А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Семейная тайна" (страница 6)

   Глава пятая

   Ровена расхаживала по спальне, кутаясь в шаль, едва замечая новый, зеленый с золотом ковер от Морриса[6]. С последнего визита покои претерпели значительные изменения: обои с махровыми розами заменили зелеными с плющом, а темную антикварную мебель – современной, из полированной горной сосны.
   Но даже элегантная отремонтированная комната не могла скрыть тот факт, что Ровена чувствовала себя лисицей, загнанной в нору, – загнанной непривычной ответственностью, положением в обществе и принадлежностью к женскому полу. Дядя забрал всю власть, а у нее не было никакой. И она, и Виктория, и Пруденс превратились в беспомощных марионеток вроде Панча и Джуди, полностью подчиненных кукловоду.
   Когда Ровена принимала ванну, к ней по пути в свою комнату заглянула Виктория и с полным упрека взглядом описала каморку Пруденс. Как будто Ровена могла это изменить.
   Или вообще хоть что-то сделать.
   Вконец раздосадованная, Ровена распахнула сундук, чтобы выбрать подходящее вечернее платье. Почему ее вещи до сих пор не распаковали? Где горничная?
   Ровена замерла, в горле образовался комок. Ее горничной была Пруденс.
   – Проклятье! – пробормотала она, извлекая черное шелковое платье с кружевной верхней юбкой.
   В дверь осторожно постучали. Ровена бросила платье на кровать и в домашнем капоте направилась к выходу. Она была не в том настроении, чтобы принимать посетителей. На пороге стояла Пруденс в простой полосатой блузке, едва сходившейся на груди, и черной юбке, болтавшейся на стройных бедрах. Обе на миг застыли. Слишком многое изменилось с тех пор, как они расстались нынешним полднем.
   – Можно войти? – спросила Пруденс.
   Она стояла прямо, с достоинством, но глаза были красные, будто заплаканные.
   У Ровены сжалось сердце, и нерешительность как рукой сняло.
   – Дуреха. Заходи. – Она втащила Пруденс в комнату, захлопнула дверь и обняла ее.
   – Прости, ради бога. Я не знала, что так получится.
   Пруденс коротко обняла ее в ответ, затем отступила.
   – Это не навсегда, – ответила она.
   Ровена кивнула, хотя тон Пруденс показался ей фальшивым.
   – Я что-нибудь придумаю, обещаю. – И тут же невидимая петля затянулась туже. – Просто… сейчас я не знаю, что делать, – прошептала она и обхватила себя руками.
   Пруденс отошла, кивнула, и до Ровены донесся ее глубокий вздох. Когда девушка повернулась обратно, на ее лице играла неуверенная улыбка.
   – Ну и бедлам. Мне придется серьезно потолковать с твоей горничной. Теперь хорошую прислугу не сыщешь днем с огнем. – Она вынула из сундука стопку одежды и принялась развешивать в шкафу.
   Ровена улыбнулась в ответ, хотя комок в горле стал больше.
   – У меня нет горничной, у меня есть сестра.
   Пальцы Пруденс путались в лентах, которые она пыталась завязать, но теперь ее улыбка показалась более искренней.
   – Тогда почему бы твоей сестре не убрать кое-что лишнее, пока ты одеваешься к ужину?
   Пруденс кинула ей простую белую хлопковую сорочку, Ровена развязала пояс, и капот соскользнул на пол. Она надела сорочку через голову и ловко поймала брошенные шелковые чулки.
   – Я познакомилась с вашей кузиной, – продолжала Пруденс, не отрываясь от дела.
   – И как она тебе?
   Ровена натянула чулки и встала, чтобы Пруденс смогла надеть на нее легкий корсет. Все три девушки давно отказались от тяжелых утягивающих корсетов и предпочитали простые модели для верховой езды, благо те куда меньше стесняли движения. В итоге портным пришлось перешить большинство платьев, чтобы талия сидела как надо, но сестры Бакстон давно сообща решили, что возможность свободно дышать того стоит. Корсет с длинной прямой планшеткой насчитывал совсем немного косточек; Пруденс застегнула передние пуговицы, оправила бока и приступила к шнуровке на спине:
   – Она мало что говорила, но ее заинтересовала фотография матери.
   Ровена задержала дыхание, покуда Пруденс затягивала шнуровку.
   – И что она сказала? – Ровена пристегивала чулки.
   – Просто спросила, не моя ли это мать. – Пруденс пошарила в сундучке для обуви и достала пару черных французских туфель на каблуке. – Но вот что странно. Мне показалось, что она уже знала, кто это.
   Пока Ровена надевала туфли, Пруденс разложила крýгом на полу нижнюю юбку. Ровена ступила в центр, и Пруденс потянула материю вверх. Девушки годами помогали друг другу одеваться и знали, что делать.
   – Почему странно? Разве твоя мама не служила здесь до замужества? Возможно, Элейн о ней слышала.
   Ровена подняла руки, и Пруденс натянула на нее платье, затем проделала то же с кружевной верхней юбкой.
   – Это и странно. С чего бы ей слушать про обычную горничную, которая служила здесь до ее рождения?
   – Я не подумала. Ты права, – нахмурилась Ровена. – Я просто забыла, что мы не дома. Там мы прекрасно знали всех. А здесь, по-моему, не знают в лицо и половины своих людей.
   – Вот и я о том же. – Пруденс наклонила голову и критически оглядела сестру. – Уложить тебе волосы?
   Ровена помотала головой и присела за туалетный столик.
   – Зачешу их назад и стяну в низкий узел. – Она глянула в зеркало и замялась. – Так непривычно: ты помогаешь мне одеваться, а я тебе – нет.
   – По-твоему, они не оценят мое вечернее платье? – криво улыбнулась Пруденс.
   Она закружилась по комнате, и Ровена ответила вялым смешком. Даже от мимолетной улыбки лицо Пруденс озарилось внутренним светом, и Ровена в который раз подивилась ее непониманию собственной красоты.
   – По-моему, ты прекрасна в любом наряде.
   Улыбка поблекла, а затем пропала.
   – Но дело же не в нем? Даже если я буду в роскошном наряде от Пуаре[7], они все равно не пустят меня за свой стол.
   Ровена вертела в руках щетку для волос, чтобы не встречаться глазами с Пруденс.
   – Прости, Пру. – Вот все, что она сумела сказать.
   Она никогда не рассматривала свою семью под таким углом. Только сейчас она поняла, насколько отец оградил их от принятых в Саммерсете обычаев, ныне вдруг представших во всей красе. Однако он никогда не скрывал от дочерей прочую правду жизни – к чему утаивать глубину высокомерия и предвзятости, царивших в подобных Саммерсету местах? Потому что ему нравилось здесь, сообразила Ровена. Отец видел изъяны и понимал, что дочери не примут таких порядков, но все же хотел, чтобы они ценили красоту, достоинство и элегантность его обожаемого дома. Ровена поморщилась, вновь вспомнив о нетерпимости, которую выказала по отношению к Пруденс даже легкомысленная Элейн.
   – Я очень сожалею, Пру, – повторила она.
   – Я знаю. – В наступившей тишине, казалось, звенели невысказанные слова. – Пойду помогу одеться Виктории.
   Ровена кивнула и повернулась к зеркалу. Скрутила волосы в пучок и беспорядочно воткнула гребни из слоновой кости и перламутра. Если ее прическу не одобрят, пусть отправляются к чертовой матери. Она оказалась здесь не по своей воле. Она не выбирала ни кончины отца, ни семьи, в которой полно несносных снобов.
   – Тогда почему я чувствую себя виноватой? – спросила Ровена у зеркала.
   Она извлекла из шкатулки изящное жемчужное ожерелье, передумала и выбрала простой золотой медальон, подарок отца. Не находя себя покоя, Ровена решила спуститься в гостиную, хотя до обеда еще оставалось время.
   Из комнаты Виктории донесся смех Пруденс. Сестра с присущей ей пылкостью занималась очередной веселой чепухой: читала стихи, заменяя слова. Виктория могла расшевелить кого угодно. Ровена уже собралась войти, но остановилась. Ее не покидало чувство, что девушки, пусть это и несправедливо, во всем винили ее, и она решила не омрачать их веселье. Видит Бог, они нуждались в этом.
   Элейн уже расположилась в гостиной, когда явилась Ровена.
   – Надо же, твоя матушка трудилась не покладая рук. Я здесь всего ничего, а вижу вторую комнату, которую полностью переделали с прошлого раза.
   Всю мебель покрывали кремовые чехлы с набивным рисунком из ярко-алых роз. Ковер, напротив, был темно-красным. Стены оклеили золотистыми обоями. Но главным украшением комнаты была огромная хрустальная люстра, которая свисала с потолка с лепниной настолько искусной, что она казалась вырезанной из камня.
   – А чем ей еще заниматься? – хохотнула Элейн и подошла к сервировочному столику. – Хочешь попробовать американский коктейль, пока родителей нет?
   – Что-что ты пьешь? – удивленно спросила Ровена.
   – Пробовала джин-слинг? – (Ровена покачала головой.) – Колин научил меня делать этот коктейль, когда приезжал из Оксфорда. Вкусно и голову дурит, но очень приятно.
   – А почему бы и нет?
   Ровена подумала, что малость одуреть будет в самый раз. Она наблюдала, как Элейн умело смешивает содержимое нескольких граненых графинов – явно не в первый раз.
   – Как поживает Колин?
   Элейн усмехнулась, и Ровена в очередной раз поразилась, насколько ее кузина изменилась за год. Алебастровая кожа, черный шелк, французские каблуки – лишние дюймы превращали пышные формы в воздушные.
   – Тебе родительскую версию или правду?
   – Я всегда предпочитаю правду. – Ровена забрала у Элейн стакан.
   – Он ненавидит университет почти так же сильно, как и поместье. О, не пойми меня неправильно, Колин любит Саммерсет, но не хочет похоронить себя в заботах о ценах на шерсть, пшеницу и ренте. Он был бы счастлив не вылезать из гаража, но кто и когда слышал о графе Моторов?
   Ровена осторожно отпила из бокала и поежилась, когда содержимое обожгло горло.
   – И что он собирается делать?
   – А что ему остается? – пожала плечами Элейн. – Что остается нам всем? Только то, разумеется, чего от нас ждут.
   В груди Ровены растеклось тепло, напряжение в плечах и шее отпустило. Она с удовольствием глотнула еще.
   – Значит, он не станет механиком, лучше быть графом?
   – Кто не станет механиком? – Виктория неслышно подошла сзади.
   – Король Георг, – быстро ответила Элейн и бросила на Ровену предупреждающий взгляд.
   Виктория плюхнулась на кушетку.
   – Значит, маетесь дурью. Ну и пожалуйста, секретничайте дальше. У меня и свои тайны имеются.
   – Например?
   Ровена допила коктейль и передала бокал кузине. Элейн тоже сделала последний глоток и спрятала бокалы за мраморным изваянием Артемиды.
   – Скоро узнаешь, – отмахнулась Виктория.
   – Девочки! Мои милые племянницы! Как вы справляетесь с трагической потерей вашего дорогого отца?
   Ровену передернуло при звуке холодного, светского голоса тети.
   – Не буду, конечно, говорить за Викторию, но сама чувствую себя хорошо, насколько это возможно.
   – Тетя, я совершенно убита. – Виктория поднялась с кушетки и сцепила руки перед собой. – Совсем как в поэме Элизабет Баррет Браунинг:

Скорбь безнадежная бесстрастна.
Пусть обезумевший от боли
И от отчаянья кричит
Упреки Богу…[8]

   – Как я тебя понимаю, бедняжка, – прервала ее тетя Шарлотта.
   Виктория поняла намек и подошла поцеловать ее в щеку, не дочитав до конца.
   Ровена глубоко вздохнула и последовала за ней.
   Тетя Шарлотта прославилась как самая красивая дебютантка своего сезона, а то и всех восьмидесятых. Почтенные дамы до сих пор вспоминали ее красоту и особую грацию в столь юные годы, которые выделяли графиню даже в изысканном окружении принца Уэльского. Тетя завершила поразительно успешный светский сезон блестящим замужеством и вскоре уже сама давала роскошные балы, куда стекались сливки английского общества. Долгие годы свет славил ее красоту и ум, и даже сейчас только пристальный наблюдатель мог заметить легкое увядание милых черт, как у хорошо сохранившегося прошлогоднего яблока. Зато хваленое остроумие испарилось давным-давно.
   Дама стоически вытерпела поцелуй Виктории и повернулась к Ровене:
   – Я глубоко соболезную твоей потере, дорогая. Бедный Конрад вне себя от горя. Твой отец был замечательным человеком.
   Ровена знала, что отец с тетей соблюдали негласную договоренность и всячески избегали друг друга. Но поменяйся они ролями, отец произносил бы сейчас такие же вежливые, пустые слова.
   – Благодарю вас, тетя Шарлотта. Как вы себя чувствуете? Очень жаль, что вы не смогли присутствовать на поминках.
   Девушка подалась к тете, чтобы поцеловать ее в щеку, и осознала ошибку, когда тетя принюхалась. Должно быть, от нее разило джином.
   Голубые глаза графини наскоро оценили ее с головы до ног, но Ровена знала, что та промолчит. До поры до времени.
   – Мне уже гораздо лучше. Спасибо, что спросила. Завтра в домашней церкви состоится небольшая заупокойная служба по вашему отцу. О, Конрад, вот и ты. Не пора ли за стол?
   Это означало, что обмен любезностями окончен, и Ровена отошла в сторону. Граф подал руку жене, и процессия направилась в столовую.
   Столовых в Саммерсете было две: большая парадная предназначалась для приема гостей и званых вечеров, а вторая, поменьше, – для обеда в семейном кругу. Ровене всегда нравилась малая столовая с низкими потолочными балками и встроенными шкафчиками для фарфора, как будто специально созданная для того, чтобы счастливые семьи преломляли хлеб насущный.
   Разумеется, Бакстоны не «преломляли хлеб», они обедали. Даже в домашней обстановке, в своем кругу, на стол подавалось не менее семи перемен.
   За длинным полированным темным столом свободно могла разместиться дюжина человек. Тетя Шарлотта сидела в одном конце, дядя Конрад – в другом. Девушки устроились посередине. Ровена задумалась, так ли рассаживалось семейство без гостей, оставаясь втроем, и решила, что скорее всего – да. Сейчас Элейн сидела рядом с ней, а Виктория – напротив.
   Ровена с тревогой посматривала на сестру. После дневного приступа та выглядела бледной, и только глаза выдавали возбуждение: взгляд то и дело перебегал с дяди Конрада на тетю Шарлотту. Ровена нахмурилась. Что она затеяла?
   Вскоре все выяснилось. Подали отварного лосося, и Виктория заявила:
   – Я не могу не сказать, что мне очень не понравилось, как вы обходитесь с гостями.
   Элейн уронила вилку на тарелку. По столу разлетелись капельки белого соуса. У Ровены перехватило дыхание при виде дяди Конрада, застывшего в шоке, и тети Шарлотты, которая не моргнула и глазом.
   На миг за столом воцарилась тишина, затем тетя ласково улыбнулась:
   – И чем же тебя не устроило наше гостеприимство? Тебе не подготовили комнату? Если хочешь, я поговорю с экономкой.
   – Нет-нет. Комната прекрасна, тетя, как и всегда. – Виктория, высказавшись, не спешила продолжать и с напускным равнодушием намазала маслом булочку. Откусив немного, запила водой и только потом повернулась к тетушке Шарлотте, явно расценив, что толку от той будет больше, чем от дяди Конрада. – Как вы знаете, с нами приехала подруга. Я ожидала, что ее примут как гостью, но вместо этого обнаружила, что ее поселили в каморке наверху.
   – Ты привезла гостью? – Тетя Шарлотта покачала головой, сверкнув бриллиантовыми серьгами-капельками. – Я ничего не слышала о гостье. Только о тебе, Ровене и вашей камеристке.
   В голосе леди Саммерсет сквозило участие, и Виктория на миг растерялась, однако она не зря славилась упрямством.
   – Пруденс. Пруденс и есть моя подруга. Я хочу, чтобы ее переселили, будьте так добры, в другую комнату. А если это невозможно, она может спать со мной. Дома мы часто спали вместе, ничего страшного.
   Сидевшая рядом Элейн охнула, а у Ровены бешено заколотилось сердце. Она взглянула на тетю Шарлотту, чтобы оценить реакцию, но та сохраняла непроницаемый вид.
   – Ох, милочка. Я понимаю твое смущение, но эта девушка твоя камеристка, а не подруга. Со слугами можно – и должно – вести себя по-дружески, но если видеть в них равных, они отобьются от рук. Даже моя Гортензия, в которой я души не чаю, сорвется на вольности, если я допущу излишнюю фамильярность.
   Виктория сидела ошеломленная.
   – Но времена меняются, тетя, – попыталась она опять, но ее перебили:
   – И вовсе не к лучшему. У всех есть обязанности: у нас свои, у прислуги свои. Моей, например, является обеспечить бедным осиротевшим племянницам хорошее воспитание и найти им достойных мужей, хотя порой я недоумеваю, за что Господь наградил меня тремя девицами на выданье.
   Ровена больше не могла сдерживаться:
   – Поймите же, тетя Шарлотта, мы с Викторией очень признательны и вам, и дяде Конраду, но наше воспитание уже завершилось.
   – Я не обрету покоя, пока не передам вас на попечение подходящих мужей. Только тогда я смогу сказать, что выполнила свой долг. Разве не так, Конрад?
   – Полностью согласен, – кивнул дядя.
   Виктория потрясенно переводила взгляд с одного на другого. Ровена послала ей яростный взгляд, но та проигнорировала его.
   – Простите, но я не понимаю, какое отношение это имеет к тому, чтобы Пруденс осталась со мной.
   – В том-то и дело, дорогая, – натянуто улыбнулась тетя Шарлотта. – Ты молода и естественным образом склоняешься к идеализму. Как старшие, мы с дядей обязаны защитить вас от тех, кто может воспользоваться вашей врожденной добротой. Давайте не будем больше об этом говорить.
   Виктория раздраженно швырнула салфетку:
   – Защитить меня от Пруденс? О чем вы говорите?
   – Довольно! – загремел дядя.
   Все замерли, в той или иной мере потрясенные. Даже дворецкий Кэрнс, двадцать лет прослуживший в особняке, чуть не споткнулся, подавая жаркое из зайца. Ровена никогда не слышала, чтобы дядя повышал голос. Ему и не требовалось – он и так получал что хотел.
   Она потупилась, но краем глаза наблюдала за ним. Его грудь вздымалась, а на щеках выступили красные пятна, однако выглядел он не разгневанным… скорее расстроенным.
   С другой стороны стола умоляюще смотрела Виктория. Напрасно, добра не будет. Ровена опустила глаза и промолчала.
   И за это она себя ненавидела.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 [6] 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация