А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "1993" (страница 6)

   – Молодец, – одобрила Рита. – Давай поклянемся на этой могиле: мы будем дружить всю жизнь!
   Странно: на этом они и подружились. В школе сидели за одной партой. На школьных праздниках выступали на пару – так сообразил растроганный их дружбой директор.
   – Как повяжешь галстук – береги его! – задорно восклицала Рита.
   – Он ведь с красным знаменем цвета одного… – горько и хрупко итожила Таня.
   Во втором классе Рита влюбилась в плотного сварливого цыганенка, а Таня в самого драчливого – двоечника с оловянными глазами. Девочки поверяли эти злые любови друг другу и без конца обсуждали: кто что сказал, кто как посмотрел, а кто ему нравится, а как его заставить заревновать… В следующих классах возникли другие увлечения – например, обе втюрились в молодого физрука, но это нисколько их не рассорило, может, потому что их больше объединяла неприязнь к учительнице английского, проворной смуглой тетке, с которой у физрука явно что-то было. Таня училась лучше и писала за Риту сочинения, Рита была храбрее – она защищала Таню. Вместе начали ходить на школьные дискотеки, вместе сматывались от пьяных пацанов.
   Таня пользовалась у пацанов меньшим вниманием, чем Рита, хотя, пожалуй, была красивее. Но Танина сдержанность, даже бесплотность не привлекали. Таня скользила неверным лучом бледного северного солнца – и не волновала грубых одноклассников, жадных до яркого и жаркого. Разбитная, наглая и веселая Рита не знала отбоя от поклонников.
   – Заколебали! Лезут и лезут. Чо я им, повидлом намазанная?
   – Слушай, а почему… а почему ко мне не лезут?
   – Потому что ты доска, два соска. Шевелиться надо!
   Вместе первый раз напились – пивом. В роще. Морщились и глотали. Пиво было баночное, горькое и отвратительно пенистое. От него шла кругом голова.
   – Ри-ит…
   – Аюшки…
   – А ведь все умрут…
   – Забей…
   Тем летом у Риты разбился отец. Хоронили в Могильцах, в пяти километрах от поселка, на кладбище, которое отвоевывало свои пяди у соснового леса. Неудержимо рыдала Ритина мать Галина, тер глаза меньшой брат Федя, изящный мальчик, похожий на мать, Рита стояла с распухшим от слез лицом и будто ослепшая. Покойник лежал в гробу цел и невредим, при этом сам на себя не похожий – величественный и надменный. Вылитый артист. Встанет и запоет – длинно и басом. Таня впервые видела его в костюме. Она не плакала, смотрела на всё отстраненно, словно превратилась в душу покойного и присутствовала здесь невидимо.
   Она с самого детства бесконечно обдумывала смерть, а смерть совсем не вязалась с дядей Жорой, бодрым балагуром. Смерть этого человека настолько ее удивила, что она не могла ее осознать и, попав на кладбище, растерялась. Таня озиралась и всё больше бледнела. Она смотрела на гроб, на цветы, на яму, на сосны и ощущала, что всё это – она, она сама и есть. Она впитывала краски и к концу прощания была бледна как смерть.
   Заколотили гроб, застучала земля, Рита обняла Таню, прижалась лбом к ее лбу. Обычно их общение было таким глумливо-доверительным и легким, что Таня не смогла найти, что сказать, и неожиданно, уже выговаривая слова и понимая, что говорит ужасное, сказала лоб в лоб:
   – А помнишь, мы слепней хоронили?
   – Что? – Ритины размытые глаза мгновенно наполнились ужасом. – Что? – Она отпрянула.
   – Ничего.
   – Нет, что ты сказала?
   – Слепней. Хоронили. Помнишь? – Таня шатнулась и потеряла сознание.
   Они не возвращались к тому случаю никогда, но общались уже более отчужденно. На следующий год Рита познакомилась с Арсланом. У нее началась своя – скрытая – жизнь. С Таней Рита говорила насмешливо и повелительно, и чем чаще она повторяла, что они подруги, тем яснее было Тане: кладбище слепней разорено. Черные комочки неприязни оживают, наливаются силами, выпутываются из песка, заполняют воздух прожорливым жужжанием…

   Вика и Ксюша отправились домой, Рита и Таня – в другую сторону. Брели по улице вразвалочку. Здесь еще сто лет всё будет так же. А может, и больше. Справа – двухэтажные дома, слева – узкая аллейка, лиственницы в два ряда, насыпь, железная дорога, а за ней – густой лес.
   Сияла большая луна.
   – Чо ты с ними водишься? – спросила Рита голосом из давнего детства.
   – Брось. Нормальные они.
   – Говно. – Рита выдохнула табачный дым, неожиданно пушистый и щекочуще-терпкий, причудливо поплывший впереди между темных стволов.
   – Почему говно?
   – Воображалы. Ты сама не видишь? Зажрались. – Рита говорила отрывисто и вполголоса. – Их отец камни драгоценные катает. Ты прикинь, какие это деньги! Украсть бы эту мелкую козу Ксюху и денег с него стрясти… Блин, хоть бы раз камешек какой подарили. А то приходят со своими чипсами и хвастают… Где за границей бывали да куда поедут. Ну и езжали бы насовсем! Крышу хотели золотую! У матери знакомый им крышу крыл. Говорит: нарочно так подгадал, чтоб она потом потемнела. А не фиг заделываться! Чего захотели – крышу золотую…
   – Они же не виноваты, что у них папа богатый!
   – Любишь их? Иди к ним прислугой.
   Они подошли к палатке – железному ящику с прилавком и решеткой на окне. Во лбу ящика горел прожектор. Торговал в палатке Димка-цыган, старший брат того самого одноклассника, в которого когда-то влюбилась пионерка Рита. Оба брата, как говорили, воровали велосипеды.
   – Девчата! – из-за палатки вышел человек, сделал шаг навстречу.
   – Ой, привет, Егор! – с радостным испугом отозвалась Рита.
   Это был Корнев, в трениках и матроске. Хоть и было темновато, Таня сразу отметила огорченное, усталое лицо и настороженный взгляд.
   Он сделал еще шаг.
   – А ты кто? – пригнул бритую голову, всматриваясь.
   Шрам во всю широкую щеку делал его лицо похожим на надкусанный пирожок. “Пирожок с мясом”, – мелькнула мысль. Таня ощутила тревогу и одновременно сладкую слабость. Предложи он сейчас водки, она бы выпила не задумываясь. Ей было неловко от того, что она глаз не могла отвести от его лица.
   – Это Таня, Таня Брянцева. Из шестого дома. – Рита погладила его по наклоненной голове, туда-сюда, туда-сюда.
   – Танька. Помню. Какая ты стала… Тебя и не узнать. Бегала какая-то малявка. А сейчас ты… Ты… как вербочка…
   Таня провалилась в полуявь, застыла. Рита что-то верещала, снова гладила бритую голову, суетливо покупала джин-тоник, пила из горла, облилась…
   Потом всё потонуло в грохоте проходившего товарняка, и Егор положил Тане руки на плечи.
   Он зачем-то развернул ее – спиной к железной дороге, вероятно, проверяя, насколько легко может двигать ее телом.
   – Пусти! Не трогай, тебе говорят! – кричала Рита.
   Тот только покачивался, ухмылялся и сжимал Танины плечи.
   Перед его глазами, за спиной у Тани – она не видела, но слышала – стеной сквозь тьму, застилая лес, шел с железным стоном товарняк. Бесконечный, как в фильме ужасов. И было понятно: лязг железа не закончится никогда.
   – Отвали от нее!
   Егор сжал злее. Крепкие ногти впились Тане в кожу. Товарняк прощально громыхнул. Егор разжал хватку.
   – А ты смешная! – сказал он, по-прежнему смеясь одним ртом.

   Глава 5

   Вернувшись в аварийку, Виктор развалился на диване. Принялся за бутерброды.
   – Чо-то жор напал, – прошамкал он набитым ртом. – Лен, дашь чего еще?
   – Чего еще? Всё сожрали! Хромов вставал, тоже голодный, я ему чаю налила и бутерброд с колбасой твой отдала. Пожевал и дальше завалился.
   Она смотрела на Виктора довольно и сердито. О том, как там было в подземелье, не спрашивала. Захочет, сам расскажет, если есть о чем.
   – Выпей! – предложил Кувалда.
   – Можно маленько…
   Кувалда разлил по полстакана. Принес графин холодной воды. Разбавил спирт. Лицо Виктора перекривилось:
   – Не пошла…
   – Хватит идиотничать! – окрикнула Лена. – Накидаетесь и куда вас девать?
   – По новенькой? – Кувалда высился, из-под потолка разглядывая товарища смеющимися глазами.
   – Хорош, – сказал Виктор. – Сегодня не буду. Хавчик есть?
   – Яйца вареные. Будешь?
   – Буду.
   Кувалда принес пакетик с яйцами, которые Виктор торопливо облупил и проглотил – одно за другим.
   – Как удав, – сказала Лена. Глядя на мужа, она подперла щеку рукой. – Даже соли не попросил.
   – Ну, за вас, за нас! – Кувалда опрокинул. Дернулся кадык. – Покемарю…
   – Иди, иди! – проводила его спину Лена. – И ты, Вить, тоже… Спи давай.
   – Нарушил я сон. Неохота спать. Лучше это… по-разгадываю…
   Он скинул ботинки и вытянул ноги. Лена извлекла из срединного ящика стола стопку газет. Передала их вместе с огрызком карандаша.
   – Гадай, гадай… Только молча, ладно?
   – А ты чего? Что делать будешь? Сидеть и молчать?
   – Представь себе. Тебе-то какое дело!
   Виктор листал газеты, изучая последние страницы, бормотал, причмокивал губами. Несколько раз запускал пятерню в волосы, их сжимая и вороша. Хлопал себя по лбу и быстро вписывал буквы. Один раз так размашисто нажал карандашом, что бумага прорвалась.
   – Извини… Десять тысяч в древнерусском счете, а также отсутствие света. Четыре буквы. – Посмотрел на жену. – Ле-ен!
   Она сидела в глубоком забытьи (мечтала? задумалась? спала с открытыми глазами?) – подбородок сросся с кулаком.
   – Лен! – с испугом повторил он.
   Зазвонил телефон.
   Лена сорвала трубку и сказала чужим голосом:
   – У аппарата.
   Подождала.
   – У аппарата. Да. Я поняла. Какой адрес? Пятая Ямская? Комбинат? Воду перекрыли? Принято. Будут у них до десяти.
   Опустила трубку. Открыла тетрадь, внесла пометку, закрыла.
   – Ты про что спрашивал?
   Глаза их столкнулись, и оба, на миг смутившись, отвели взгляды, как юные влюбленные. Бессонница возвращает растерянность юности.
   – Тьма! – сказал Виктор. – Ответ: тьма! Устала, бедненькая? Ляг, полежи. Я за тебя подежурю.
   – Обойдусь.
   Он уснул лишь на рассвете. Сон накрыл его стремительно. Виктор успел выплюнуть карандаш на пол, кинул туда же газеты – и пропал.
   Ему показалось, что спал он несколько минут. Разбудил его поцелуй в губы. Он подскочил и столкнулся с женой лоб в лоб.
   – Идиот! Идиот! – Она потирала ушиб. – Чуть не прибил! Ты почему такой дерганый?

   В метро было людно, как всегда ранним утром. Виктор разгадывал людей: каждого, как неизвестное слово.
   Вон тот смуглый красноглазый старичок в коричневой шляпе, наверно, часовщик – Виктор даже усмехнулся. А вон тот, в засаленной белой футболке с пестрой картинкой и в наушниках, – это студент. Едет на сессию. Небось, на пересдачу.
   Пахло потом, одеколоном, жарой, тревогой и почему-то яичницей. Брянцевы стояли, сжатые.
   Посреди тоннеля поезд замер. Отовсюду в вагоне послышалась музыка, вылетавшая из наушников и не слышная, пока грохотали колеса. Где-то рядом бил пустой там-там, а исполнитель бесперебойно ойкал. Из дальнего угла пронзительный, как комар, пел Цой про звезду по имени солнце.
   “А если пожар?” – подумал Виктор, посмотрел сквозь стекло в темноту, увидел свое лицо, светлое пятно в рыжем кружеве волос. За лицом протянулись кабели тоннеля, серые и толстые.
   – Ой, мамочка, мускулом пахнет, – раздался звонкий и жалобный детский голос.
   – Тише, Ваня.
   – Мускулом пахнет!
   Кто-то растроганно по-тихому засмеялся, и тотчас кто-то вздохнул измученно.
   – Может, случилось что? – беспокойно сказала Лена.
   – Ельцин лег на рельсы, – сказал Виктор громко, так, чтобы слышали вокруг.
   Поезд дернулся и покатил, разгоняясь и оглашая тоннель гудками. Гудя, выскочил на станцию к чернеющей толпе. Двери с резиновым чмоком разомкнулись.
   На Ярославском вокзале как будто показывали два фильма – убыстренный и замедленный. В одном люди торопливо перемещались в разные стороны, сталкивались, огрызались, спешили дальше. В другом не спешили никуда. Баба с большим и багровым лицом высилась среди суеты, таращилась в пустоту, равнодушная к окрикам и тычкам. По стенам вокзала лепились бомжи: лежали, скрюченные, сидели, головой на грудь, стояли, разминая ноги и бросая трусливые взгляды.
   Когда Виктор шел по вокзалу один, он останавливался возле бомжей, нашаривал в карманах мелочь, виновато подавал, сочувственно расспрашивал. Но сейчас он только повернулся к ним на ходу и замедлил шаг.
   – Ты чего? – удивилась Лена.
   Он ускорил шаг, последний раз покосился и вдруг остановился и выбросил руку:
   – Смотри, смотри! Вон тот! Умер!
   Он показывал на человека, который лежал отдельно от всех в позе эмбриона. Темная одежда вроде робы, колени подтянуты к серой бороде, под головой застывшая и уже подсохшая малиновая лужа, возле откляченного зада расплылась лужа побольше, коричнево-зеленого цвета. Вокруг кружили мухи.
   – Воняет как! Я не могу. Пойдем!
   – Подожди. Эй, ребят, – окликнул Виктор стоявших бомжей. – А он живой?
   Те начали ворочать языками, отвечая разом и непонятно. Виктор подался к ним ближе.
   – А хер его знает… – загундосил один из них, благообразный, из чьих глаз тонкими линиями тянулся желтоватый гной и, как воск, остывал на волосатых щеках. – Давеча Мишка помер… – И уточнил с нажимом: – Мишка Малой. Из Ангарска.
   – Ты рехнулся! Идем! – крикнула Лена, отступая от мужа в сторону электрички. – Оставайся здесь тогда!
   Виктор потерянно махнул рукой и бросился за женой.
   – Ты куда? Чего такое? Я бы скорую вызвал, и всё… – затараторил он ей в самое ухо. – Это же человек все-таки!
   – Да какой он человек, – сказала Лена убежденно.
   Виктор обернулся на вокзал, увидел серебристый, сияющий утренней свежестью купол под серебристой пятиконечной звездой, каждый луч которой сверкал на солнце отточенно, как бритва. И вдруг ниже на перроне среди быстрых фигур, движущихся к электричке, на уровне их колен… Голова… борода… тело…
   – Смотри! – дернул Лену за рукав.
   Она обернулась, тоже поначалу ослепил купол, опустила взгляд и не сдержалась:
   – Ну, еб твою…
   Люди шагали к электричке, обтекая бомжа, как будто опасную собаку. Он полз между ними. Он полз к Виктору, к Брянцевым он полз, конечно, к ним. Он полз на коленях – рывок за рывком. Он хотел им служить. Его позвали, пока он лежал без сил, и он почуял хозяев.
   Кровь коричневой лепешкой запеклась на седой шевелюре и лбу. Он полз очень проворно и всё слышнее мычал.
   – Это он? Тот самый? – спросил Виктор с детским восторгом. – Хорошо, что он жив!
   Лена вскочила в электричку.
   – Эй! Эй! Куда ты? – нервно смеясь, Виктор гнался за женой, та летела по вагонам, хлопая дверями в тамбурах.
   В середине она выдохлась, села и приклеилась к окну. Виктор сел напротив. Легонько похлопал ее по колену:
   – Ой, Лен, он сюда приполз!
   Она на миг встрепенулась, стрельнула глазами.
   – Не смешно, – приклеилась обратно к пыльному окну.
   Машинист сквозь треск провозгласил натужный безалкогольный тост, поезд зашипел, как бутылка газировки, и потек себе от Москвы.
   Виктора теснили на скамье две пухлые судачащие между собой бабуси, а возле Лены вольно расселся рослый парень в короткой майке, открывавшей розовую грудь атлета. У парня были нагло расставлены ноги.
   – Лен! – позвал Виктор снова, подтверждая свое право на жену.
   – Я не пойму, – спросила она вполголоса, наклоняясь к нему, – тебе, что, нравятся уроды? Ты еще домой к нам такого посели. А что? Они ж для тебя жертвы власти, да? Давай! Или лучше знаешь что – ты сам с ними живи. Тебя уже знают на вокзале, правильно я поняла? Во вторник поедешь с работы, домой не надо, с новыми приятелями отдохни.
   Виктор покрутил головой:
   – Раньше их лечили. Раньше всем был труд. А теперь квартиру за бутылку выманят, и иди куда хочешь. Что, не так я говорю? – Он бросил взгляд на атлета, тот спал. – Правильно ты выразилась: жертвы.
   Лена ядовито поглядела на мужа:
   – Смотри, не подхвати туберкулез. Или, может, чуму какую. Дома девчонка растет, а он с бомжами вась-васькается.
   – Елена, у нас разговор слепого с глухим, – Виктор с хрустом зевнул, настал его черед отвернуться в окно.
   Он сонно смотрел сквозь прищур и видел явь как сны: красноватые, оттенка его век, просвечиваемых солнцем, и в то же время зеленые, цвета зелени за окном. Он неожиданно вспомнил бомжа и две его лужи: красную – крови и зеленоватую – дерьма, встряхнул головой, точно сбрасывая брызги, и кулаком стал тереть глаза, старательно и брезгливо. Почему-то в окно уже не смотрелось, смотрел перед собой. Лена сопела, привалившись на голое плечо бесшумно спящего атлета.
   Каждую минуту в вагон заходили торговцы и предлагали порножурналы, церковные календари, фонарики, стельки от потливости ног. Пока один нахваливал товар, следующий ждал и начинал свою арию, едва замолкал предыдущий.
   – Свежий выпуск газеты “Молния”! Покупайте газету пролетарской борьбы!
   Виктор заерзал, приподнялся, вглядываясь. Между рядами приплясывала старушка с маленьким печеным радостным лицом. Подмышкой зажата пачка газет.
   – Правда о жизни простого человека! Свежий выпуск “Молнии”!
   – Спасибо, мать! – Виктор ссыпал ей мелочь в ладонь. – А прошлого номера нет? Где стихи Гунько Бориса…
   – Нет. К музею Ленина приходи! – зашлепала старушка. – Там все номера есть. Лучше в воскресенье. В десять утра линейка. Там все наши: и Виктор Иваныч, и Гунько со стихами, и дьякон Пичушкин…
   – Ага! Видели, знаем, топай! – громыхнула сидевшая возле Виктора бабуся. – Вчера показывали. Это же новый Гитлер, Ампилов ваш!
   – Не говори, Тома. Охота нам всякое барахло читать, – согласилась ее спутница, до этого купившая “Очень страшную газету”.
   – Больше верьте Тель-Авизору, гражданочки! – азартно отозвалась старушка с газетами.
   Немедленно в спор втянулись другие пассажиры. Зашумели голоса. Кто-то материл коммунистку и обещал выкинуть в окно, та отвечала, капризно и плаксиво. Кто-то материл матерящего. В проходе стояли продавцы, которых никто не слушал.
   Лена застонала, вздрогнула и пробудилась. Непонимающе смотрела на мужа.
   – “Сорок третий километр” платформа, – бравой скороговоркой объявил машинист.
   – Выходим! – крикнула Лена.
   – А? – он уставился на нее в невероятном прозрении. – Наша?
   Они выбежали из электрички.

   Родной поселок встречал запахом леса, пением птиц, безлюдьем и железным ящиком палатки в начале улицы.
   Виктор почувствовал сильную усталость. Это всегда с ним бывало после работы – стоило сойти на землю Сорок третьего: глаза сами закрывались, ноги еле шли, и ему почему-то всегда представлялась вата в молоке. Он передвигался, ощущая себя ватой… белой и вялой… ватой, которую намочили в молоке…
   Лена нежно обняла мужа за талию и беззвучно помирилась с ним. Брянцевы добрели до дома, вошли за калитку.
   – Кто это свинячит? – отрешенно спросил Виктор и носком ботинка подвинул окурок с дорожки в траву.
   – Кот из дома – мыши в пляс, – ответила Лена столь же отрешенно и позвонила в дверь.
   Ждали долго. Лена утопила кнопку еще раз, долго держала. Заскреблись, отпирая.
   Таня, бледная и растрепанная, тени в подглазьях, стояла на пороге и щурилась поверх родителей в утренний сад, влажный и яркий. Она была босая, до ляжек спускалась длинная безразмерная оранжевая майка.
   – Чего не открывала? Встать не можешь? – при виде дочери Лена оживилась.
   – Сковороду сожгла? – Виктор замер в прихожей, как бы бдительно прислушиваясь. – Чо-то горелым тянет…
   – Да не горелым, Вить. Это ж табачина! – Лена оживилась еще больше.
   – Табачина? – переспросил он, мрачнея. – Курила? В доме?
   – Рита заходила, сигаретку в окно… Я не могла ей запретить… Я всё проветрила…
   – А ну-ка дыхни! – приблизилась мать.
   Таня сделала шаг назад.
   – Одно огорчение… Значит, одну ее оставлять нельзя! – заурчал Виктор. Склонился, чтобы снять ботинки, и сообщил в пол: – А Ритка твоя – шлюха. – Разогнулся. – Такой же хочешь быть?
   – Козу хоть кормила или нет? – спросила Лена.
   – Кормила.
   – Не врешь? Еще раз покорми. День на дворе.
   Супруги отправились на второй этаж – отсыпаться каждый в своей комнате.
   Таня поставила чайник, подергала руками, поприседала. В комнате летал шершень. Хорошо, что ночью не цапнул. Она поохотилась за ним, загнала и на деревянном столе раздавила темно-синим корешком русско-немецкого словаря. Раздался мерзейший хруст. Села пить кофе перед телевизором, убавив звук.

   …Около полудня она взлетела по лестнице к матери, наклонилась, затормошила. Лена долго не поддавалась, наконец резко очнулась:
   – Чего ты?
   – Баба! Валя! Баба Валя! Сгорела! – выкрикнула Таня, остро всматриваясь в материнское лицо. – Баба Валя сгорела!
   – Как?
   – Вчера. В Москве. В троллейбусе. Тетя Света звонила. Вчера сгорела она – баба Валя!
   Лена нашарила ногами тапки.
   – Что же ты меня к телефону не позвала?
   – А ты говорила: если спите – вас не будить.
   – Да здесь же другое…
   Переместились в комнату к Виктору.
   – Чего шумим? – Он лежал с открытыми глазами, закинув руки за голову.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 [6] 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация