А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Изгнанная армия. Полвека военной эмиграции. 1920–1970 гг." (страница 14)

   21 ноября 1921 года в Сремских Карловцах состоялся первый Заграничный русский церковный собор, призванный объединить, урегулировать и оживить церковную деятельность. Собравшиеся на нём иерархи признали над собой архипастырскую власть патриарха Московского Тихона. Почетным председателем Собора был избран патриарх Сербский Димитрий. Почетными гостями Собора стали председатель югославской Скупщины Никола Пашич и Главнокомандующий Русской армией барон Врангель, а его непосредственными участниками – известные общественные, военные и политические деятели. Среди них: профессор В. И. Вернадский, князь Г. Н. Трубецкой, генерал-лейтенант Я. Д. Юзефович, профессора богослов А. В. Карташев, филолог-славист А. Л. Погодин, философ и социолог П. И. Новгородцев. Архиепископом Анастасием (Грибановским) было предложено установление молений за всех погибших за Веру, Царя и Отчество, начиная с царя-мученика Николая II и замученных большевиками в ходе Гражданской войны святителей. В своей речи владыка Анастасий разъяснил принципиальную позицию Зарубежного епископата по отношению к установившемуся большевистскому режиму в России: «Некоторые склонны идти на перемирие с большевиками или по мягкосердию, или из-за карьеры, но мы должны решительно сказать: нон поссимус (не можем). Никто из нас не имеет права переступить порог советский для союза, ибо это уже не союз, а вражда против Бога. Мы должны противодействовать этому соблазну»[89].
   Заграничный церковный собор выступил с обращением к международному сообществу, прося о выступлении в защиту Церкви и русского народа. В обращении Собора содержались обличения «перед лицом всего мира» преступности кровавого коммунизма и его вождей. В нем, в частности, говорилось об узурпаторском захвате власти и бессовестном и бесчестном разрушении всех государственных, общественных и семейных устоев России, разбазаривании всех ее достояний и богатства, поднятии жестокого гонения на Церковь… и глумлении беспощадно над величайшими Ее Святынями, залившем потоками русской крови все города, села и станицы…»[90]
   Выступления архиереев и сформулированная их общая позиция вызвали резкую реакцию в советском правительстве, внимательно прислушивавшемся к происходящему за тысячи километров на Церковном соборе. Особенную досаду большевистских полпредов вызывал фон, на котором мировая общественность ознакомилась с призывами зарубежья. Именно в тот период в Европе начались переговоры большевиков по установлению дипломатических и торговых отношений с рядом стран. Для того чтобы каким-то образом сгладить отрицательные эмоции за столом переговоров, у Святейшего Патриарха Тихона, ставшего заложником советской власти, было потребовано осудить обращения зарубежного Собора.
   5 мая 1922 года, вследствие сильнейшего давления, им был вынужденно подписан указ о закрытии Высшего церковного управления за границей, лишавший этот орган и его обращения легитимности. Указ патриарха с дипломатическими курьерами был переправлен за границу, с наказом представителям на местах довести его всеми возможными способами до сведения европейских правительств.
   Жизнь патриарха Тихона в Москве являлась фактическим заключением под домашний арест, делая его заложником власти. Исследователь отмечал: «6/19 мая 1922 года патриарх Тихон был увезен из Троицкого подворья чекистами в Донской монастырь и помещен под арестом в небольшом двухэтажном домике… Ему было запрещено посещать монастырские храмы, принимать посетителей, выходить из комнат. Лишь раз в сутки, в 12 дня, “заключенного Белавина” выпускали на прогулку, на площадку в крепостной стене, откуда он благословлял пришедших и приехавших к нему со всей России богомольцев. И днем и ночью Святейший <патриарх> находился под охраной чекистов и красноармейцев. Охранники сетовали: “Всем был бы хорош старик, только вот молится долго по ночам – не задремлешь с ним”»[91].
   Отношение к патриарху со стороны рядовых красноармейцев было нейтральным и беззлобным. Работники ОГПУ по долгу службы и чтобы подавить невольное чувство уважения, которое вызывал этот арестованный и отрезанный от своей паствы и остального мира человек, пытались бодрить себя развязанным тоном в отношении святителя, заглушая в себе остатки совести: «– Алеша (Рыбкин, заместитель начальника оперативного отдела ГПУ. – Примеч. авт.), как его называть? Гражданин патриарх? Товарищ Тихон? Ваше Преосвященство? Алеша пожал плечами: – Черт его знает… – В этот момент вошел Старец. Алеша слегка хлопнул его по плечу. – Как жизнь… сеньор? Патриарх улыбнулся, поздоровался и стал излагать какую-то очередную просьбу…»[92]
   Томительное пребывание в узилище делалось для патриарха всё более тягостным день ото дня. Вынужденный созерцать разрешение церковной жизни и аресты иерархов без надежды, что его личное вмешательство сможет изменить их судьбы, патриарх вместе с тем наблюдал безрадостную картину общего упадка духовности в народе, вольное или невольное обнищание русской духовной культуры. Этому сопутствовали усилия литераторов и былых властителей дум, соревновавшихся друг с другом в кощунственных литературных экспериментах: «Чай мы пили из самовара, вскипавшего на Николае-угоднике, – похвалялся поэт Мариенгоф. – Не было у нас угля, не было лучины – пришлось нащипать старую икону, что смирнехонько висела в углу комнаты»[93].
   За границу о происходящем доходили лишь слухи и редкие устные свидетельства бежавших, не дающие полной картины положения патриарха и обстоятельств, побудивших его к упразднению Высшего церковного управления в зарубежье.
   Следуя каноническому завету, что «послушание паче поста», Архиерейский Заграничный Собор 13 сентября 1922 года постановил о его упразднении с тем, чтобы вместо него был образован Священный Архиерейский Синод православной церкви за границей. Каноничность провозглашенного церковного органа не вызывала возражений ни у епископата в России (митрополита Петра и позже у митрополита Сергия. – Примеч. авт.), ни у Святейшего Патриарха.
   Патриарх Тихон, отказавшийся от «лестного» предложения ОГПУ носить титул «Патриарха всего Союза Советских Социалистических Республик», скончался при весьма странных обстоятельствах, возможно, будучи отравленным быстродействующим ядом, который был введен ему под видом обезболивающей инъекции. Вот что писал об этих обстоятельствах современный жизнеописатель патриарха: «25 марта/7 апреля, в день Благовещения… патриарх Тихон прослушал всю праздничную службу, прочитанную его келейником, посетовал навестившим его духовным детям о своем недомогании из-за вырванного накануне зуба… и согласился для улучшения самочувствия на укол морфия. К вечеру Святейший стал волноваться, глядя на свои ногти – они почернели, вздохнул: “Скоро наступит ночь, темная и длинная”. Все спрашивал, который час. Последний раз спросил в 23:45… Ночь наступила. Длинная и темная для всей Русской Церкви»[94].
   Два года спустя, в связи с обнародованной Декларацией митрополита Сергия и всеми последовавшими за ней дальнейшими событиями – протестами и прекращением общения ряда известных иерархов и их епархий и прельщениями в их отношении митрополита Сергия, Собором Русских Архиереев было постановлено прекратить административные сношения с московской церковной властью. Решение это было принято ввиду невозможности нормальных связей из-за порабощения церкви на территории России безбожной светской властью, лишившей ее свободы в собственных волеизъявлениях и ограничившей свободу канонического управления церковными делами.
   В самой России, сразу после обнародования декларации перешедшего на сторону безбожной власти митрополита, ревнители истинной церкви ушли «в катакомбы», канонически отделив себя от официально признанной большевиками власти местоблюстителя Сергия. Заграничная часть Русской церкви продолжала считать себя неотъемлемой частью Великой Русской церкви, вынужденно отделяясь от нее, но не считая себя автокефальной, и прекратив притом все взаимоотношения с той частью духовенства в России и зарубежье, которая выбрала для себя путь «сосуществования» с советской властью. Зарубежная часть православной церкви надеялась на то что, осененная путеводной Курской Коренной иконой Божьей Матери и вся пребывающая под её омофором паства выйдет из трудного духовного тупика, в который вогнал её церковный раскол конца 1920-х годов. Историю обретения чудотворного образа и духовной святыни русской эмиграции поведал архиепископ Брюссельский и Западноевропейский Серафим (Лукьянов). Архипастырь вспоминал: «Вскоре после взятия Курска по приказанию генерала Кутепова начато было официальное расследование большевистских зверств и злодеяний. Прежде всего, подвергли осмотру бывшее здание Дворянского собрания, где помещалась страшная Чека. И в чекистской помойке, куда посторонним, конечно, решительно не было никакого доступа, были найдены… два чехла, расшитые золотом… которые были на Чудотворной иконе и ее списке в день похищения».
   В конце октября 1919 года Вооруженные силы Юга России отступили из Курска, увозя Чудотворную икону от безбожников. 12 иноков монастыря Знамения Пресвятой Богородицы перенесли ее в Белгород, потом повезли вместе с отступающей армией на юг, попеременно останавливаясь в Таганроге, Екатеринодаре, Новороссийске. Почетный председатель Высшего церковного управления на Юге России митрополит Антоний (Храповицкий) благословил вывезти Курскую Коренную за пределы России.
   1 марта 1920 года епископ Феофан Курский на пароходе «Святой Николай» привез икону в древнюю столицу Сербии город Ниш. Четыре месяца затем икона пробыла в сербском местечке Земун, а в сентябре 1920 года генерал П. Н. Врангель попросил доставить Чудотворный образ в белый Крым его Русской армии, сражающейся с большевиками на последних пядях свободной земли Отечества. Там Курская Коренная икона Богоматери светила воинам до 29 октября 1920 года, когда ровно через год после оставления иконой родного Курска образ окончательно покинул Россию с врангелевской эвакуацией.
   Как уже было упомянуто нами, духовенство, разделявшее судьбу армии на Балканах, первоначально оказалось в благоприятной среде. «Король-рыцарь» Александр и королева Мария благоволили участвовать в заботах русских клириков и всячески стремились поддержать открытие новых приходов на территории Сербии, оказывая в этих начинаниях посильную помощь.
   Православные пастыри за рубежом, где это было уместно, сосредоточили усилия на законоучении в программах русских учебных заведений, не забывая, разумеется, все те обязанности, которые накладывал на них суточный богослужебный цикл.
   Как и в прежней России, в югославских землях военно-учебные заведения, преобладавшие с начала 1920-х годов в Балканских странах, включали в свою обязательную программу Закон Божий. На территории одной лишь Болгарии было размещено восемь военных училищ, выпустивших с 1921 по 1923 год около двух тысяч юнкеров. Сравнительно невысокая плата и доступные учебные программы, позволявшие учащимся получить не только военное, но и законченное среднее образование, поддерживали постоянный приток молодых людей, желающих поступить на учебу. Сложнее обстояло дело с финансированием обучения в этих заведениях, и практически невозможно было использовать на практике полученные знания по специальности. Через год-другой после открытия военных училищ в Болгарии и Сербии Врангель подписал указ о последнем производстве в офицеры во всех военных училищах 1 сентября 1923 года.
   Чуть дольше в Болгарии просуществовала основанная еще в Галлиполи гимназия. Ее посещало 150 гимназистов, главным образом дети военной эмиграции и сироты, потерявшие родителей в ходе войны и вынужденного пребывания армии за границей. Для детей-сирот, проживавших в Варне, на средства командования содержался интернат на 60 человек.
   На сербской территории существовало несколько кадетских корпусов – Крымский, продержавшийся до 1929 года, Донской, работавший до 1932 года, и 1-й Русский кадетский корпус, последний выпуск кадетов которого пришелся на 1945 год. Производство в офицеры для юнкеров военных училищ, не гарантировало трудоустройства, и многие из выпускников еще подолгу оставались в Болгарии, кормясь непостоянными заработками, на самых тяжелых работах. Многих удерживало и наличие собственных казарм, где после изнурительного трудового дня недавние «батраки» вновь чувствовали себя офицерами. Сочетание этих двух образов, мало сопоставимых в нормальной жизни друг с другом, было нестерпимо для большинства из них, и постепенно некоторые офицеры стали задумываться о выходе из этого тупика и устройстве жизни на более прочных основаниях. Конечно, возможность устройства жизни на лучших условиях и надежда на получение высшего образования заставляла многих молодых обер-офицеров ехать в Чехословакию – единственную европейскую страну, кроме Бельгии, где людям с «нансеновскими» паспортами возможно было поступить в старинный Карлов университет и получать стипендию.
   С начала 1923 года отъезд молодых офицеров – вчерашних юнкеров – из Болгарии приобрел постоянный характер. Пики и спады волн отъезжающих офицеров и солдат, казаков и чиновников военного и гражданских ведомств, связавших свои судьбы с армией, были обусловлены в основном финансовыми возможностями того или иного человека купить себе билет на поезд и оплатить консульский сбор за визу. В письмах уехавших, адресованных тем, кто еще оставался на болгарской и сербской земле, расписывались преимущества студенческой жизни в Центральной Европе, и тех, кто колебался, звали следовать примеру преуспевших. А в конце 1925 года началась оживленная переписка уехавших с теми, кто продолжал работать в Болгарии, заставив часть молодежи покинуть страну и отправиться испытывать судьбу в других странах – Чехословакии и Бельгии.
   Подобное происходило и с чинами командного состава, когда устройством собственных судеб всерьез озаботились седые полковники и генералы, каждый на свой вкус и возможности.
   Можно сказать, что более других по части приятных путешествий «повезло» генералу Скоблину. Вкусив прелестей западноевропейской жизни и точимый жалобами жены на скуку, в мае 1924 года Николай Владимирович подал рапорт по команде о необходимости отъезда из Болгарии «на лечение» за границу. С разрешения командира корпуса, генерала Витковского, Скоблин расстался с корниловцами на неопределенный срок. Вместе с повеселевшей женой выехал во Францию, где ее ожидал шумный успех после совместного выступления с известным в эмиграции квартетом Кедровых в парижском зале Гаво. Снова началась богемная жизнь этой пары, замелькали в их жизни имена знаменитостей, престижные сцены и утонченные рестораны. Жизнь четы снова потекла чередой веселых, ярких дней… На сопровождавшего супругу генерала невольно ложился легкий отблеск ее славы. Встречи с литературной и музыкальной элитой зарубежной России, и даже с лицами Императорского дома, и не снились прапорщику Скоблину в его прежней жизни, которая могла многократно оборваться на полях Великой и Гражданской войн. И вот в Париже, блиставшем даже после экономического спада, он оказался рядом с теми, о ком и не мечтал. «Когда в артистическую <комнату> вошла великая княгиня Ксения Александровна, сестра императора Николая II, Плевицкая, соблюдая придворный этикет, умело и тактично представила ей своего нового мужа»[95].
   После парижских гастролей путь Скоблиных лежал в Америку, где в Нью-Йорке Плевицкая согласилась петь на благотворительном концерте, устроенном в помощь советским беспризорникам. В Америке многие эмигранты удивились, прочитав анонс в сочувствующей большевикам газете «Русский голос», приглашавший всех сочувствующих беспризорникам Советской России посетить концерт «рабоче-крестьянской певицы». В ответ на изумленные реплики представителей русской эмиграции Надежда Плевицкая сообщила во всеуслышание, что она артистка и поет для всех, оставаясь при этом вне политики. Отчасти это было правдой, но главным мотивом мнимого безразличия к политическим вопросам были, конечно же, те гонорары, которые певица получала за свои выступления. Впрочем, и для многих непредвзято относящихся к Плевицкой современников показалось странным, что жена белого генерала, состоящего на действительной службе в 1-м армейском корпусе, испытывающего в эмиграции неимоверные тяготы в Болгарии, выступает в Америке перед «красной аудиторией».
   Вернувшись осенью 1925 года в Париж из Америки, Надежда Васильевна Плевицкая была приглашена в Собрание галлиполийцев на вечер, проходивший под покровительством великой княгини Анастасии Николаевны, супруги великого князя Николая Николаевича, где певица блистала в созвездии других знаменитостей – балерины Ольги Преображенской, актеров Ивана Мозжухина и струнного квартета Кедровых. А в конце года генерал и его жена снова понеслись за океан, как будто бы Скоблина и не ждали насущные полковые дела и оставленные без командира корниловцы.
   Прошло еще полтора года, пока 9 февраля 1927 года барон Врангель, разгневанный слухами о выступлениях Плевицкой перед большевистской аудиторией и поведением Скоблина, разъезжавшего с супругой по ее гастролям и редко показывающегося на месте службы в Болгарии, издал приказ, освобождающий генерала от командования Корниловским полком.
   Известие об этом порадовало и огорчило Скоблина одновременно. С одной стороны, для живущего на доходы жены генерала потеря не столь хлебного места была не в тягость, однако после беседы с Марком Эйтингоном, которому он поведал историю своего отрешения от командования, Скоблин вдруг стал яростно добиваться восстановления своего status quo в РОВСе. Для достижения цели Скоблин даже посетил Кутепова, прося его о содействии в восстановлении, апеллировав к чувству солидарности бывших командиров корниловцев. Скоблин даже просил Кутепова повлиять на барона Врангеля отменить этот приказ, оправдывая вынужденные переезды с женой отсутствием постоянной работы и необходимостью помогать жене и морально поддерживать её. Это походило на правду. Современник бесстрастно констатировал: «В отличие от остальных генералов РОВС, Скоблин никогда и нигде не работал. Стал он тенью своей властной и смекалистой жены, на девять лет его старше. Муж по положению, был он чем-то вроде ее секретаря. Исполнял все ее капризы и требования, слушался ее как сурового, не терпящего возражений старшего начальника. Иной раз Плевицкая прикидывалась, будто глава в доме не она, а Скоблин. Но знавшие о его подчиненном положении парижские остряки прозвали Скоблина “генералом Плевицким”»[96].
   Сторонним наблюдателям и сослуживцам по Корниловскому полку казалось, что Скоблин тяготился зависимым положением, мечтая о самостоятельном заработке и хотя бы относительной независимости. Высказанные им вслух мечтания неожиданно нашли отклик у Эйтингона, продолжавшего оказывать мелкие услуги Скоблину, не требуя пока взамен от него ровным счетом ничего. Часто в разговорах с ним Эйтингон соглашался, что положение мужчины обязывает к определенной финансовой независимости, и убеждал генерала подождать до времени, пока не подвернется удобный случай для необременительного заработка в Париже.
   А с Балкан продолжался отток русских военных, оставивший к 1927 году лишь одну треть от численности прибывших туда из Галлиполи и Лемноса в 1921 году.
   Штаб русских войск по-прежнему находился в городке Сремски Карловцы, однако под влиянием обстоятельств и по прошествии времени практические задачи, связанные с руководством войсками, подменились в нем организацией экстренной помощи русским военным эмигрантам и их семьям, попавшим в затруднительное положение за границей. В целом же многие офицеры были предоставлены сами себе и в обустройстве дальнейшей жизни им предоставлялось действовать на свое усмотрение. Повезло найти работу нескольким русским морским офицерам, приглашенным для работы в югославское Военно-морское училище, открытое в Дубровнике весной 1923 года. Государство, обязанное своему появлению итогам Великой войны, озаботилось подготовкой офицерских кадров для своего молодого флота. Король Александр пожелал, чтобы всю научно-практическую работу в училище взяли на себя и разработали русские морские офицеры, написавшие ранее военно-морскую доктрину страны.
   Для решения этой задачи правительством Югославии был приглашен профессор Императорской Николаевской морской академии контр-адмирал Александр Дмитриевич Бубнов, взявший на себя труд по преподаванию в училище курсов истории военно-морского искусства, стратегии, тактики, фортификации и международного права. Вместе с ним был приглашен генерал-майор корпуса корабельных инженеров Николай Иванович Егоров для преподавания теории корабля и корабельной архитектуры, замененный впоследствии корабельным инженером полковником М. А. Зозулиным. Для оборудования и заведования навигационным кабинетом югославами был привлечен старший лейтенант императорского флота Петр Николаевич Бунин, ставший в том числе преподавателем мореходной астрономии. Все вышеперечисленные офицеры не только читали лекции по своим специальностям, но и фактически создали основание военно-морской литературы на сербскохорватском языке, составляя пособия, справочники и методическую литературу на языке своих воспитанников.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 [14] 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация