А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "1993" (страница 43)

   – Ура-а-а!
   Люди радостно закричали, замахали руками, переместились на проезжую часть, кто-то извлек из-за пазухи андреевский флаг и закрутил им над головой.
   Пятый бэтээр, проезжая, повернул пулемет вправо, к роще, и его примеру последовали остальные машины. В этом повороте Виктору почудилось приветливое подтрунивание добрых и могучих животных над дружественными им людьми, и он еще махал рукой, правда, уже попятившись с тротуара на газон, когда загрохотала очередь, совсем рядом, в нескольких метрах от него.
   Он упал на бок, перевернулся на живот и под чудовищный гром пальбы пополз, пытаясь исчезнуть, сгинуть, смешаться с землей. Его топтали бегущие, об него спотыкались, сверху падали и давили, но он всё равно полз, пока не понял, что лежит, уткнувшись в толстые корни, и зубами перемалывает горчащий дубовый листок.
   Почему бьют по народу? Или так: почему сначала били по зданию? Видно, неправильно поняли приказ…
   Он сидел на земле, прислонившись к дереву, глядя туда, откуда полз, и в безумии посыпая ноги листвой, а по роще шарил ослепительный, как лампа хирурга, прожектор, и из рупора доносился жестяной голос, точь-в-точь тот, что он уже слышал когда-то с желтого бэтээра:
   – Внимание! Всем разойтись! Внимание! Открываем огонь!
   “Предупреждает”, – усмехнулся Виктор. И сразу – раскалывающее воздух на куски – оглушительное трах-тах-тах-тах, трах-тах-тах-тах. “Кого-то… В кого-то…”, – подумал он.
   Поднял голову на стрекот: над рощей низко кружил вертолет, от которого отделилась и упала вниз, на лету озарив полнеба, полыхающая штуковина. “Бомба? – Взрыва не было. – Освещает”.
   Близко зазвучали мужские голоса, срывающиеся, но азартные, как у спортивных комментаторов:
   – О, бегут, бегут!
   – Молодец, молодец. Бутылку кинул!
   – Еще один!
   – Смотри, попал.
   – Блядь, не зажглась.
   – Давит! Он его давит!
   – Еще одного!
   – Раздавил! Он раздавил! Ты это видел?
   – Блядь! Где же наши командиры?
   – Давно се…ли.
   – Завели нас сюда, а сами…
   – А эти… твари…
   – Мы им “Ура!”, а они нас давят…
   “Давят? – переспросил Виктор мысленно, но, может быть, и в голос, и ледяной поток яростной тоски залил душу. – Как это давят?” – “А как стреляют, так и давят”, – ответил сам себе.
   Надо было или умирать, или выбираться.
   Он пополз опять, стараясь забирать вправо, чтобы достичь края рощи, а там уже – ломануться отсюда.
   – Внимание! Всем разойтись! Внимание! Открываем огонь!
   Трах-тах-тах-тах, трах-тах-тах-тах!
   Ближе к улице людей попадалось всё больше; в основном стояли во весь рост, некоторые образовывали группки и что-то запальчиво обсуждали.
   “Почему они не уходят?”
   Ползти стало стыдно. То и дело спрашивали: “Ранен, что ли?” Он встал и, пригибаясь, двинулся перебежками от дерева к дереву, сторонясь компаний.
   “Зачем они остаются? Кому они что докажут?”
   Больше не стреляли. Впереди с опушки просматривалась пустая улица, и темнело тело на бледной зебре пешеходного перехода. Ветерок зашевелил дымчатые волосы.
   “Волосы! Журналист? Он? – Лицо разглядеть не удавалось. Виктор, замерев, стоял и смотрел, как ветер играет волосами. – Всё, уходить!”
   Сзади послышался разговор на повышенных тонах.
   “Не уходят… Вот это чудо. Чудо… А я уйду… Отдохну… А война… война только началась…”
   – Братан! – раздалось за спиной.
   Поравнявшись с ним, из рощи вывалились трое. Двое, запыхавшись, тащили за руку и за ногу третьего, провисшего, как матрас.
   – Выручай! – выдохнул парень в темной куртке.
   – Куда вы его?
   – Вперед, – выдохнул парень в светлой куртке, – там машина есть.
   Нога была причудливо вывернута, с задранной штаниной, вся в крови и без ботинка. Виктор крепко схватил раненого за руку, и они, как могли, побежали.
   Они замедлили бег под рыжеватым фонарем: на асфальт несколькими потоками быстро скользили, разбиваясь, багровые капли.
   – Его в живот еще п…здануло! – поделился тот, что в темном. – Вся кровь со спины на х…!
   – Лишь бы он кровью не истек! – это был парень в светлом. – Ну, двинули.
   По пути им всё чаще попадались стоявшие группками люди, которые, повернувшись в сторону телецентра, как будто чего-то ждали.
   Вдали снова зазвучал жестяной рупор, воздух разорвали очереди, над рощей раскрылся красный, широкий, похожий на салют веер.
   – Уф! Обождите… – парень в темном притормозил, переводя дух. – И не бросишь его! – он обвинительно качнул тело за ногу, которую сжимал. – Говнюк, а человек! Даже говнюка жалко.
   – Почему он говнюк? – спросил Виктор.
   Стрельба из обоих зданий возобновилась и тоже напоминала салют – сверкающие перекрестные линии вонзались в небо.
   – Потому что. Знаешь, чо он орал, когда на бэтээр попер? “За Сталина!” Совсем народ обалдел.
   – А ты за кого?
   – За кого, за кого… За Ельцина, за кого еще. Посмотрел телевизор, и сюда. Спасать демократию на х… А спасаю таких вот…
   – Я ни за кого, – отмазался парень в светлом. – Я из метро вышел, слышу: стреляют, ну и подошел посмотреть. Ну! Готов?
   – Ага! – сказал тот, который в темном.
   – Мы уже не первого тащим! – объяснил тот, который в светлом. – Самих чуть не грохнули.
   Они опять заспешили, наискось пересекли Королёва, свернули в темный затаившийся двор.
   Зажглись фары у вишневой “девятки”, двое парней в чем-то защитном молча приняли тело, уложили на заднее сиденье. Дверца захлопнулась.
   – В Склиф? – спросил Виктор дежурно, как бывалый.
   – К Белому дому, – сухо ответил севший за руль.
   – Туда? Зачем?
   – У нас свои врачи, – пискляво сказал в окно севший рядом с водителем. – Другим не доверяем.
   Машина, газанув, растворилась в темноте.
   – Гондоны, – парень в темном коротко засмеялся. – Блядь, в обед еще… Еще в обед не поверил бы! Жизнью рискую ради гондонов!
   – Ты как, обратно или дальше? – спросил парень в светлом.
   – Я дальше, – устало сказал Виктор.
   Оставшись один, он ощутил всё свое саднящее разбитое тело. Ноги были стерты. “Я ж босой… Я ж на босу ногу из дома вышел”. Одна брючина была, как из коры, запекшаяся в крови. Чья кровь? Может, Олесина, пропитала сквозь повязку? Два, четыре, четыре, восемь, два, два, пять. Запомнил. Надо навестить ее. Идиот, даже фамилию не спросил.
   Сейчас надо в аварийку, отрабатывать. С Леной не разговаривать. Будет жить с ней в доме, как будто ее не знает. Если повезет – переедет к Олесе. Хорошо бы! Таня подрастает, сильно переживать не должна…
   Да ладно, понятно же, сегодня-завтра помирится он с женой… Будет терпеть ее, а она его, всё у них потянется по старинке… И Таню нельзя травмировать…
   Он брел в одиночестве совсем недолго: посреди дороги напротив друг друга чернели две шумные группы, человек тридцать в каждой.
   – Что такое? – спросил он у подбоченившейся девушки с какими-то пестрыми ленточками в косе.
   – Нелюди, – махнула та рукой на толпу напротив.
   – Кто там?
   – Красно-коричневые…
   – А-а, – Виктор перешел туда.
   От толкущихся людей пахло потом, спиртом, гарью, листвой, и – сладковато кровью.
   Выдвинувшись вперед их кучки, стоял мужик в расстегнутом пальто и кричал, тряся белеющим в темноте, словно сдобным, кулаком:
   – Парламент угробили, и чего? Кому вы нужны, пигмеи? Ваш Ельцин об вас еще ноги вытрет!
   – Сначала он тебе башку оторвет, – ответил кто-то мрачно под дружный смех своих.
   – Иди сюда, такой смелый!
   – Щас дождешься!
   – Перестаньте, – заверещала с той стороны женщина, нетрезво растягивая гласные. – Взрослые люди! Сказать больше нечего?
   – А я и говорю! – мужик ударил кулаком в пустоту. – Почему депутатов разогнали?
   – Потому что за…бали! – крикнул кто-то юный, поддержанный смехом.
   – Правильно! Жуликов задолбали по самые гланды! А теперь никакого контроля! Теперь всё отнимут, что народ построил!
   – Народ, народ… – передразнил высокий негодующий голос. – Народ в ГУЛАГе строил, а вы его гнобили. Народ не за вас! Попили у народа крови!
   – У тебя, что ли, пархатый? – закричала старушка рядом с Виктором и гибко нагнулась, видимо, отыскивая, чем бы кинуть.
   – Сейчас бы автомат один, всех бы вас уе…шил! – мужик взмахнул белым кулаком, как будто швырнул снежком.
   – Ничего, сейчас нам подвезут! – хвастливо крикнул его товарищ.
   – Это нам подвезут! – гортанно рявкнул человек напротив. – За нас армия! Завтра вам кишки повыпустят!
   Обе толпы заматерились.
   – Фашисты!
   – Бейтаровцы!
   – Фашисты!
   – Вы – фашисты!
   – Нет, это вы!
   Вдали заработал жестяной рупор и затарахтел пулемет.
   – Тварюги! – раздался дерзкий поучающий голос, словно возникший изнутри перегретой черепной коробки Виктора, из глубин его ночных кошмаров. – Милиционеров убивали, журналистов!
   – Не ври, коза! – закричал он, шагнув вперед.
   – Сам не ври!
   – По народу… безоружному… пулеметами!.. – Виктор задохнулся, ловя воздух, почему-то ставший горячим.
   – А кто начал? Кто идиотничал?
   – Не ври!
   – Сам не ври!
   – Заткнись, паскуда!
   Отрывисто залаяла собака, и кто-то хрипло и грозно спросил:
   – Ты как с женщиной разговариваешь, сучок?
   – Ты мне? – опешил Виктор.
   – А кому еще!
   Заломило затылок.
   – Я ж тебя удавлю! – сказал он, с усилием усмехнувшись в темноту, и двинулся навстречу лаю.
   – Попробуй.
   С двух сторон засвистели, как перед поединком.
   Сердце стучало в висках, на что-то решившись.
   Виктор шел, но противник всё равно был невидим – только свист, только лай, и это была уже не внешняя темень, а внутренняя тьма, лиловая, беспросветная, и он вдруг увидел Валентину, бегущую от козы вокруг стола.
   Голову пронзила молния.
   Он шатнулся, беспомощный, ватный, и начал падать под женский крик, испуганно назвавший его имя.

   Глава 28

   – Витя! Витя! Вызовите скорую!
   Две группы, перемешавшись, образовали одну толпу, временно позабыв о вражде.
   – Убили? – загалдели все разом. – Обморок?
   – Снайпер? – с опытной тревогой вскрикнул кто-то и, отскочив, побежал.
   – Унесите с дороги, бэтээр задавит! – распоряжалась старушка, сжимая удачно отколупанный обломок.
   Кто-то зажег фонарик. Большой рыжий человек лежал на асфальте. Соскочивший кед освободил босую ногу.
   Женщина стояла на коленях и, нагнувшись, щупала горло рядом с кадыком.
   – Лена, что такое? – спрашивал хриплый мужчина, удерживая пса.
   – Скорую найди!
   – Кто это?
   – Муж мой!
   – Ничего не понимаю!
   Через двадцать минут Виктора внесли в машину скорой помощи, изнутри обильно запачканную кровью, и Лена поехала с ним в ближайшую больницу.
   Он, не придя в сознание, умер ранним утром четвертого октября, но, когда он упал в темноте и Лена, узнав его и сама едва не лишившись чувств, бросилась к нему, она прошептала ему в самое ухо: “Ты меня прости” – и ей показалось, он промычал согласно.
   – Что ж так за собой не следил? Обследоваться надо было, – сказал врач с землистым утомленным лицом. – Сорок лет… Да, помолодел инсульт…
   Четвертого октября Таня не пошла в школу. Она смотрела телевизор.
   Был погожий день. Несколько раз звонила мама, говорила: с папой плохо и она у него. Просила ждать дома.
   Танки стояли на мосту напротив здания, верхние этажи которого уже вовсю горели.
   Белоснежный, в черной шапке дыма, дом возвышался, большой и слабый.
   Дом состоял из окон, напоминал разлинованную тетрадь, а может, незаполненный кроссворд, но сейчас – и это было видно, хоть показывали с отдаления – во всем доме не было ни одного целого окна. Золотые часы на башне замерли, стрелки уткнулись в 10:03. Выше в густом дыму трепетали какие-то флаги. Пушка поползла, выплюнула снаряд, и косматое грязноватое облачко вырвалось из очередного окна.
   Таня сидела, сложив руки на животе.
   Недавно она с ужасом поняла, что с ней происходит.

   Объяснительная записка о причинах участия в т. н. массовых беспорядках

   Я не знал своего деда. Я никогда не видел отца. Мне жаль, что я с ними незнаком и не увижусь никогда, не поговорю в этой жизни. Мне кажется, они жили в интересное время. Про отца я ничего не знаю, мама сказала: он разбился на машине, но про деда мне много рассказывали мама и бабушка. Бабушка говорит, что только после его смерти она поняла, как он ей был дорог, и поэтому так ни за кого и не вышла. Мама говорит, что для нее он до сих пор как живой. Может быть, поэтому ее мужем стал тоже электронщик.
   Бабушка часто ездит к деду на могилу в Пушкино, в Новую деревню. Его имени нет в списке погибших в тех осенних событиях. Но она считает его их самой настоящей жертвой.
   Я думаю, что деду все-таки повезло – участвовать в таких бурных событиях.
   Я думал о судьбе моего деда с самого детства, и, возможно, эти мысли подтолкнули меня выйти на улицу.

   Брянцев Петр,
   Матросская Тишина
   24.06.2013
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 [43]

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация