А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "1993" (страница 39)

   – Ре-во-лю-ция!
   Залп самопала затерялся в криках, но словно в ответ на стальные брызги из пожарных брандспойтов обрушился ослепительно-белесый ледяной поток, парализующий, как сход снежной лавины.
   Грузовик с новым красным флагом, на этот раз выставленным на крыше, подкатил к щитам. Люди ринулись за ним, грузовик почему-то остановился – может быть, водитель пожалел давить, – флаг сбило струей, а в следующий миг, не тратя времени на раздумья, уже зная, что вот она, это она, ре-во-лю-ция, проплыв под клокочущей водой, мокрый насквозь, Виктор вынырнул между щитами и вломился в гущу ОМОНа, деревянной ручкой самопала засветив кому-то точнехонько под каску.
   Его принялись лупцевать дубинками, он взвыл от животной боли, и тут на обидчиков пришелся удар наступления.
   Теперь на Смоленской площади началось настоящее рубилово. Обе стороны, смешавшись, как древние рати, били друг друга остервенело. На переднем рубеже мелькал черно-желто-белый флаг, безостановочно колошматя по каскам, слышались женский визг, мужской мат и надрывное “За Родину!”…
   Щиты отступали и мешались с хрустом и звоном, как будто треснули льды и потекли по огромной реке.
   Вот уже захвачены пожарные машины, и развернутые брандспойты обрушили потоки на врагов… Вот уже те побежали со всех ног, а один, забравшись на брезентовый кузов, растирал кровавые сопли и затравленно таращился.
   Омоновцы, солдаты, менты неслись табунами. Толпа гнала их с улюлюканьем, как добычу, пиная слетавшие каски и фуражки.
   Виктор, не понимая, что орет, сжав непонятно откуда взявшуюся резиновую дубинку, сменившую поджигу, рванул над туннелем влево. Там уже не было никаких кордонов, и он снова нараспев захохотал от того, что сотни и сотни в зеленом и сером улепетывали от их небольшой бешеной группки по пустому Калининскому, в то время как многотысячная толпа еще не успела повернуть с Садового…
   Пуля с шипящим свистом майского жука пролетела у него мимо уха.
   Затарахтело, загремело, засвистело…
   – Пулемет!
   – Автомат!
   – Ложись!
   Толпа выплескивалась на улицу из-за поворота и металась.
   Виктор, слегка пригнувшись, отставая, бежал на выстрелы рядом с парнем с красивым начесом смоляных волос. Окна мэрии золотисто горели под солнцем, как чешуя. Забабахало отрывисто и глухо.
   – Помповое, – задыхаясь, процедил парень, – это ж помповым бьют…
   Вокруг топотало еще множество ног.
   – Как будто шампанское открывают, – засмеялся нервным голосом мужчина в косухе и в камуфляжной кепке, поправляя громоздкие очки.
   – Тебе лишь бы шампанское хлебать… – сердито ответил кряжистый седобородый человек.
   – А, деревенщик… – кисло засмеялся тот, что в косухе. – Чего в деревне не сидится?
   – Писатели, не ругайтесь! Вместе ж на тот свет! – бросил парень, хватая себя за начес.
   – Писатели? – спросил Виктор.
   – Это ж Белов Василий, – парень взмахнул указующей рукой. – А вон это – Лимонов.
   Они выскочили под пандус мэрии, где отряд омоновцев в синих бронежилетах веером поливал улицу автоматными очередями.
   “Фашисты!” – парень потряс кулаком, пробегая дальше. Женщина в серых домашних штанах, вскрикнув, как ужаленная, схватилась за кроссовку и запрыгала на одной ноге. Мужичок в бирюзовом пуховике упал плашмя, накрыв собой стопку газет. Виктор споткнулся об него и растянулся, и тотчас перестали стрелять – нарастал грозный рев моторов.
   Привстав на колено, Виктор глянул через плечо: семь могучих “Уралов” ехали по Калининскому, заняв все полосы, на крышах развевались пять красных флагов, один андреевский и один черно-желто-белый, сзади валил народ.
   – Уходите! Уходите отсюда! Пошли! – слышалось впереди. Фигуры в зеленом побежали от Белого дома к мэрии, и теперь вслед им кричали: – Крысы!
   Вот уже первый грузовик начал долбить оранжевую поливалку, отстранил ее, двинул дальше, приминая колючую проволоку. Другой последовал его примеру, подоспел третий… через минуту образовался проход, Виктор бросился туда вместе с другими, которые пихались, как пьяные, подтягивали друг друга за руки, перелезали через кузова и горланили:
   – Победа!
   – А-а-а-а!
   Виктор выскочил на площадь, чтобы увидеть, как по мосту уходил канареечно-желтый бэтээр, а омоновцы и солдаты, слипаясь, точно пластилиновые, забились на пандус мэрии и под него, а зеленый бэтээр от мэрии выдавал трескучие очереди в небо, обреченно отгоняя наседавших, а небо стало еще ярче и голубее, наверно, потому, что на его фоне высился белоснежный дворец и оттуда, открыв объятия, спешили люди и изо всех окон махали что было сил.
   – Свободны! – заорал Виктор во всю глотку, сложив ладони у рта как рупор. – Вы свободны-ы-ы!
   Он заметил среди бородатых баррикадников торопившегося, хромая, десантника-депутата Ачалова с красным крупным лицом, и тут же опять засвистели майские жуки пуль.
   Все попадали, залегли, покатились, спрятались за грузовики, поливалки, гранитные надолбы и парапеты.
   – Украина! С Украины снайпер, сука! – по-девчоночьи кричал подросток, прилегший рядом, поглощая желтыми глазами что-то далекое, и Виктор не сразу понял, что “Украина” – высотка гостиницы за мостом.
   От дверей мэрии отделился отряд в касках, паля из автоматов налево и направо и перебежками приближаясь к Белому дому. За ними осторожно полз бэтээр, поводя стволом пулемета.
   Обрушилось разом длинное зеркальное стекло возле парадного подъезда. В ответ из окна Белого дома тоже заговорил пулемет, следом на ступени выбежали несколько человек в черных рубашках и беспорядочно застрочили от животов. Виктор разглядел их повязки – белые знаки на красном.
   Омоновцы остановились, кинулись обратно, под прикрытием бэтээра исчезли внутри мэрии.
   Заткнулся снайпер, словно на перекур. Народ медленно, тревожно поднимался, как примятая трава, оставляя несколько неподвижных тел, толчками вливался в дыру, свободную от колючей проволоки, бежал мимо дворца, стремясь быстрее преодолеть опасную территорию.
   По Конюшковской улице маршировала серо-синяя камуфляжная стена.
   – Софринцы! – гаркнул какой-то осведомленный демонстрант в железном пожарном шлеме.
   Во главе батальона шагал квадратный военный с тремя звездами на погонах и седыми усами моржа и ревел в рацию:
   – Снайпера еб…ые! Я двух солдат потерял!
   Прихрамывая, к нему устремился Ачалов, чье широкое лицо стало совсем красным.
   – Снайпера еб…ые! – ревел военный по-прежнему в рацию, глядя не на Ачалова, а в небо, где пролетал косяк птиц. – Прием! Я, полковник Васильев, перешел на сторону Белого дома! Прием!
   И они обнялись, хлопая друг друга по спинам.

   …Виктор стоял под балконом. Дубинку он потерял. Но и без дубинки чувствовал себя воином, которому теперь только побеждать.
   Сначала они братались. С мычанием, с междометиями, восторгом. Он прижимал к себе неизвестных. Неизвестные обнимали его. Баррикадников раскачивали на руках над костерками. Медсестра у подъезда ласково мазала зеленкой нескольких мужиков в ссадинах, здесь же кому-то перевязывали разбитую голову. Он увидел в толпе Наташу, узнал ее по гитаре через плечо; девушка целовалась с Алешей, их заслонили, и Виктор их больше не нашел.
   Потом все стали подпрыгивать. В прыжках подбрасывали руки, как будто сдаются или сейчас взлетят. Даже старик с черной палкой вместо ноги подскакивал с цоканьем. И старик, растягивавший гармошку, пытался подпрыгнуть.
   – На Кремль! – кричали одни.
   – Мэрия! – другие.
   – Останкино! – кричал Виктор. Он влюбленно смотрел в центр балкона, где над хилым громкоговорителем навис взмыленный Руцкой с распушившимися усами – волосы комом, серый костюм. Охранники, тоже в серых костюмах, с двух сторон наискось закрывали его кожаным, очевидно, бронированным дипломатом.
   – Молодежь, боеспособные мужчины! – голос Руцкого звучал басистым лаем. – Вот здесь, в левой части, строиться, формировать отряды! И надо сегодня штурмом взять мэрию и “Останкино”!
   Последнее слово потонуло в раскатистом многоголосом “ура”.
   – Даешь Останкино! – Виктор, подпрыгнув, щелкнул зубами, прикусил язык, и рот его наполнился медным вкусом крови.
   Руцкого сменил Хасбулатов. Пожелтевший, кожа натянулась, он трепещущими пальцами вцепился в рупор и, захлебываясь словами, пронзительно закричал:
   – Я призываю наших доблестных воинов привести сюда войска, танки! Штурмом взять Кремль и узурпатора! Бывшего! Преступника Ельцина! Ельцин сегодня же должен быть заключен в Матросскую Тишину! Вся его продажная клика должна быть заключена в подземелье!
   Последнее слово, выплюнутое с горским акцентом, потонуло в общем ликующем вопле.
   Виктора прибило к зданию, где Руцкой с пепельной сигаретой в углу рта круговыми движениями сильных рук хватал, сталкивал людей, выстраивал, ровнял и пихал вперед.
   – Александр Владимирыч, – заглядывая ему в усы, подлез пожилой генерал, похожий на сухую вялую розу. – Дело пахнет керосином… Оружия нет… Все бэтээры ушли на Садовое…
   – Иди формируй отряд, ты мне будешь рассказывать! – Руцкой наставил красноватые свирепые глаза.
   – Александр Вла…
   – Формируй, твою мать! Рязанцы на подходе!
   Руцкой выхватил взглядом Виктора, потряс за плечи, на секунду испытующе заглянул в лицо, – пепел упал, прилипнув серой кляксой автографа на промокшую куртку:
   – Будешь командиром!
   – Я? Я не умею…
   – В армии служил?
   Виктор кивнул.
   – Годишься!
   Там, куда Виктор вывел за собой топочущий не в ногу строй, уже началась куча-мала. Демонстранты продолжали прибывать по Калининскому, и внушительная их часть скопилась у входа в мэрию между двумя створками этого темно-серого небоскреба, швыряя камнями в высокие стекла, которые с праздничным звоном осыпались.
   Мимо Виктора в сопровождении нескольких автоматчиков пролетел генерал Макашов в чем-то оливковом, с рюкзачком, в синем берете набекрень, с усиками торчком под клювом:
   – Чиновников выкинуть на х… на улицу!
   – Отлично! – заорал ему пенсионер и поднял вверх руки.
   Военный грузовик подобрался к дверям, с рычанием врезался, откатил для следующего тарана и остановился. Донесся автоматный треск, и Виктор увидел солдат в проемах разбитых витрин по бокам от входа.
   – Убийцы! – донесся бабий крик.
   Появился второй грузовик, лихо, с разгона впечатался в двери, развернулся под участившийся треск автоматов и вмазал по дверям кузовом. Под колесами растекались радужные лужи бензина.
   Минуту спустя Виктор вместе с толпой, неудержимо хлынувшей в пробоины, оказался в просторном холле, где сразу стало тесно, хрустели осколки, кругом скандировали: “Не курить!”, тут и там поблескивали черные стволы.
   С трудом выбрался на улицу.
   Сквозь тычки и распаленные возгласы “Позор!” брели потные солдаты и менты, последним в полосатых носках по широко разметанным осколкам ступал мужчина в рубашке с галстуком, съехавшим на плечо. Кто-то отвесил ему оплеуху, он дернулся дать сдачи и немедленно получил еще. “Лужкова зам, – объяснили рядом, – пидор гнойный”. Толпа сомкнулась. Раздался громкий выстрел.
   В толкучку бросился крупный человек с высоко поднятым пистолетом:
   – Прекратить! – И опять выстрелил в воздух.
   Это был Константинов, депутат с бородой и залысиной. Люди нехотя разомкнулись. Мимо них, пригибаясь, потащился мужчина, которого словно бы окунули в красную краску.
   Потом Виктор слушал генерала Макашова на пандусе мэрии. Из белого рупора рвалось отрывистое:
   – Мы взяли эту проклятую мэрию! И теперь на нашей земле не будет больше ни мэров, ни пэров, ни сэров, ни херов!
   – Ура-а-а! – разлилось протяжное, и сразу, не сговариваясь, все закричали о следующей цели:
   – Ос-тан-ки-но!
   Виктор осекся, ощутив какую-то беззаботную легковесность, какую-то дурную нелепицу. Он вдруг вспомнил детей из песенки, выкликающих имя своего героя: “Бу-ра-ти-но!”
   – В Останкино! – исправившись, стал выкрикивать он с натугой. – В Останкино!
   Но вместо “восстания” выходило какое-то “восстанкино”, что-то мультяшное, снова детское.
   Парень в железном шлеме пожарного точными быстрыми движениями спустил по веревке бело-сине-красный флаг с высокого серо-стального флагштока. Сорвал, смял, швырнул через край, как несвежую простыню.
   Пестрый ком пролетел над головами и упал позади толпы. Ввысь по веревке бежал, как огонь, красный флаг.
   Рядом с Макашовым показался молодец в зеленом броннике и, взмахивая рукой, будто звонарь, затряс большой связкой ключей.
   Виктор, пошатываясь, отправился к изнанке Белого дома – было людно и весело, трещали шикарные костры, дожидавшиеся шашлыков праздника, и звучал воркующий гул:
   – Останкино… Останкино…
   – Туда пять грузовиков ушло!
   – С Октябрьской новая демонстрация идет, двести тыщ, прямиком на штурм.
   – А ОМОН чего?
   – Какой ОМОН! Город наш!
   – Гостиницу “Мир” взяли… Там у них штаб был.
   – Дзержинцы к нам перешли.
   – Не дзержинцы, софринцы!
   – Софринцы, я знаю. Дзержинцы тоже…
   – Тульские вэдэвэшники на подходе, будут Кремль брать…
   – Слыхали, Козырева арестовали? Прямо в МИДе!
   – Смотри, смотри!
   Он задрал голову. Постепенно, аккуратно, ползуче этаж за этажом, загорался свет во множестве окон. Всё здание состояло из окон, и всё оно наливалось лимонным – тусклым среди солнечного дня – электричеством.
   – Свет дали, значит, полная победа! – сказал Виктор каким-то не своим, надрывающим связки голосом.
   На площадь одна за другой въезжали захваченные машины: армейские радиостанции, фургоны, автобусы, милицейские газики.
   Дом горел целиком, доверху. “Ну всё, Ленка, победили мы… тебя… Что ты теперь запоешь?” – подумал, заморгал, и всего его мелко-мелко затрясло.
   Расталкивая людей, он пробился к холму. Сел на землю, обхватив лицо руками. Зубы стучали, тряслись руки и ноги. Он украдкой глянул сквозь пальцы и сжал их плотнее. Ногти впивались выше лба, в кудри, и он старался делать себе больнее, давить острее, чтобы совсем не пропасть.
   – Плохо, что ль? – раздался свойский голос.
   Виктор посмотрел вбок, не отлепляя пальцы от лица.
   К нему обращался человек в круглых очках, с дряблыми щеками и крючковатым носом.
   – Не без того, – сумел торопливо сказать сквозь настойчивый перестук зубов.
   – Помираешь? – спросил человек развязно.
   – Помираю, – слабо согласился Виктор.
   – Ранили?
   – Неа!
   – А что?
   – Сейчас как будто сердце остановится, темнеет перед глазами ужасно, – быстро прожевал жилистую фразу пляшущими зубами.
   – Это у тебя паническая атака.
   – Атака?
   – Атака. Не бойся. Всё нормально.
   – Откуда ты знаешь? – повернувшись с надеждой и разжимая пальцы, Виктор обнаружил за круглыми стеклами ореховые пытливые глаза.
   – Доктор я, – беспечно объяснил человек. – Снежок ляжет – легче будет.
   – Снежок?
   – Депрессия у тебя, вот тебе и страшно. Пули напугали?
   Не тратя времени на раздумья, Виктор выпалил:
   – Дома всё хреново.
   – Дома?
   – Жена.
   – И что она?
   – Поругались.
   – Бывает. Я сам три раза был женат.
   – Я один.
   – Довела тебя?
   – За… за… затрахала…
   – Тебе отвлечься надо. Отдохни. Погуляй. Влюбись в кого-нибудь…
   – В кого? – заикаясь от дрожи, спросил Виктор.
   – Это уж ты найди.
   – Легко сказать: найди, – Виктор оторвал пальцы от лица и, прочно сцепив, с хрустом их заламывал.
   – Что, полегчало?
   – По-по-чему?
   – Да вижу. Отпускает.
   – Ни хрена.
   – Да ладно, вижу, что лучше! Ты не бойся, главное. И в пекло не лезь. Осенью со многими такое.
   – Что ж, я псих, выходит?
   – Все мы психи.
   Очки доктора были похожи на фары и поигрывали ироничным отсветом.
   Потом Виктор ошалело блуждал от Белого дома к мэрии и обратно. Его всё еще немного потряхивало. Не было ни ментов, ни солдат. Люди растекались потоками среди не желавшего тускнеть золотистого дня. Поливалки были отогнаны и сгрудились в оранжевое стадо за мостом. Длинная очередь выстроилась вдоль набережной к дворцу, на верхней ступени которого пышноволосый молодой депутат Шашвиашвили раздавал сувениры – обоюдоострые лезвия колючки. Запомнившийся по сентябрьскому митингу облезлый, рабочего вида мужичок прикладывал к уху транзистор с вытянутой антенной и звал всех ехать на Никольскую, брать “Эхо Москвы”: там, как сообщало о себе радио, слинял милиционер-охранник.
   На ступени ниже стоял, в прищуренном раздумье щелкая нагайкой, казачий сотник Морозов. Рядом с ним белобрысая девочка, помладше Тани, важным голоском просвещала женщин:
   – Мне из мэрии подарков нанесли!.. Целый мешок! Конфеты! Орехи! Пепси! Заколок всяких надарили! – Она с гордостью показала в свои солнечные пуховые волосы, где сверкало несколько ярких железных стрекоз. – Колготы поменяла! У меня прежние колготы сгнили… За эти дни-то…
   – Сколько ты здесь? – спросил Виктор.
   – Давно! Еще до блокады. Мы с мамой пришли, она меня на митинге потеряла. – Девочка бойчила, как маленький лектор. – Я в палатке жила, дождь такой шел, я всё время до нитки мокла. Вот и сгнили колготы. Зато я портянки научилась завязывать. В блокаде нормально было. В столовке нас кормили, бутербродами. Еще этот давали… лаваш… Он теплый, вкусный. Все простыли, а я ни разу не чихнула.
   – Как обстановочка? – К казаку спустился депутат с обрывком колючки в кровоточившей свежими веселыми порезами руке.
   – У Хаса был… – казак напряженно щурился за реку.
   – Что говорит?
   – Да что… Сидит с трубкой. На столе машинка, грузовичок. Он его катает и поет: “Хазбулат удалой, бедна сакля твоя…”
   – Правда-правда, – засмеялась девочка, как будто подыгрывая.
   – Э-э, простите… – насколько мог вежливо спросил Виктор. – А где еще такое дают?
   – Какое такое? – депутат глянул подозрительно.
   – Да вот такое… – Виктор показал на обрывок колючки. – Домой отвезу, жене и дочке. Расскажу, как мы победили!
   – Какое домой? – Депутат изучал его неожиданно холодными глазами. – В Останкино езжай!
   – В Останкино? – переспросил Виктор и забормотал, словно оправдываясь: – Конечно, поеду! Я давно говорю: даешь Останкино! Телевидение – это сила…
   Подошли парни, наряженные в омоновские доспехи, приволокли из неизвестности ящики бадаевского пива и несколько блоков сигарет “Магна” и стали раскладывать на ступенях.
   – Будешь? – Румяный человек-гора, похожий на героя былины, протянул бутылку.
   Виктор сделал горьковатый глоток. Сдувая пузыристую пену с верхней губы, он увидел, как компания человек в пятьдесят, главным образом подростков, уходит по мосту под многоцветным экзотическим флагом ПОРТОСа с вожатым, державшим автомат наизготовку. “На Тверскую. Телеграф брать”, – горласто объявил кто-то.
   – Уберите выпивку! Я буду жаловаться! Не позорьте ряды! – появился узколицый человек с противогазом через плечо.
   Прикладываясь к бутылочке, Виктор пошел в сторону Калининского.
   Военные грузовики с ревом выезжали туда и уносились на большой скорости, им кричали и махали с тротуаров и принимались уверенно и увлеченно обсуждать, куда те поехали: на Лубянку, в Минобороны, в ТАСС, в Краснопресненское РУВД за автоматами, потрошить оружейный магазин, в Таманскую дивизию за подмогой…
   Он провожал их долгим взглядом, и ему казалось: они несутся прямиком к прощальному солнцу.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 [39] 40 41 42 43

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация