А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "1993" (страница 42)

   – Ты как? – Виктор приобнял ее и, не удержавшись, чмокнул в щеку.
   – Немного это… всё плывет… – сказала она с неловким смехом.
   – Скорая есть? – Он обернулся и удивился.
   Он ожидал увидеть пустую улицу, но люди оставались, их, пожалуй, были сотни: они стояли кучками, подальше, кто-то лежал, кого-то несли, кто-то бежал, пригнувшись, больше всего народу было на той стороне, у другого подъезда. Там и тут сверкали слепые пули, будто высекая искры. Невдалеке пылал автобус, оранжевый огонь вырывался из окон и лизал небо. “А если грузовик загорится?” – подумал Виктор, и, как назло, цокающий звук раздался слева и справа – это стали стрелять вблизи, похоже, полируя местность у подъезда; кабина железно загремела.
   – Повторяй за мной, – Виктор взял Олесино запястье, ловя нехороший нитяной пульс. – Один, два, три, четыре, пять. – Где-то он слышал, что от потери сознания может спасти счет. – Повторяй! Так надо, повторяй! Ты слышишь меня?
   Она качнулась, улеглась затылком ему на колени:
   – Два, четыре, четыре, восемь, два, два, пять.
   – Тебе плохо? – он легонько встряхнул ее голову.
   – Это мой телефон, – судя по голосу, она бодрилась.
   – Точно! – обрадовался Виктор. – Будем повторять твой телефон. Назови еще раз! Олеся! Ты здесь?
   Они называли и называли цифры, он быстро заучил ее номер и, замечая, что она плывет всё глубже, встряхивал ее голову, даже разок хлопнул по щеке. Он предложил называть эти же цифры наоборот, с конца в начало, но она не справлялась.
   – Анекдот вспомнил: чем закончится перестройка? Перестрелкой! – Дымчатый негромко заржал, словно заискивая перед реальностью. – Дорогой, угостишь табачком?
   Мальчонка в каске молча протянул пачку с отдельно торчащей сигаретой.
   – Это не перестрелка, а расстрел, – тихо сказал усач с автоматом.
   – Простите, можно обратиться? – Дымчатый подсел к нему ближе. – Я журналист, лицо нейтральное. Не для записи, для себя. Я одного не могу понять…
   Усач не шевельнулся.
   – Я одного не могу понять, – продолжил дымчатый как бы виновато, – зачем вы стреляли? Из гранатомета – зачем? Думали, сойдет?
   Усач заерзал, точно вопрос задел за живое:
   – Мы не стреляли. Это они сверху… гранату… светошумовую…
   – Далось вам это Останкино…
   – Приказ есть приказ.
   – Правильно, что Останкино! – бросил Виктор, отрываясь от Олесиного пульса. – Это для них нервный узел!
   – А для вас это что? Праздник непослушания?
   – Почему? – не понял Виктор.
   – Потому что потом бывает ата-та. Ремнем по голой заднице. Детский сад на выезде. – Дымчатый говорил увлеченно, очевидно, осмелев. – Вы же знаете: у Ельцина – силовики. Министр МВД Ерин. Он блокировал Белый дом, он разгонял ваши митинги. Теперь получите министра обороны Грачева. Армию получите. Сидели бы, не рыпались, изображали жертву. Авось чего-то и высидели бы. – Окурок резко черканул по асфальту.
   – Мне всё равно, – сказал усач спокойно, всё так же тихо, как о давно определенном. – Если сейчас выживу, то вернусь в Дом Советов. Встану на Горбатом мостике. И никто меня оттуда не уберет – ни танки, ни самолеты.
   – Как ваша фамилия? – На диктофоне загорелся зеленый огонек.
   – Ермаков.
   – Кто вы, откуда?
   – Офицер, из Таллина, – усач равнодушно пожал плечами.
   Через несколько минут, разбрасывая ярко-голубые всполохи, к ним прорвалась скорая и остановилась в нескольких метрах.
   – Раненые есть? – крикнули из открытой двери.
   – Есть! – откликнулись все.
   Скорая развернулась, попятилась задом и подъехала вплотную, прикрытая грузовиком, правда, сейчас по ней не стреляли. Внутри горел свет, лежало тело, на полу была кровь.
   Загрузили седого, Олеся забралась сама, опираясь на Виктора. Женщина в пуховом платке занесла ногу, влезая следом.
   – Вы куда? – санитар мягко отодвинул ее. – Мест нет.
   – “Эхо Москвы”, Союз журналистов, – дымчатый наскочил, распахнув корочку.
   Усач угрожающе поднял автомат и пригласительно мотнул головой:
   – Так, быстро все туда. Я сказал!
   Подталкивая друг друга, они набились внутрь.
   – Вы сделайте что-нибудь, – забормотал Виктор, удивляясь, какой санитар молодой, лет восемнадцати.
   – Что мы можем в такой тесноте? Ща жгут наложим резиновый. – Тот посмотрел сквозь него и, подавшись вперед, надрывно, по-гусиному крикнул: – Склиф!
   Несколько градин звонко ударили по капоту.
   Человек с марлевой повязкой, закрывавшей половину лица и набухшей клюквенно-красным, отчаянно захохотал.
   – Что это он? – тревожно спросил журналист.
   Ему не ответили. Марля скрывала лоб, глаза и нос, был только рот, из которого рвался хохот, заливистый и дурной…
   – Чего смешного? – спросил мальчонка с осуждением.
   – Весельчак чертов, – добавила женщина в платке.
   Усач хмуро поправил автомат между ног.
   Человек хохотал от души, как будто пел, раскатисто и мощно, заглушая мигалку и выстрелы.
   – В голову попало, бывает, – санитар наклонился, рукавом халата вытер пену с перекошенного прыгающего рта. Хохот вдруг оборвался.
   – Держись! – сказал Виктор, гладя Олесины темные волосы. – Мы найдемся! Мы скоро встретимся! Ты очень смелая! Очень!
   По крыше лязгнуло, и все инстинктивно пригнулись.
   – Королёва проехали? – осведомился усач. – Королёва, говорю, проехали? Тормози! – громко скомандовал он. – Тормози! – Скорая остановилась. – Ну, я пошел.
   Виктор бережно передал Олесю санитару, поцеловал ее и, крикнув: “Я к тебе в больницу приеду!” – выпрыгнул из машины. За ним мальчонка, бородач, журналист, и лишь женщина в мохнатом платке решила уехать подальше.
   Виктор не знал для чего, но, как и все, потопал обратно – в сторону выстрелов.
   Через минуту он спохватился: наверно, нужно было сопроводить Олесю до Склифа.
   Люди стояли группками или шли – из Останкино и в Останкино. Ему попался старик, который, шаркая и горбясь, брел оттуда, придерживая правой рукой перебитую левую.
   На обочине стоял черный мерс, из открытого окна донесся лихой голос:
   – Братва, ментов валят! Погнали за стволами!
   Когда, растеряв спутников, Виктор вернулся к телецентру, там лупили уже из второго здания, где сегодня всё начиналось, на что щедрее стали палить из здания напротив.
   В роще, за которой, чуть посеребренная прожектором, скользко мерцала башня, просматривалась толпа. Виктор свернул туда, где было темно, гудели голоса, кто-то спорил, и сразу попал в кружок парней; тут же на палых листьях стояли бутылки с длинными светлыми кляпами.
   – Бутылок бы еще, мало бутылок, – досадливо произнес парень в кожанке, сидевший на корточках. – Знал бы, заранее ящик привез. Твою мать, ни одного ларька рядом.
   – А эти где нашли? – спросил Виктор, желая хоть мысленно поучаствовать в деле, в котором он бы, без сомнения, участвовал, если бы всё это время не пролежал у стреляющего здания.
   – Панков разных к метро гоняли.
   – А бензин?
   – Бензин из машин, тормозили и сливали. А ты с какой целью интересуешься? Сам-то кидать будешь?
   – Буду, – не задумываясь, подтвердил Виктор, и вдруг заметил на своем плече ядовито-красный огонек лазерного прицела. Порывисто осалил себя по плечу – гадкое насекомое! – но огонек переполз на другого.
   – Надо продержаться, родные, – бодро сообщил окающий голос. – Скоро наши войска подойдут, врежут им крепко!
   – Войска? – переспросил Виктор.
   – Туляков ждем, – заученно проговорила старушка рядом. – От Тулы путь неблизкий.
   Шшшух…
   Острый звук тугого ветра прилетел сквозь ветки и листья, и человек, темневший через двоих от Виктора, пронзительно ахнул и упал.
   Шшшух… Снова упало тело.
   Шшшух… Новый вскрик и немедленный стон…
   Люди разбегались, сталкивались, пластались. Виктор врос в дерево, прижимаясь губами к выпуклой коре.
   – Снайпер!
   – Снайперы!
   – Снайпера!
   – Откуда бьет?
   – С башни! – крикнул он в темноту, и какая-то женщина взвизгнула от его догадки.
   “Он нас видит. Он нас всех видит. У него прибор ночного видения, – лихорадочно соображал Виктор. – Они нас видят. Их может быть сколько угодно. Смерть меня видит”.
   – Зассали? – злобно спросил парень в кожанке, поднявшись с корточек. – Думали, война – это в киношке? Ну чо? По бутылочке, и вперед!
   Он первый взял бутылку, взболтнул, подкинул, поймал и, насвистывая, пошел между деревьями.
   Из тьмы, воровато крадучись, пригибаясь, возникали силуэты. Бутылки пропадали одна за другой. Виктор шагнул от дерева широко, раз, два, сердце чуть не разорвалось от того, с каким – шшшух – шуршанием он поддел невзначай ворох листьев, поклонился до земли, схватил, прочитал этикетку: “RADONEJ”.
   Восемь теней с бутылками стояли на опушке, держась друг от друга на расстоянии метра, и перекидывались матерком.
   – Вот ты где! – Виктор узнал щекастого мальчонку в каске.
   – Идем, что ли? – нетерпеливо и ознобисто сказал, приплясывая, кто-то долговязый, кто даже в темноте выглядел странно. – Я рубашку не пожалел последнюю, всю на лоскуты порвал. – Виктор, сощурившись, увидел, что у него темный пиджак наброшен на голое тело.
   – Я туда, за Наташку мстить, – сказал человек в кожанке железным тоном и показал на техцентр. – Лучше вместе подходить. После эти гады начеку будут. Техника простая: темнота – друг молодежи, под фонари не лезем. Значит, подошел, поджег, размахнулся, кинул. И беги без оглядки.
   – Я ж не курю, – спохватился Виктор. – Огня-то нет.
   – Твоя удача, у меня их две, – солидно сказал мальчик, выдавая ему красную зажигалку.
   Виктор не знал, сколько времени утекло, наверно, минута-другая, когда по краю рощи они подобрались к темному торцу здания.
   Со стороны фасада неисчерпаемые яркие очереди по-прежнему поливали улицу.
   Чиркнула первая зажигалка, вторая… Действуй! Не убьют, не боюсь, я всё могу… Тугое колесико, ну, ну… Встряхнул зажигалку, досада: “Неисправная!” Отвернувшись от других, высек огонек, мгновенно приблизил кляп, тот затрещал, весь полыхнул, заломило плечо, не медли… Бросок! Бутылка пролетела прямым попаданием в серое окно. Звон! Звон, еще звон…Множественный звон разбитых стекол… Беги!
   Он швырнул свое тело к роще, вкатился кубарем, зарылся в землю, вдохнул прелые листья, пополз, слыша, как из здания напротив строчит запоздалый, запоздалый, сука, тупой, сука, пулемет, и с хрустом падает срезанная ветка.
   Продолжая лежать на листьях, он развернулся, чтобы посмотреть.
   Угол проклятой цитадели охватил пожар. Высокий огонь развевался на ветру, как шелковое знамя.
   – Всех прихлопнули, да? – гоготнули за деревьями.
   – Не всех, бля, – ответил кто-то гневный. – Троих токо. Другие драпанули, козлы! Троих уложили, да. Один мелкий. Гаврош, бля. Я бы его родителей сам придушил. Во-о-н лежит, во-о-н.
   Так Виктор узнал, что в Останкине среди народа уже появились чужие. Но сейчас ему было не до того.
   Он рывком поднял себя на ноги и увидел всё своими глазами. Впереди, невдалеке от горящего здания, темнели три тела. Возле одного из них, самого короткого, лежало что-то круглое, похожее на вторую голову, – он признал каску.
   Стрельба из зданий как по команде прекратилась. По улице с рокотом двигалась колонна бэтээров. Люди высыпали из-за деревьев и встали на тротуаре.
   Натыкаясь на упругие ветки, Виктор выбрался навстречу последней надежде.
   – Дождались! – одинокий женский крик и голоса: “Тише, тише, не надо!”
   – Ура Туле! – пьяноватый вопль, и снова: “Да замолчи ты!”
   Первый бэтээр поравнялся с техническим корпусом, плавно повернул пулемет и длинной очередью прошил первый этаж. Следующий бэтээр, повторив поворот пулемета, выдал очередь по второму этажу.
   – Наши! – закричал старик в шляпе, бросаясь Виктору на шею.
   – Наши! – закричал Виктор.

   …После девяти на Тверской людей стало значительно больше.
   “Гайдар, Гайдара, Гайдару”, – то и дело мелькало в разговоре. Шли под впечатлением от телевидения. Там со специальной речью выступил вице-премьер Гайдар и призвал идти сюда.
   Повалившие от метро были попроще, чем те, кого наблюдала Лена, когда только подъехала. Они с ходу помогали укреплять баррикаду или разжигать новые костры, разбирали ленточки, стягивались под балкон, на котором настраивался микрофон для митинга, или вставали поближе к огню, включали радиоприемники, знакомились, начинали разговор. Лена влилась в один такой круг, слушая и всматриваясь.
   – Я из Архангельска, билет сдал, чтобы остаться. – Мордатый паренек с толстым рюкзаком за спиной прикрывал грудь кулаками, словно приняв боксерскую стойку. – Хоть в Москве как нормальный человек побывал. Раньше, помню, в колбасных поездах меня мать возила. А потом вообще крындец: жрачка по талонам.
   – Власть зовет, значит, дело худо, – приземистый мужчина кутался в плащ-палатку. – Дело худо…
   – По “Маяку” передавали, – волновалась пожилая полная женщина, – Хасбулатов в гостинице “Россия” своих чеченцев разместил. Добровольцы пришли, их всех выселили.
   – И правильно! Гнать их надо! – звонко поддержала другая. – Пускай в Чечню уезжает, там командует.
   – Руцкой – ворюга, – хрипло сказал мужик, державший на коротком поводке овчарку. – Все бумаги показали, где его подпись. Все счета его известны. Боится, что посадят.
   – Его не сажать, стрелять надо! – возразил мужик с лицом, в мерцании огня похожим на топор.
   – У меня брат в Афгане погиб, я до сих пор не оправилась. – Резкий блик высветил ярко накрашенные губы и впалые щеки. – Коммунисты вернутся, опять войну затеют.
   – Не одну! Сразу со всем миром! – громко сказал парень с приделанными к поясу сабельными ножнами, которые, оттягивая ему джинсы, кончиком касались асфальта.
   – Моих раскулачили по отцу и по матери, – негромкий распевный голос. – Отцу пять лет было. Пришли, дом сломали, всех на снег. Из четверых детей он один выжил. У меня у самой двое. Если бы нас так…
   – Власть зовет, значит, дело худо, – повторил мужчина в плащ-палатке. – Худо дело…
   – Да не каркайте! – накинулись на него.
   Собака вздрогнула, зарычала и несколько раз пролаяла в огонь.
   – Джим, фу!
   – Оружия нет, красный перец взяла молотый! Коммуняки пойдут, в глаза сыпану! – хохотнула тетка, костер высветил ее жизнерадостное лицо.
   – Там не одни коммунисты, – похожая на завуча дама колыхнула высокой прической, отбросившей сказочную тень на здание, – там фашисты настоящие. Со свастиками.
   – Внимание, внимание, на нас идет Германия! – зашелестело во мраке потешливое, девчачье.
   – Свастики настоящие! – продолжала завуч сердито. – А у меня отца на войне убили. Телевизор посмотрела, дурно стало. Господи, да они там со свастиками и с автоматами.
   – Бизнес. Небольшой, но свой, – основательно цедил крепыш в кожаной кепке. – Торговля. Всех обзвонил. Обещали быть.
   – Ворье! – снова подал голос мужик с собакой. – Тыща депутатов, мать честная, за зарплаты держатся, за квартиры, за “Волги”… – Овчарка крупно вздрогнула и зарычала, словно заводясь для нового лая. – Джим, фу!
   Теперь вздрогнула Лена. Она как будто узнала этот голос. Вернее, не голос – интонацию. Окрик, обращенный к собаке. В тесном кругу никак не получалось заглянуть хриплому в лицо, и ей оставалось только прислушиваться к каждой его фразе, гадая, он или не он.
   С балкона какая-то растроганная женщина обратилась в микрофон: “Здравствуй, Москва!” Улица зашумела, овчарка залаяла, люди забранились, завуч попросила:
   – Уберите свою собаку! И без нее неспокойно.
   Хрипло огрызнувшись, хозяин вытянул овчарку из круга, Лена выскользнула тоже и подошла ближе.
   Вроде похож, просто раздобрел, но ростом будто убавился. Темнота и миновавшие годы не позволяли признать его точно, и она бы, наверное, так и не признала, если бы он сам не сказал удивленно:
   – Лена!
   – Костя!
   – Лена, ты совсем не изменилась!
   Он не был таким подтянутым, как раньше, освободился от черной полоски усов, и только черноплодные навыкате глаза были прежними, это она поняла даже в темени. Они заговорили наперебой, жарко, словно не было между ними ничего плохого, да и встретились не за баррикадой, а посреди обычной жизни.
   – Был женат, разбежались, детей нет. Из школы уволился давным-давно. Работаю в фирме, в службе безопасности. С “Щукинской” переехал, здесь живу, неподалеку. Зато, видишь, собачек люблю по-прежнему… А ты, ты как, Лена?
   – Муж, дочка, живу за городом.
   – Лена, сколько же мы не виделись?
   – Лет пятнадцать, наверно. Или больше? Нет, вру, больше. Последний раз, я помню, в лифте ехали. Я беременной уже была, а дочке моей сейчас пятнадцать.
   – Невероятно!
   – А я слышу, голос знакомый. Думаю: ты, не ты… – Овчарка придирчиво обнюхивала ее колени.
   – Не бойся, Джим не тронет. Я тебя вспоминал… Часто. Правда, Лена. Я ведь виноват…
   – Забудь. В совке жили. Ох, над чем мы тогда убивались! Нынешняя молодежь и не поймет, о чем это.
   Они встали в небольшую, но быстро растущую очередь за бургерами и спрайтом, которые доставил близкий “Макдоналдс”. В руки выдавали по свертку и бумажному стакану.
   – Лена, – черные буравчики глаз впились в нее не моргая, – как бы я хотел вернуть то время. Я бы тебя ни за что не отпустил… – его язык вырвался на волю и облизнул там, где когда-то чернела щеточка усов.
   – Берегись желаний, – сказала шутливо.
   – Почему это?
   – А вдруг то время вернется.
   – Не вернется. Мы их умоем!
   Внезапно где-то рядом зарыдала гармонь и кто-то запел, весело и ясно:

Мой миленок одурел,
Любит Хасбулатова,
Говорю ему: прощай
И давай уматывай!
Эх!

   Это был старичок, который пристроился возле девушек, выдававших поесть и попить.
   – Сам придумал, – отвечал он окружившим, довольно кланяясь, а потом, выкатив грудь колесом, снова затерзал меха:

Мой миленок за Бориса
Мне поклялся на крови…
Если будешь за Руцкого
Никакой тебе любви!
Эх!

   Вдоль очереди проворно семенила маленькая бабулька. В неярком свете окон и фонарей Лена с удивлением увидела, что на плече у нее обвис большой мятый красный флаг, и тут же услышала ее захлебывающийся вопль:
   – Убийцы!
   – Вот гнида, – сказал Костя, аппетитно жуя.
   – Убийцы! Убийцы поганые! Убийцы!
   Ее начали пихать, дергать за флаг: “Вали отсюда!”, “Всю жизнь стучала!”, пес лаял, а она, вся напрягаясь под ветхим плащом, упрямо кричала с мокрым восторгом:
   – Убийцы!
   – Вывести надо, – сказала Лена.
   Старик, положив среди свертков гармонь, рванул зна-меносице навстречу, протянув руки, словно приглашая на танец, и вдруг ударил ботинком в живот. Та, не теряясь, огрела его древком по голове. Вокруг них завертелось людское месиво, которое быстро начало перемещаться к баррикаде, и некоторое время до Лены доносился вопль, заглушавший всё остальное.
   Кто-то сделал радиоприемник громче:
   – Осада Останкино продолжается. Боевикам удалось поджечь технический центр АСК-3. Начавшийся пожар угрожает жизни находящихся в здании защитников и журналистов.
   Слепя фарами, сквозь толпу проехала вереница черных машин и скрылась в воротах.
   – Автобус в Останкино, – раздался юношеский бойкий голос. – Собираем автобус – Останкино защищать.
   – Может, в Останкино? – спросила Лена растерянно.
   – Ты в своем уме? Хочешь, чтоб убили? – спросил вместо ответа Костя.
   – Там люди нужны, – отозвался юноша убежденно.
   – Постоим, посмотрим, – сказала Лена.
   – Там стреляют, – сказал Костя. – И я с собакой! С собакой я! С собакой в автобус нельзя.
   – Хоть с крокодилом, – возразил юноша. – Теперь законы военного времени.
   – Нет, я поеду, Раечка, я поеду, – донеслось до Лены робкое и вздрагивающее. – Сидят они там, бедные, горят. А мы их, получается, бросили. Даже в сторонке постоять не можем.
   – И я поеду, Елка! – одобрил немолодо поскрипывающий решительный голос. – Эти-то мерзавцы не струсили, все туда.
   – Автобус в Останкино! – юношеский голос стал звонче и требовательнее. – Кто в Останкино?
   – Я поеду, – Лена, не выдержав, потянулась в темноту.
   – Стой! – Костя цепко взял ее за локоть.
   Повернувшись вполоборота, она спросила раздельно:
   – Что ты хочешь?
   – Стой, Лена!
   – А что ты вообще на улице забыл?
   – Думаешь, мне слабо?
   Давний ожог обиды заныл, оживая, и, мягко вырвавшись, она тихо, чтобы голос не выдал, сказала:
   – Не знаю…
   Когда они выходили за баррикаду, с балкона послышалось:
   – Москвичи! – Лена, оглянувшись, увидела вверху, в сильном белом луче прожектора, развевающийся триколор и голову мэра, крепкую, круглую и голую, как арбуз. – Мятеж будет подавлен! Белый дом будет разгромлен!
   Ответом ему был стремительный многоголосый шум как будто пролетевшего над толпой снаряда.

   …Третий бэтээр обстрелял первый и второй этажи, плавно поводя вверх-вниз пулеметом.
   Из зданий не стреляли, очевидно, не рискуя спорить с бронетехникой.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 [42] 43

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация