А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Изгнанная армия. Полвека военной эмиграции. 1920–1970 гг." (страница 24)

   Антиэмигрантская кампания началась почти сразу же при вступлении на престол сына Александра – Петра II (так как он был несовершеннолетним, то при нём был создан регентский совет во главе с принцем Павлом, двоюродным братом убитого короля).
   Пытаясь противопоставить бездоказательным выпадам здравый смысл и восстановить историческую справедливость, заключавшуюся в том, что благодаря русской армии и православным людям Сербия не раз была спасена от разгрома, эмиграция участвовала в общественной полемике. Безрезультатно или с малым успехом, ибо нарастающее влияние коммунистов и сепаратистов на общественное мнение, умело замешанное на национализме, не оставляло русской эмиграции шансов на «самооправдание».
   Участие в чужом многоэтническом споре лишь ослабило позиции русских, самих являющихся этническим меньшинством. Поддерживая линию единства народов, населяющих Югославию, порой они выступали за права национальностей отстаивать собственную самобытность, имея в виду и собственное право на «русскую жизнь». Представители эмигрантских организаций, наряду с патриотами из Югославского национального движения «Збор» выступали против разделения страны на этнические анклавы, с так называемых «охранительных позиций», сформулированных еще в царствие Александра, заповедавшего «хранить Югославию».
   Позиция русских, сколь бы аргументированной или дружественной ко всем народам страны она ни была, неизменно наталкивалась на непонимание и враждебность как коммунистов, так и национальных движений хорватов, словенцев, боснийцев и проч.
   Масло в огонь подлило еще одно событие, произошедшее в июне 1940 года. Признание югославским правительством СССР как субъекта международного права дезавуировало заверения в 1938 году русской эмиграции премьер-министром Миланом Стоядиновичем в том, что позиция правительства будет оставаться неизменной, и диалог с советской властью не будет инициирован.
   Это подорвало фундаментальным образом авторитет правительства в глазах «белых» русских и сделало их заложниками ситуации, при которой они могли подвергнуться насилию со стороны левых радикалов и коммунистических экстремистских групп. Лишь после того, как Германия, провозгласившая «крестовый поход против коммунизма», в 1941 году вторглась в пределы страны, жизнь русской эмиграции изменилась к лучшему. Прекратились нападения на безоружных русских офицеров, священников, женщин и детей. Коммунисты бежали, а либеральных деятелей эмиграции, часть которых до войны была тесно связана с масонскими кругами, немцы арестовали, начав расследование их антигосударственной деятельности.
   В Белграде перед войной состоял уполномоченным, ведавшим интересами русской эмиграции и нуждами кадетских корпусов, бывший посланник российского императорского МИДа некто В. Н. Штрандтман. По сведениям немцев, еще в 1920-е годы он входил в некую ассоциацию российских послов и посланников[145], являвшихся членами масонских лож. На протяжении двадцати лет ассоциацией принимались решения по распоряжению зарубежными средствами российских загранучреждений; они же повлияли на то, что останки алапаевских мучеников и свидетельства, собранные следователем по особо важным делам Соколовым, исчезли, не попав для расследования в руки компетентных исследователей.
   По окончании сбора германскими следователями данных, уличающих Штрандтмана в незаконном распоряжении государственными деньгами в пользу тайной организации, он был посажен под арест, однако, к своему счастью, нашел в лице первоиерарха зарубежной православной церкви митрополита Анастасия (Грибановского) своего активного защитника. Последний обратился к германским властям с просьбой об освобождении масона ввиду того, что он имел неоспоримые заслуги перед русскими военно-учебными заведениями в Югославии.
   Заступничество православного архиерея спасло Штрандтмана от отправки в концентрационный лагерь, и Василий Николаевич вскоре был отпущен на свободу, но еще долго оставался под впечатлением ареста, сознавая, что был на шаг от гибели.
   После начала германо-советской войны в 1941 году в Югославии произошел подъем в среде военной эмиграции. Для формирования военизированной организации эмигрантов-антикоммунистов немцами был назначен генерал-майор Михаил Фёдорович Скородумов. Он был офицером Российской императорской армии и отличился большой личной храбростью на полях Великой и Гражданской войн. Замысел генерала, ради которого он согласился встать во главе нового формирования, заключался в том, чтобы сплотить державно мыслящую эмиграцию для совместной с немцами борьбы с коммунизмом. Генерал не считал возможным участие немцев в определении будущего политического устройства России в послевоенном мире и рассматривал эмигрантскую силу равноправным партнером с войсками рейха.
   Монархические и державные воззрения русских не укладывались в предложенную немецкими вождями концепцию «нового порядка», как ориентированную на атеистические ценности в совокупности с мистикой язычества, столь культивировавшейся в Германии. Разрешить Скородумову стать полноправным вождем значило бы противопоставить его будущую деятельность по восстановлению православно-монархической модели развития России реальным планам Германии, в которые не входило содействие воссозданию Великой России, что не допускал дух национального эгоизма, издревле присущий европейским этносам.
   Немцы попытались вбить клин между Скородумовым и православными иерархами в изгнании, пользуясь их стремлением к существованию вне политических организаций. Так как Скородумов мало задумывался о роли православного духовенства в опубликованной программе, в силу неосведомленности в церковных вопросах он поставил их богослужебную и миссионерскую деятельность в прямую зависимость от военного руководства. У Синода РПЦЗ возникли предсказуемые возражения, начало которым положил его курьезный приказ Синоду о вертикали управления, модель которой не предусматривала самостоятельности проповедников и миссионеров, как, впрочем, и всех остальных лиц духовного звания без разрешения на то самого генерала. Кроме прочего в нем было сказано, когда служить молебны и литургию, и давались самые неожиданные указания пастырям, которые, конечно, никак не могли принять распоряжения военного в части дел сугубо духовных.
   Трения между духовенством и Скородумовым каждый в русской эмигрантской среде комментировал по-своему, но главной цели немцы добились: в русской среде снова не было единства. А некоторые русские молодые эмигранты написали доносы в Белградское отделение гестапо о том, что все синодальные клирики из РПЦЗ – не кто иные, как масоны, вроде Штрандтмана, и что с ними не нужно считаться, а генерал Скородумов просто обязан был навести порядок.
   Митрополиту Анастасию (Грибановскому) пришлось снова послать своих представителей в гестапо, где ими было заявлено, что РПЦЗ никаким распоряжениям, которые издаются людьми, не имеющими отношения к Церкви, подчиняться не будет.
   Генерал Скородумов был смещен в сентябре 1941 года, а на его место назначен генерал-майор Владимир Владимирович Крейтер[146], с которым у Синода не было никаких недоразумений: он лучше своего предшественника понимал задачи православной церкви в жизни эмиграции и в вопросе окормления чинов Русского охранного корпуса.
   В первые месяцы германо-советской войны Синод РПЦЗ столкнулся со спецификой немецкой политики в отношении славян и русских в частности. В результате нескольких бесед с оккупационными властями стало очевидным, что немцы не хотят, чтобы Синод РПЦЗ себя как-то проявлял в Югославии. В особенности немцы стремились оберегать от его влияния православных в оккупированных странах. Это ясно обнаружилось в первый же день начала войны, выпавший на праздник Всех Святых в Земле Российской просиявших. В православные храмы в Югославии и в Синодальную канцелярию приехали представители гестапо, произвели обыски, некоторых прихожан и сотрудников Синодальной канцелярии арестовали. Одновременно чины германской тайной политической полиции явились и к владыке Анастасию (Грибановскому), в покоях которого ими был также произведен обыск. Из Синода был послан представитель с жалобой к командующему оккупационными войсками в Югославии генералу Вильгельму Листу. Тот приказал немедленно прекратить преследования клириков и прихожан РПЦЗ, назначил прием митрополиту и извинялся на нем за все, что произошло. Но, несмотря на принесенные извинения, было видно, что РПЦЗ рассматривалась германской оккупационной администрацией как не вполне лояльная религиозная организация. После войны среди документов, изъятых из германских архивов союзниками, нашлись бумаги, свидетельствующие именно о такой оценке. Как результат, гестапо добивалось раскола как в самой РПЦЗ, так и в связях русского зарубежья с так называемыми «подсоветскими» русскими, попавшими в плен или вывезенными на работы в Германию и пребывающими в других европейских странах.
   Это хорошо объясняет трудности, возникшие у Синода РПЦЗ в ходе переписки с архиепископом, а затем и митрополитом Серафимом в Германии. Не желая развития его связей с Синодом в Югославии, ему не позволяли общаться даже по делам церковного управления с епископатом на Балканах, и особенно на оккупированных территориях СССР.
   Для усугубления славянского раскола германцы приложили руку к созданию и финансированию так называемой Хорватской церкви. Хорваты в Югославии особенно злостно притесняли православных русских и уничтожали православных сербов. В результате спровоцированной хорватами резни в один из дней по реке Саве спускались трупы замученных сербов в таком количестве, что судоходство по реке остановилось. Лишь увидев, до чего дошло противостояние двух христианских конфессий, немцы решили, что нужно навести порядок и защитить православных от развития дальнейших эксцессов.
   В качестве решения была принята идея об образовании Хорватской православной церкви. Но поскольку ни одного сербского епископа в Хорватии не было, немцы обратились к проживавшему на покое в монастыре Хопово архиепископу Гермогену (Максимову), обещая ему всемерную поддержку и вместе с этим угрожая, что если не согласится, то православным в Хорватии станет еще хуже. Таким образом, германская администрация добилась от архиепископа согласия благословить автокефальную Хорватскую православную церковь.
   Когда митрополит Анастасий (Грибановский) узнал об образовании новой автокефалии, он немедленно выразил протест, а архиепископ Гермоген (Максимов) был запрещен в служении, но объявлять об этом Синоду РПЦЗ немцы не позволили, равно как и опубликовать это сообщение. Единственное, что добился Синод РПЦЗ от оккупационной администрации, чтобы они не препятствовали объявить об этом устно в православных церквах в Югославии. Письменно и устно Синод уведомил лишь возглавлявшего Сербскую православную церковь митрополита Иосифа.
   Вместе с тем последовательная антикоммунистическая позиция германского правительства в самой Германии, выработанная со времени прихода к власти Гитлера, весьма импонировала русским людям в изгнании, несмотря на то, что в конце 1920-х – начале 1930-х годов Советский Союз шел на политическое сближение с Германией. Пик развития взаимоотношений двух стран пришелся на вторую половину 1930-х годов и совпал с наивысшей точкой взаимодействия русской эмиграции с гитлеровским режимом. В ходе внутриевропейской, по сути, войны 1939–1941 годов. Германия стремилась подавить политическую активность своего давнего противника и конкурента Франции, стремясь низвести до минимального уровня её военную и экономическую составляющие.
   Ряд современных историков утверждает, что советская сторона предложила германским партнерам с пользой задействовать пребывавших в значительном количестве во Франции представителей русской военной эмиграции. Идея заключалась в том, чтобы, формируя мнение русских определенным образом, заронить искры неприязненного отношения к французам и самой Франции, и в некий день «Х» попытаться использовать русских эмигрантов в качестве своеобразного троянского коня, облегчив задачу захвата страны. Не исключено, что результатом переговоров двух новых европейских союзников явилась навязанная РОВС во Франции с участием германских спецслужб новая политика сотрудничества с германскими правительственным и военными институтами. Для большей надежности управление РОВС было «усилено» лицами с прогерманской политической ориентацией, хотя таковых к концу 1930-х годов было не очень много. После гибели генерала Кутепова во главе Союза стал Миллер, немец по национальности, но русский по своему духу, продолжатель идей погибших вождей Белого дела, государственник по образу своего мышления. Такой человек по главе РОВС снова становился препятствием на пути германской внешней разведки, и, вероятно, по взаимному соглашению сторон именно это может объяснить его ликвидацию органами НКВД в 1939 году. Задача эта была выполнена в виде услуги новому партнеру – Германии, хотя и не оказалась легкой: Миллер отнюдь не был новичком на ниве внешней разведки. Еще во время Великой войны 1914–1918 годов Евгений Карлович служил представителем Ставки при итальянской Главной квартире. Его устранением НКВД расчистил дорогу для прихода в руководство РОВС менее ярких, зато управляемых извне фигур. Известно, что Миллер искал себе преемника, будучи уверенным, что его со временем попробуют устранить от ведения дел. «Идеальный офицер Генерального штаба, Миллер был совершенно лишен честолюбия. Волевой, тактичный, доступный для подчиненных, скупой на слова, исключительно трудоспособный и энергичный, он жил для России и ее армии»[147], – утверждает современный исследователь.
   Миллер попытался предупреждать усилия НКВД по внедрению своих агентов в Союз, и даже успел приступить к созданию контрразведывательного аппарата. По замыслу председателя РОВС, это учреждение должно было стать составной частью Союза, для чего в октябре 1930 года он вызвал в Париж генерал-майора Константина Ивановича Глобачёва, служившего в начале века начальником Петроградского окружного отделения Корпуса жандармов. Он был лично известен Миллеру, как выпускник Николаевской академии Генерального штаба, и всей своей предыдущей биографией был основательно подготовлен для успешной контрразведывательной деятельности в эмиграции. Глобачёв представлялся Миллеру приемлемой фигурой еще и потому, что в свое время служил на ниве политического сыска в Царстве Польском: своеобразными «воротами в Европу» Российской империи. Оттуда Глобачёв распространил незримые нити агентурной сети по всей Европе, включая Францию, и зорко следил за перемещениями и замыслами российских революционеров, скитавшихся по Европе в поисках субсидий на террор и ниспровержение власти в России.
   Основной задачей, поставленной Миллером перед Глобачёвым в Европе начала 1930-х годов, стала отладка системы выявления советских нелегалов в среде русской эмиграции, и военных эмигрантов в частности. На стол председателя РОВС ложились доклады с достоверной информацией не только о деятельности представителей советской политической разведки в Европе, но и веяниях внутри самого РОВСа. Так, например, от одного из агентов Глобачёва в Чехословакии Миллеру стало известно, что внутри самого Союза возник некий тайный политический совет под руководством генерала от кавалерии П. Н. Шатилова. Это пугало и раздражало ряд генералов, входивших в РОВС, и после гибели Миллера стараниями генерал-лейтенанта Ф. Ф. Абрамова, близкого к Шатилову, Глобачёва стали оттеснять от дела, а работу созданной им агентуры постепенно свернули под предлогом «нехватки средств» и сокращения расходов. Глобачев оставил службу и выехал в США, где стал работать… коммерческим художником в рекламном бизнесе.
   Разумеется, по сравнению с финансами, получаемыми от государства ОГПУ – НКВД для проведения зарубежной работы, возможности контрразведки РОВС были сопоставимы далеко не в пользу последней. Финансовые сложности стали преследовать РОВС еще с начала 1930-х голов, а попытки пустить деньги в рост, предпринятые Миллером, привели к утрате 7 миллионов франков из казны Союза, вложенных генералом на свой страх и риск в одну из тогдашних финансовых пирамид. Основатель пирамиды швед Ивар Крегер покончил жизнь самоубийством, чем обрек многие тысячи своих вкладчиков на полный финансовый крах. РОВС не стал исключением.
   Для разработки новых внешнеполитических операций НКВД получал достаточно средств, и, надо признать, оправдывал инвестиции, разработав одну из наиболее одиозных операций по внедрению сына генерала Абрамова в структуру 3-го отдела РОВС. Звали молодого человека, неожиданно появившегося во Франции через Германию, где, по его словам, он бежал с советского торгового судна, стоявшего под разгрузкой в гамбургском порту, Николаем Федоровичем Абрамовым. Предыстория неожиданного его появления такова: при уходе из России в ноябре 1920 года семья генерала была оставлена им, и 10-летний Николай Абрамов остался у большевиков. По какому-то странному стечению обстоятельств, волны репрессий обошли семью Абрамовых. «Маленький Николай жил в семье тетки и воспитывался в советской среде. Учился в советской школе, состоял в комсомоле, прошел разностороннюю подготовку в Осавиахиме. Был умелым шофером-механиком, хорошим фотографом, бойко стучал на пишущей машинке, любил спорт и вообще отличался недюжинными способностями. Советская школа привила ему атеистические взгляды на жизнь, преклонение перед сильной советской властью, ненависть к фашизму, презрение к демократии и белогвардейцам», – сообщал один из исследователей «дела Абрамова в зарубежье»[148].
   На Западе Николай Абрамов объявился при странных обстоятельствах. Матрос советского торгового судна «Герцен», приписанного к ленинградскому порту, неожиданно легко в 1931 году сбежал с советского парохода, причалившего в Гамбурге. Не торопясь, добрался до германской столицы, отыскал штаб-квартиру РОВС, обратился за помощью к дежурному офицеру. После первых перекрестных допросов молодого человека, выяснивших его личность, о нем было доложено начальнику II отдела РОВС генералу фон Лампе. Алексей Александрович фон Лампе, в прошлом военный агент и один из ближайших сподвижников барона Врангеля в эмиграции, внешне сочувственно выслушал историю побега молодого Абрамова. При содействии генерала, организовавшего получение Абрамовым болгарской визы, тот был отправлен к отцу, проживавшему на тот момент в Софии. Рассматривая эту историю с точки зрения дня сегодняшнего, некоторые историки убеждены, что личные взаимоотношения Николая Абрамова с отцом едва ли подвигли советского матроса на столь отчаянный поступок, ибо с детства были «довольно прохладными». Несмотря на это, советский беглец прожил три года у отца, получая от него даже «карманные деньги» до той поры, пока не объявил, что нашёл постоянную работу, съехав из отцовской квартиры.
   Главной задачей Николая Абрамова было скорейшее внедрение в ряды РОВС любой ценой, что не ускользнуло от внимания со стороны контрразведки Союза. И хотя его повышенная любознательность и чрезмерное любопытство были столь очевидными, внедрение в РОВС и военно-научные курсы генерала Н. Н. Головина оказалось несложным. Как перед сыном старейшего[149] белого генерала, перед Николаем были открыты двери многих русских организаций, а руководством РОВС были назначены лица, ответственные за политическую подготовку молодого человека. На беседах с офицерами РОВС Николай Абрамов превосходно сымитировал не только разочарование в идеях комсомола, но, «справедливости ради», «искренне осуждал некоторые отрицательные стороны эмиграции…»[150] Затем, как бы поддавшись на неоспоримые доводы со стороны своих кураторов, с показной неохотой он согласился работать в секретной структуре Союза – «внутренней линии». Сначала он был привлечен к «работе по контрразведке» офицером 3-го отдела капитаном Клавдием Александровичем Фоссом[151]. Параллельно с этим Николай вступил в «Национальный союз нового поколения» (НСНП) и еще ряд радикальных организаций, продемонстрировав настойчивое стремление продвинуться в них к руководящим постам. «Его попытки изменить тактику НСПП натолкнулись на решительный отпор. Подозревая в нем советского агента и невзирая на его родство с видным белым генералом, Михаил Александрович Георгиевский, настоял на его исключении из Союза. Генерал Абрамов и чины РОВСа были возмущены решением НСПП, и отношения между двумя организациями, уже омраченные… стали еще более неприязненными»[152]. В связи с досадным исключением все свое основное внимание молодой Абрамов сосредоточил теперь на РОВС. Для начала Николай Абрамов, войдя в доверие к руководству 3-го отдела, добился направления на обучение диверсионной работе, показал превосходное владение различными видами стрелкового оружия и вскоре был допущен к руководству по обучению стрельбе в одной из секретных организаций[153].
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 [24] 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация