А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Охранительная концепция права в России" (страница 32)

   2. Нравственный долг – внутреннюю обязанность, самоограничение, идею которого позднее развил Н.Н. Алексеев в учении о правообязанности. И.А. Бердяев очень точно указал на сильную сторону славянофильского взгляда на соотношение нравственности и права: «В славянофильском сознании решительно преобладает нравственный момент над юридическим, идея обязанности – над идеей права. В этом нельзя не видеть здоровых начал… В них жил идеал органической христианской общественности, идеал, противоположный всякому механизму, всякому формализму»[338].
   3. Справедливость как воздаяние должного, каждому по его заслугам. Глубока и интересна мысль Ивана Киреевского: «Справедливость, правда реже любви, потому что она труднее, стоит более пожертвований и менее усладительна»[339].
   4. Милосердие – сердечная милость, прощение грехов и пороков, милость к падшим и их духовная поддержка. Алексей Хомяков так писал о милосердии как средоточии общинной жизни: «Взаимное вспоможение имеет уже характер не милостыни (которая истекает из чувства христианского и, следовательно, не может быть предписана законом), не подаяния невольного, которое кладет скудный кусок нищему в рот для того только, чтоб он не вздумал взять себе пищу насильно, но обязанности общественной, истекающей из самого отношения товарищей друг к другу и обусловленной взаимною и общею пользою. Русская поговорка говорит: „Кормится сирота – растет миру работник“. Это слово важное; в нем разрешается задача, над которою трудятся бесполезно лучшие головы Запада. Нищета же безысходная при общине делится на два случая: на нищету происходящую от разврата, и на нищету от сиротства и несчастия (вдова или старик совершенно безродные). В первом случае община очищает себя исключением виновного, как неисправного и негодного товарища; а второй случай, встречающийся весьма редко, достаточно покрывается чувством братского сострадания и никогда не может служить источником общественного зла»[340].
   Славянофилы несовместимость русской культуры с идеалами права и закона видели в духовно-нравственных и исторических различиях России и Запада. Путь западного просвещения, предполагающий развитие юридических начал общества, славянофилами отрицался как чуждый истории и духовности России. Идеи западников об отсталости России в правовом отношении, юридическом варварстве славянофилы не принимали[341]. Иван Сергеевич Аксаков писал: «Многое можно было бы сказать здесь о “чувстве легальности", в недостатке которого упрекают наш Русский народ, об отношении науки права в Русской народной жизни… Мы хотели только, с одной стороны, заявить здесь наше несогласие с провозглашенной теорией, безразлично требующей духовного поклонения всякой сигнатуре закона без внимания к его содержанию и духовно рабствующей пред внешним условным, принудительным началом; а с другой – указать на это мертвенное отношение так называемой науки к пробуждающимся требованиям современной не только Русской, но даже и Европейской жизни, этот ответ ее, холодный и гордый, на ее тревожные запросы. Разумеется эта печальная доктрина выросла не нашей почве, она заемная; но тем не менее достойны сожаления те, которые приняли ее в душу и принесли ей в жертву свое трудолюбие и таланты… Остается надеяться, что те из наших „жрецов науки“, которые уже умиротворились и успокоились в своем жреческом звании, высвободят наконец сами науку на вольный Божий свет, пустят свежий, вольный воздух в свой душный и тесный храм, растворят настежь окна и двери, раздвинут, если нужно, и самые стены храма и поймут, что только освободясь от всякого духовного и умственного рабства пред последним словом науки вообще и западной науки в особенности, только признав за Русской народностью право на самостоятельную духовную и умственную деятельность, только проповедью духовной свободы, живого знания и любвеобильной мысли будут они в состоянии направить к плодотворной работе молодые Русские силы»[342].
   В словах И.С. Аксакова можно найти призыв к современной юриспруденции вскрывать и сохранять традиционные ценности российской культуры, тем более в современную эпоху, когда потребительская цивилизация и глобализация угрожают существованию не только национальных государств, культур, но и выживанию самого человека. Именно в смысле перспектив человеческого существования на планете актуальны размышления славянофилов о противопоставлении западной и русской культур. Одной из составных частей сохранения человека в рамках русской духовности выступает идея нравственного совершенствования по Христовым Заповедям, а не преклонения перед искусственной юридической свободой.
   Изучение славянофилами западной истории и культуры натолкнули их на мысль о том, что западная цивилизация закономерно во главу угла поставила право как средство совершенствования общественной жизни. Историческое и духовное ядро запада связано с началами индивидуализма и материальной пользы. Причины раздробленности западной цивилизации на отдельные атомы-индивиды коренятся в условиях формирования европейского мира. А.С. Хомяков и И.В. Киреевский связывают историю западного мира с римским культурным наследием и духом германских народов.
   Римское просвещение, воспринятое европейскими народами, несло за собой вслед за рассудочностью культ римского права – формальных, принудительных правил поведения. Причем в идеал возводились не высшие духовные добродетели справедливости и правды, а внешние, условные правила общежития.
   А.С. Хомяков так раскрывает существо римской юридической традиции: «Если мы захотим господствующую особенность римского образования выразить одною общею формулою, то не ошибемся, кажется, если скажем, что отличительный склад римского ума заключался именно в том, что в нем наружная рассудочность брала перевес над внутреннею сущностью вещей. Этот склад ума должен был выразиться в характере и внутреннем смысле религии… Римлянин поклонялся идее правды, не той внутренней правды, которая бьет живым ключом в душе, освящая и возвышая ее, а правды внешней, которая довольствуется освящением и охранением условных и случайных отношений между людьми… Идею внешней правды символизировал римлянин в своих богах, но он ее осуществлял на земле. Внешняя правды в человеке отдельном не осуществляется: она стремилась осуществиться в обществе и выразилась в Вечном Риме. Было время, когда римлянин еще не понимал всей внешности закона, которому поклонялся, той правды, которая была его божеством: он считал ее правдою безусловною. Его образумила история на холмах филиппийских, и он сказал: “Добродетель, ты пустое слово", точно также как эллинский скептицизм немного позднее спросил: “Что такое истина?" у явившейся Истины. С тех пор римлянин сознал всю внешность правды, к которой стремился, и ревностно старался осуществить ее в своем праве, Риме – сосуде и создании этого права. Осуществленная внешняя правда стала выше ее отвлеченного символа – пантеона Богов, и единственною религией римлянина… Формальность и рационализм, преобладающие начала римского образования, выразились, как уже сказано, в юридическом стремлении всей римской жизни и в возведении политического общества до высшего, божественного значения»[343].
   Преклонение перед внешней правдой германские народы усвоили после завоевания Рима и возрождения римского права в университетах в X–XII вв. Римское право средневековыми юристами воспринималось как писаный разум – высшее достижение человеческого ума, которое одно только способно обеспечить комфортную и благополучную жизнь европейцев.
   Дух германских народов славянофилы видели в агрессивности, стихии войны германцев, которые покорили Римскую империю. Завоевание германцами народов, населяющих Европу, раскололо европейское общество на беспрестанно враждующих завоевателей и завоеванных. В отсутствие единства в таком обществе нравственные императивы бессильны, поскольку духовные начала борющихся сословий различаются и не могут быть едиными. Скрепить такое общество могут внешние, условные юридические нормы, единые для всех. Гарантией от столкновения и хаоса становится внешняя правда, удерживающая стороны от кровопролития и сохраняющая хрупкое, искусственное равновесие.
   Верно И.В. Киреевский замечает: «Непримиримая борьба двух спорящих племен, угнетавшего и угнетенного, произвела на все развитие их истории постоянную ненависть сословий, неподвижно друг против друга стоящих, с своими враждебными правами, с исключительными преимуществами одного, с глубоким недовольством и бесконечными жалобами другого, с упорною завистию возникшего между ними среднего, с общими и вечно болезненным колебанием их относительно перевеса, из которого рождались наружные, формальные и насильственные условия примирения, которыми все стороны оставались недовольными и которые могли получить некоторое утверждение в сознании общественном только из начала, вне государства находящегося… Каждая благородная личность стремилась сделаться сама верховным законом своих отношений к другим. Мысль об обшей государственности или народности не могла проникнуть в их независимое сердце, со всех сторон защищенное железом и гордостию. Только ими же изобретенные и добровольно установленные правила внешних формальных отношений могли подчинить себе их самоуправный произвол… Каждый благородный рыцарь внутри своего замка был отдельное государство. Поэтому и отношения между благородными лицами могли иметь только внешний, формальный характер. Такой же внешний, формальный характер должны были носить и отношения к другим сословиям. Поэтому и развитие права гражданского в западных странах получило тот же смысл внешней, спорно-буквальной формальности, какой лежал в самой основе общественных отношений. Римское право, еще продолжавшее жить и действовать в некоторых отдельных городах Европы, еще более укрепило это направление внешней формальности в европейской юриспруденции. Ибо римское право имеет тот же внешний формальный характер, за наружною буквою забывающий внутреннюю справедливость»[344].
   Разобщенность европейского общества с неизбежностью приводит к господству закона – внешнего, искусственного средства сдерживания социальных сил. Не случайно, что в западной философии права была обоснована концепция общественного договора как компромисса социальных сил для достижения порядка и мира при помощи создания государственности и закона. Можно сказать, что в основе западного права лежит сделка, договор об установлении взаимных прав и обязанностей людей в обществе. По поводу общественного договора Иван Киреевский пишет: «Все силы, все интересы, все права общественные существуют там отдельно, каждый сам по себе, и соединяются не по нормальному закону, а – или в случайном порядке, или в искусственном соглашении… Поэтому общественный договор не есть изобретение энциклопедистов, но действительный идеал, к которому стремились без сознания, а теперь стремятся с сознанием все западные общества под влиянием рационального элемента, перевесившего элемент христианский»[345].
   Таким образом, культ разума в античной философии, господство внешней правды, закон, завоевание как фактор образования европейских государств привели к следующим характерным чертам европейской правовой культуры:
   – перевес права над справедливостью, буквы закона над духом, нравственностью;
   – социальный раскол в Европе требовал внешних гарантий – искусственных юридических правил, исходящих от государства, для обеспечения общественного равновесия и противостояния социальной борьбе;
   – искусственность, формализм, самодовлеющее значение права, которое не нуждается в духовном оправдании нравственными ценностями;
   – договорный, согласительный характер образования права;
   – доминирование закона как источника права рационального характера для обеспечения искусственного, задуманного порядка отношений;
   – но, наверное, главное то, что европейское право духовно выхолощено и полагает своим достоинством свободу личности от каких-либо абсолютов, в том числе свободу совести – или точнее свободу от Бога. Обмирщение культуры привело к признанию священного значения за юридическими установлениями, которые выполняют охранительную функцию в находящемся в постоянной борьбе обществе, тем самым удерживая его от катастрофы.
   Русская цивилизация лежала в стороне от западной истории и не восприняла ни античной рассудочности, ни искажения христианства, ни римского права, а становление русской государственности не связано с завоеванием. Для истории России было характерно духовное единство, общественная монолитность, которые не нуждались в формальном законе и общественном договоре.
   И.В. Киреевский очень точно заметил: «Не искаженная завоеванием, Русская земля в своем внутреннем устройстве не стеснялась теми насильственными формами, какие должны возникать из борьбы двух ненавистных друг другу племен, принужденных в постоянной вражде устраивать свою совместную жизнь… Она не знала, следственно, и необходимого порождения этой борьбы: искусственной формальности общественных отношений и болезненного процесса общественного развития, совершающегося насильственными изменениями законов и бурными переломами постановлений… Воображая себе русское общество древних времен, не видишь ни замков, ни окружающей их подлой черни, ни благородных рыцарей, ни борющегося с ними короля. Видишь бесчисленное множество маленьких общин, по всему лицу земли Русской расселенных, и имеющих, каждая на известных правах, своего распорядителя, и составляющих, каждая, свое согласие, или свой маленький мир, – эти маленькие миры, согласия, сливаются в другие, большие, которые в свою очередь составляют согласия областные и, наконец, племенные, из которых уже слагается одно общее огромное согласие всей Русской земли, имеющее над собою великого князя всея Руси, на котором утверждается вся кровля общественного здания, опираются все связи его верховного устройства. Вследствие таких естественных, простых и единодушных отношений и законы, выражающие эти отношения, не могли иметь характер искусственной формальности, но, выходя из двух источников: из бытового предания и из внутреннего убеждения, они должны были в своем духе, в своем составе и в своих применениях носить характер более внутренней, чем внешней правды, предпочитая очевидность существенной справедливости – буквальному смыслу формы; святость предания – логическому выводу; нравственность требования – внешней пользе»[346].
   Славянофилы главными особенностями русской правовой культуры считали:
   – преобладание нравственности над правом, духа, справедливости над буквой закона, а если говорить словами Киреевского, «внутренняя справедливость брала в древнерусском праве перевес над внешнею формальностью»;
   – естественность, органичность нравственных и юридических отношений, воплощенных в обычаях и верующей совести человека;
   – первенство обычая как формы права, соединяющего традиции народа с совестливой оценкой жизненных отношений;
   – духовно-нравственное оправдание внешней правды, ее освящение абсолютами безусловного, божественного происхождения.
   Н.В. Устрялов в начале XX в. признавал ценность славянофильского воззрения на право следующим образом: «Если принять во внимание, что внутренним основанием этих неудачных крайностей была идея обязательной религиозной насыщенности всякой здоровой культуры, всякого крепкого общества – то соответственно должно углубиться и наша оценка этой стороны славянофильского миросозерцания. В царстве ценностей праву принадлежит подчиненное место – вот, в сущности, на чем настаивали славянофилы. «Человек – это его вера», – утверждал Киреевский, – и отсюда логически вытекало, что вне скреп веры всякие социальные связи окажутся чрезвычайно хрупкими, всякая национальность и тем более государственность – беспочвенной, всякое право – шатким и пустопорожним»[347].
   Для славянофилов будущее за духовным совершенством и внутренней правдой, когда жизнь общества естественно и гармонично выражает христианские идеалы, а не загнивает по формальным канонам искусственных и принудительных юридических принципов, сдерживающих нравственно падших людей от совершения зла. По их мнению, общественная гармония не может держаться на самообмане, недоверии и безразличных к нравственности правилах поведения. Если нет доверия в обществе к добродетели людей, то такое общество на краю гибели и цепляется за формальное право как за соломинку, чтобы только не скатиться в хаос и ад.
   Славянофильской концепции внутренней правды либерально настроенные правоведы могут противопоставить доктрину естественного права, которая официально признана Конституцией РФ 1993 года. Иногда теорию естественного права называют нравственным подходом к праву. Нравственные, духовные начала были характерны для концепции естественного права в его античной и христианской трактовках, когда естественное право связывали с вечными законами мироздания или божественными законами. Человек должен был в своих поступках и позитивном праве воплощать естественноправовые начала – брак между мужчиной и женщиной, рождение детей, забота о стариках и т. п. Современная же теория естественного права, как убедительно показали работы философов и правоведов, является утилитарной и сводит естественное право к правам личности – праву собственности, свободе, телесной неприкосновенности и, что еще печальнее, свободе от Бога – свободе совести.
   Верно РВ. Насыров вскрывает духовное опустошение новоевропейской концепции естественного права: «Традиционное восприятие естественного прав предполагало решение задачи максимум – воплощение в человеке и социальном мире онтологических, сакральных основ бытия. Все мировые религии и развернутые философско-этические системы являются лишь вариантами постановки, но не реализации этой задачи максимум. Поэтому в «соперничестве» с такими возвышенными трактовками естественного права у либеральной концепции есть несомненное преимущество – поставив задачу минимум и отказавшись от «мирового контекста» решения фундаментальных вопросов социального бытия мировоззрение эпохи модерна реализовалось на практике. В рамках секуляризованной, обмирщенной культуры и возникает либеральная трактовка естественного права»[348].
   За славянофильской идеей внутренней правды стоит Бог и совершенствование человека в его любви к другим людям. За доктриной естественного права не стоят духовно-нравственные абсолюты. Сам человек объявляется творцом своей судьбы и мерилом прогресса. Славянофильское учение обращено к духовному миру человека, тогда как школа естественного права касается совершенствования внешних условий жизни человека. У славянофилов превыше всего стоит нравственное чувство справедливости, а у либералов – понятие о пользе и законе, охраняющем материальный комфорт личности. Славянофилы в человеке видели существо, которое связано невидимыми нитями со всеми людьми, а потому самоотверженное, сопереживающее и милосердное. Сторонники же концепции естественного права в человеке видели его животную суть, конкурирующую и борющуюся с другими членами общества по законам социального дарвинизма за обладание материальными благами. Слабым и немощным в таком мире не место.
   Но либералы воскликнут: «А как же свобода?». Естественное право дарует каждому свободу, а славянофильское учение об обществе будто бы закрепощает личность в коллективе. Анализ европейской культуры, которая реализовала концепцию естественного права, показывает, что свобода человека сведена к погоне за успехом и фактически задавлена культурой потребительства, идеологией, тотальным контролем полицейского государства за обществом. Люди, зараженные идеей материального процветания, стали рабами, заложниками вещей и потеряли свою сакральную свободу.
   Славянофилы не раз подчеркивали, что человек должен быть внутренне, духовно свободен и какое-либо насилие над его духом недопустимо. При этом свобода для них состояла в служении обществу, долге перед людьми, когда в своей любви к людям человек приближается к Богу, чувствуя свое единение с другими и вечность души. И.В. Киреевский по поводу соотношения личности и общества писал: «Резкая особенность русского характера в этом отношении заключалась в том, что никакая личность в общежительных сношениях своих никогда не искала выставить свою самородную личность как какое-то достоинство, но все честолюбие частных лиц ограничивалось стремлением быть правильным выражением основного духа общества… Западный человек искал развитием внешних средств облегчить тяжесть внутренних недостатков. Русский человек стремился внутренним возвышением над внешними потребностями избегнуть тяжести внешних нужд. Если бы наука о политической экономии существовала тогда, то, без всякого сомнения, она не была бы понята русскому. Он не мог бы согласить с цельностию своего мировоззрения на жизнь – особой науки о богатстве. Он не мог бы понять, как можно с намерением раздражать чувствительность людей к внешним потребностям только для того, чтобы умножить их усилия к вещественной производительности. Он знал, что развитие богатства есть одно из второстепенных условий жизни общественной и должно потому находиться не только в тесной связи с другими внешними условиями, но и в совершенной им подчиненности»[349].
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 [32] 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50

Навигация по сайту


Читательские рекомендации

Информация