «может верить вся страна и будет доверять население». До Родзянко телеграмма не дошла. Была перехвачена заговорщиками. Царю сообщили, что «Родзянко задержан обстоятельствами выехать не может». А Голицын был уже арестован Керенским. И вместо них во Псков отправились прогрессисты Шульгин и Гучков. С тем самым списком правительства, который был выработан на закулисном совещании. Ехали якобы от Думы. Хотя на самом деле не были уполномочены никаким официальным органом. Не то что Думой, а даже и «Временным Комитетом Думы».
   Во Пскове они нашли сообщника, главнокомандующего Северным фронтом Рузского. Масона, любимца «прогрессивной общественности». Но склонили его к сотрудничеству не масонской солидарностью, не революционными перспективами, а чисто корыстными. Поманили надеждой стать начальником штаба Верховного Главнокомандующего. Кстати, надули. Да и в целом демарш заговорщиков был грандиозным блефом, чистейшей воды надувательством. Но они действовали нагло, напористо, уверенно. И выиграли. Очевидно, и сам государь был уже надломлен. Он просто по-человечески устал от всей этой пакости, возни и интриг, которыми терзали его в течение всего правления. Но подчеркнем и то, что при отречении Николая Александровича никакой речи о «революции» не было! Только о легитимной передаче власти другому монарху!
   Акт об отречении гласил: «Божьею милостью Мы, Николай II, император Всероссийский, царь польский, великий князь финляндский и пр., и пр., и пр. объявляем всем нашим верноподданным. В дни великой борьбы с внешним врагом, стремящимся почти 3 года поработить нашу Родину, Господу Богу было угодно ниспослать на Россию новое тяжкое испытание. Начавшиеся внутренние народные волнения грозят бедственно отразиться на дальнейшем ведении упорной войны. Судьба России, честь геройской нашей армии, благо народа, все будущее дорогого нашего Отечества требует доведения войны во что бы то ни стало до победного конца. Жестокий враг напрягает последние силы, и уже близок час, когда доблестная армия наша, совместно со славными нашими союзниками сможет окончательно сломить врага. В эти решающие дни в жизни России, почли Мы долгом своим облегчить народу нашему тесное единение и сплочение всех сил народных для скорейшего облегчения победы и, в согласии с Государственной Думой, признали Мы за благо отречься от престола Государства Российского и сложить с себя Верховную власть. Не желая расстаться с любимым сыном Нашим, Мы передаем наследие наше брату нашему великому князю Михаилу Александровичу и благословляем его на вступление на престол Государства Российского. Заповедуем брату Нашему править делами государственными в полном ненарушимом единении с представителями народа в законодательных учреждениях на тех началах, кои будут им установлены, принеся в том ненарушимую присягу. Во имя горячо любимой Родины призываем всех верных сынов Отечества к исполнению своего святого долга перед ней – повиновения Царю в тяжелую минуту всенародного испытания, и помочь ему, вместе с представителями народа, вывести Государство Российское на путь победы, благоденствия и славы. Да поможет Господь Бог России. Николай».
   Как видим, царь был обманут. Отрекаясь «в согласии с Государственной Думой» – чего и в помине не было. Гучков и Шульгин были не представителями Думы, а самозванцами. Но видим мы и то, что основы государственности при отречении не затрагивались, только престол передавался Михаилу Александровичу. И именно в таком варианте, когда М.В. Алексеев (по приказу царя!) опросил командующих фронтами и флотами, почти все, за исключением Колчака – Рузский, Эверт, Брусилов, Сахаров, Непенин, великий князь Николай Николаевич, поддержали идею отречения. Не из-за «измены», не из-за «антимонархизма». Большинство-то надеялось на обратное. Что другой государь возьмет более твердый курс, будет представлять более сильную власть. Зная мягкость царя, его склонность к компромиссам и половинчатым решениям, сочли, что в сложившейся ситуации другое лицо на троне сможет лучше и эффективнее восстановить порядок в стране.
   Отметим и то, что при отречении сам же Николай Александрович призвал армию сохранять повиновение и дисциплину. Верховным Главнокомандующим назначил очень популярного в войсках великого князя Николая Николаевича. И… утвердил подсунутый ему список нового правительства. И оно стало вполне легитимным. Государь допустил, что назначение оппозиционеров и впрямь может внести успокоение. А если они не справятся или будут зарываться, новый царь вполне мог их сменить, это оставалось в его власти. Словом, Николай Александрович с подачи заговорщиков сделал именно то, что им требовалось. Сознательно принес себя в жертву – как он впоследствии признавал, считая главным избежать крови, междоусобицы, гражданской войны.
   Хотя какое уж там – избежать! Только в одном Питере в ходе беспорядков было убито и ранено свыше 1400 человек. Значительную часть погибших составили полицейские. Верные слуги царя, исполнивший свой долг до конца. Позже ходили упорные слухи, что именно их хоронили на Марсовом поле под видом «героев революции». А 1–4 марта беспорядки из столицы перекинулись на разложившиеся и распропагандированный Балтфлот, в Гельсингфорсе и Кронштадте произошли погромы с повальным истреблением офицеров…
   Но и в это время никакой революции «официально» еще не подразумевалось. Николая Александровича никто не задерживал и не арестовывал. Он свободно вернулся в Ставку, лично объявил о своем отречении, попрощался с персоналом. Контрразведчик В.Г. Орлов вспоминал: «Старые генералы плакали, как дети, казаки рыдали, один из самых преданных царских слуг, человек огромного роста, упал без сознания на землю. Его свалил апоплексический удар, на его губах блестела пена. Его тут же вынесли. Царь подошел к генералу Алексееву и обнял его. Затем он попрощался с каждым, кто стоял вдоль прохода, желая всем счастья. С друзьями он разговаривал дольше. Я видел, как закаленные, испытанные воины предавались горю, и сам плакал. В печальных глазах государя тоже стояли слезы…»
   Примерно так же встретили весть об отречении во фронтовых частях. Деникин писал: «Войска были ошеломлены – трудно определить другим словом первое впечатление, которое произвело опубликование манифеста. Ни радости, ни горя. Тихое, сосредоточенное молчание… И только местами в строю непроизвольно колыхались ружья, взятые на караул, и по щекам старых солдат катились слезы». Доклады с фронтов сообщают, что манифест воины восприняли «сдержанно и спокойно», многие «с грустью и сожалением». Или с сожалением и огорчением». Что он произвел «тягостное впечатление», и люди «преклонялись перед высоким патриотизмом и самопожертвованием государя, выразившемся в акте отречения». Новый Верховный Главнокомандующий великий князь Николай Николаевич в своей телеграмме правительству от 3 марта требовал для пресечения смуты поскорее привести войска к присяге новому царю.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 [17] 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация