А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "1993" (страница 36)


И слушаешь вновь темноту,
И трубы, гудящие рядом.
И всё, как ночному коту,
В потемках видать твоим взглядом.

   Виктор понял, что от баррикады кричат меньше, а желтый Геббельс вообще молчит.

Летучих мышей не видать.
Парилка. Потом – холодина.
И матом ты кроешь опять
Какого-нибудь кретина.


А если у люка менты
Стоят с автоматами, гады,
Два метра земли и кресты —
Вот всё, что нам будет надо.

   Резкий перебор струн, девушка вскинулась под чьи-то жидкие хлопки, остальные угрюмо закивали.
   – Это про мои последние сутки!
   – А откуда летучие мыши взялись? – пытливо спросил кто-то.
   – Мы спелеологи, – сказал Алеша.
   – Спелеологи, – эхом подтвердила Наташа. – Всё лето в горах провели. В пещерах ледяных ходили. Я летучую мышь привезла, в холодильник поселила. Не знаю, как она там без меня, кормят ее или как? Я с двадцать пятого дома не была…
   – А я здесь с двадцать первого! – похвалился кто-то. – С тех пор не умывался!
   Алеша перевел фонарь выше. Наташина куртка была расстегнута, Виктор увидел на шее шерстяную нитку с небольшой перламутровой раковиной.
   – Я человек политический, он просто за компанию, – она шутейно толкнула Алешу грифом гитары. – Я в девяносто первом сюда тоже хотела, за Ельцина была, но родители не пустили, боялись… Теперь подросла, против Ельцина…
   – Спой нам еще, деточка, – попросила старушка в вязаной шапке. – Отважно делается, когда ты поешь.
   – Разве еще одну… Я ее первого мая написала… – Наташа удобнее устроила гитару на колене и без промедления, сразу принялась мести по струнам:

В мегаполисе галактики соседней
Происходят нынче странные дела,
Из-за споров и тумана, врак и бредней
Диктатура хриплый голос подала.

   Виктор смотрел на то, как наискось бьют длинные пальцы девушки, и трудно припоминал. Гитара была в истертых, но угадывавшихся алых и желтых наклейках. Он понял, что играл на ней, да, именно на ней, неделю назад, здесь, и пел “Куба далека, Куба рядом”. У гитары тогда был владелец – подросток.

Это же еще начало года,
Дальше может всё произойти,
А гроза близка, но нет громоотвода
И конкретного спасения пути.

   – Чья гитара? – мягко спросил он у стоявшего рядом с календарным старым портретиком Сталина, наклеенным на картонку.
   – Сани Огнеева, – ответил тот, топорща седые усы. – Вышел с концами. Обратно дороги нет.
   Наташин голос сливался с бренчанием гитары в звуковую воронку, завораживая и дурманя. Виктор поймал себя на том, что не чувствует боли в плече или ребрах, шишка как будто пропала, но он вдруг ясно ощутил обреченность – свою, чужую, этого здания, этой поющей девушки и ее парня, этого мужичка, из-за наплывающего дыма похожего на ежика в тумане.
   Наташе словно передалось его чувство, она запнулась и запела злее, громче, чеканно:

И по площади в дыму проедут танки,
Тяжкой гусеницей вставшим смерть суля,
И воскреснут баррикады и землянки,
И слезами пропитается земля.

   За стеклом в холле на полу высоко вспыхнула и погасла свеча.

Это же еще начало года,
Что еще там будет впереди?
Неужель пойдут под ненависть народа
Злые люди с автоматом на груди?

   Наташа ударила по струнам: “Злые люди с автоматом на груди…”
   Опять ударила. Встала. Стояла с гитарой наперевес, близоруко хлопая глазами, будто не понимая, что с ней и кто перед ней.
   – Сколько тебе лет? – спросил Виктор.
   – Девятнадцать, – сказала почти надменно, отдала Алеше гитару, который протянул ее людям:
   – Кто-нибудь петь умеет?
   Брянцев покачал головой.

   Глава 23

   Он всю ночь слушал разговоры, вставлял свое мнение. Наташа пела еще, потом он подпевал другим, только самому брать гитару не захотелось. Он покинул осажденную территорию, когда забрезжило и студеная серость начала смешиваться со слоистым дымом. Штурма не случилось. Наташа и Алеша и несколько молодых людей с ним отправились в холодный Белый дом, чтобы уйти через подземный коллектор, а Виктору посоветовали уходить поверху.
   – Выпускают-то всех пока, никого не впускают, – сказала Наташа наставительно. – А нам листовки выносить. Спасибо, что с рюкзаком помог. Может, еще увидимся, вместе победу отпразднуем.
   Виктор миновал спавших в палатках возле погасших костров, некоторые кашляли, не просыпаясь, словно перелаивались.
   На баррикаде дежурило полсотни человек. Кто-то дремал, кто-то резался в карты, дозорный казак с обветренным лицом похаживал, по-птичьи насвистывая, в руках острая железка, похожая на пику.
   – А, дезертир! – окликнул он.
   – Я еще вернусь…
   Виктор оставил за спиной бетонный блок, торчащие арматурины, муляж пулемета, крашенный в черный цвет, простыню с полурасплывшимися словами.
   Через двадцать метров стояли кордоны неприятеля.
   Молодой мент отодвинул заслон под цвет своей шинели. Двое сподручных ментов прильнули с боков: “Оружие есть? Бумаги?” – изучили всего крепкими хозяйскими хлопками, нащупали нож и отобрали: “Не положено”.
   Он сунулся в проход между поливалками и военными грузовиками. В зыбком свете стояли безразличные, с размытыми усталыми физиономиями солдаты, омоновцы, милиционеры: разноцветные плащ-накидки, каски, шлемы, фуражки, бронежилеты, автоматы… В парке граяли пробудившиеся вороны, колючая проволока клубилась толстыми, влажно сверкавшими мотками.
   Странно: несмотря на все события и ночь без сна, он чувствовал в себе энергию, даже вдохновение. Спустившись на “Краснопресненскую”, доехал до Маяковки. Надо бы отметиться в аварийке, что жив-здоров, и снять рабочие сапоги.
   На углу Тверской Виктор задержался возле пожилого торговца, покрикивавшего на прохожих неожиданно юно и тонко, как пастушок на стадо:
   – Свежая пресса! Свежий “МК” с кроссвордом!
   Протянув деньги, взял газету, скользнул глазами: “БД превратился в биде”, ниже: “Нардепам бумажки пригодятся”, еще ниже была какая-то карикатура, но он уже не видел – запылали уши, рванул пополам, бросил под ноги, заспешил под удивленные возгласы пастушонка…
   В дверях аварийки столкнулся с выходившими Клещом и Зякиным.
   – Озверел? – спросил Клещ, гнусно подмигивая.
   Зякин брезгливо отвернулся.
   – Что такое?
   – Ты где пропадал? – Клещ скосил губы в сторону. – Всю ночь по подвалам лазили. Дроздов ни минуты не отдыхал, а ему шестьдесят три. Один электрик на всех.
   – Я отработаю, – сказал Виктор. – Никуда я не пропал, я тоже, кстати, под землей был.
   – Сквозь землю провалился? – Клещ выжал смешливый хлюп изо рта.
   – Крот! – нагло подхватил Зякин, раздувая свой розовый пятачок. – Кличка Крот теперь у тебя будет!
   Виктор подвинул его и вошел внутрь.
   Кувалда шагнул навстречу с таким осатанелым выражением квадратного лица, что Виктор приготовился к драке.
   – Вот он! – Лида взмыла и оперлась о стол. – Я буду жаловаться Абаеву! И Лене твоей всё расскажу! Пусть порадуется на мужа гулящего! – Как аккомпанемент начал противно звонить телефон, но она не поднимала трубку. – Из зарплаты точно вычтем, можешь даже не сомневаться!
   – Отработаю, отработаю… – твердил Виктор, думая, что надо не забыть снять сапоги. – Без проблем… Хоть сутки за Дроздова, хоть две смены подряд, хоть… Я ж тоже по делу отлучался.
   – А мы все бездельники? – ахнула Лида.
   – Я ж не про то.
   – Будешь борзеть, – Кувалда придвинулся, проглотив большой зевок, – мы тебе темную устроим.
   – Ты что, Андрюха? Мы ведь друзья! – испугался Виктор не за себя, а за него, сразу ощутив, какими чужими в одну ночь стали ему эти люди, и тихо попросил присказкой из детства: – Отзынь на три локтя… – так тихо, что Кувалда, что-то поняв, посторонился, а Лида сняла трубку и направила зычное недовольство на звонившего.
   На прощание она сказала обыденно, зарывшись в тетрадь:
   – Так, Брянцев! Записываю в неурочную. Когда?
   – В понедельник можно. Только ты моей… ничего… в смысле про меня…
   – Так. Значит, понедельник. Четвертое октября.

   Дома Лена чмокнула его в шею, под челюсть, прижалась и тотчас отстранилась, потянув носом:
   – Чего это?
   – А?
   – Чем ты пахнешь?
   – Чем я пахну? – передразнил Виктор. – Духами чьими или чо?
   – Дымом. Откуда дым?
   – Дымом… Так это… Возле станции вышел, ребятишки костер жгут… Я и помог им малость. Научил правильно жечь, сучьев подложил… Минут пять всего, а пропитался здорово, да?
   Лена с недоверием морщилась, но он сбивчиво и напористо говорил:
   – Они мусор сжигают и листья, и правильно… Ты знаешь, я вообще люблю на костер смотреть, оторваться не могу. Нам самим пора в саду пожечь всякое лишнее.
   Ближе к ночи Виктор прошел к Лене в комнату в дырявой байковой рубахе, найденной в глубинах шкафа: “Холодно что-то”. “Теплынь” (за окном и вправду потеплело). “Знобит меня что-то”. Она погасила торшер, рубаху он снял, но потом, уже после всех объятий (обнимался бережно, непривычно и несколько раз даже издал страстные киношные вздохи, так саднили ребра), слез с кровати, нашарил рубаху на стуле, влез в нее и стал застегивать, вроде как сам себе шепча: “Не, не… Знобит что-то…” Он беспокоился, что в утреннем свете Лена может заметить синяки.
   Она ушла на работу, пока он спал.
   Проснулся, лишь когда Таня из школы вернулась и врубила телек: Кай Метов томно запел “Позишн намбер ван”. Почему-то хотелось и дальше лежать безвольным атомом. “А, дезертир!” – снова и снова вспоминался веселый казак с обветренными щеками и красными слезящимися глазами.
   Сутки отдыха слиплись в ком. Лена пришла с работы, улеглась, как обычно, а поднялась в одно время с ним.
   Долго стоял над бьющей струей воды. Лицо поросло ржавчиной, но бриться было лень. Рыжий длинный волос торчал из ноздри. “Ус таракана”, – подумал Виктор неодобрительно и, сжав двумя пальцами, выдернул вон. Скривился от мелкой боли.
   “Нельзя разрушать семью. Нельзя убивать любовь”, – тупо повторял, глядя, как вода лупит в ванную, попадая прямо в слив, полный радужной пены после только что мывшейся жены.
   Он знал, почему ему так уныло. Потому что душа рвалась отсюда.
   Надо выкинуть из головы девушку с гитарой, всех этих людей у подъездов, костров, на баррикаде и канареечножелтый бэтээр, грозящий штурмом. Надо… И каску, на лету разбившую плафон в метро… Надо… Но не получалось.
   Сейчас важно не обнаружить тревоги…
   Покинув ванную, заговорил с женой предупредительно и стал поглаживать ее по сырой макушке. Подмел листву с дорожки в кучу, проредил малинник, срезав сухие поросли. Лена вышла к нему, сделали круг по окрестностям, под ручку. Она о чем-то говорила, он соглашался, не повышая голос, а, наоборот, нежно понижая.
   Они засыпали рука об руку, Лена стала сопеть, и Виктор аккуратно разомкнул пальцы.
   “Нельзя разрушать семью. Нельзя убивать любовь”, – лежал в темноте, ощупывая свое небритое лицо.
   Проснулся от того, что жена настойчиво трясла его за плечо:
   – Что ты? Тебе плохо?
   – Что?
   – Ты кричал… Я не поняла…
   – Что я?
   – Кричал… Какие доллары?
   – Доллары?
   – Шесть долларов…
   – Спи, дорогая.
   Рано поутру он уехал в аварийку. На календаре было второе октября.
   Дела навалились после обеда: несколько вызовов подряд. Сели в грузовик и поехали на Смоленку в Карманицкий переулок – потекло в подвале прачечной, дальше надо было на Воровского, с этого года Поварскую, на подземный разрыв трубы возле посольства Норвегии.
   Подъехать к Смоленке мешала пробка.
   – Авария, – предположил Валерка Белорус, матеря неповоротливых водил сквозь зубы и фильтр зажатой сигареты.
   Но это была не авария. Около Смоленской площади на двойной полосе стоял распаренный гаишник и как заведенный жезлом показывал всем разворот.
   Работяги, сидевшие на баллонах, припали к окнам.
   – Наши! – вскрикнул Виктор и чуть не выпрыгнул из кузова.
   Он увидел впереди, поперек Садового кольца, нечто волнующее и внезапное: баррикаду, дым, красный флаг.
   – Жми на газ! – потребовал Клещ заполошно.
   – У, неймется идиотам, – Кувалда сжал и понюхал кулак, косясь на Виктора, который свесился к Валерке:
   – Стой… Одна минута… Тормозни на тротуаре!
   Но развернувшийся с ревом грузовик уже сворачивал в переулок, и Виктор лишь успел заметить, от изумления не осознав увиденное, яркую лужу крови на пороге гастронома, углового со Старым Арбатом.
   Течь в трубе они прекратили наспех, без сварки, черновой вариант: поставили резиновую прокладку, сверху широкий хомут из стальной ленты на двух болтах.
   – Слушайте сюда, – запросил Виктор, глотая солнечный воздух с прогорклой примесью дыма, когда поднялись в переулок. Он чувствовал себя ребенком, который выпрашивает у взрослых дорогую игрушку или, например, разрешение, вместо того чтобы делать уроки, порезвиться во дворе с дружками. – Это для меня очень… Правда! Давайте я сбегаю, а вы подождете… Я на три минуты… И вернусь… Я работать буду все сутки!
   – Сутки? – Кувалда уставился на Виктора похмельно-гипнотичным взглядом. – Тебя в милицию заберут на пятнадцать суток.
   – Да какая милиция! В дурку, – уточнил Клещ с кисло-сладкой миной.
   Виктор отчаянно переводил глаза с одного на другого, думая сбежать и понимая, что невозможно. Он смотрел на Зякина с его пористым носом, на Мальцева с его сальной гривой…
   – Эй, не едьте! Погодите. Это – история! Внукам рассказывать будете. Разве не интересно, когда такие дела? – Все шли к грузовику, и он, остановившись, растерянно убеждал их спины.
   – А я никуда и не поеду, – одобрил его Валерка, привалившись к решетке радиатора, потирая и прилаживая, как накладные, усики под носом.
   – Не поедешь? – с надеждой переспросил Виктор.
   Валерка в этот миг показался ему благородным и загадочным, как герой мексиканского сериала, из тех, что смотрела Лена.
   – Куда ехать? Куда гнать, гонщики? – Валерка неторопливо разминал сигарету. – Вам больше других надо? Поработать охота? Садовое перекрыто… Солнце светит. Гуляй – не хочу…
   – У тебя какая работа? – угрюмо осведомился Кувалда. – Тебе чего до нашей работы?
   – Думаешь, не устал баранкой крутить? Не все стахановцы, как ты.
   – На Воровского кипяток, – Зякин взялся за ручку двери, всем своим видом осуждая промедление.
   – Подумаешь, кипяток… – У Валерки был настоящий талант бегло говорить сквозь зажженную сигарету. – Тебе от этого тепло, холодно? Кто с тебя спросит? А спросят, значит, проехать не могли. Остынь…
   – Ага, погуляем мы, – съязвил Клещ. – Затопчут или башку проломят.
   – Я за Витю, – Валерка оторвался от решетки. – Нравится ему, имеет право. Я его давно знаю, мне для него полчасика не жалко.
   – А ведь пральна, мужики, – Мальцев размеренно кивнул.
   – Ну-ну-ну, – забормотал Кувалда с сумрачным сомнением. – Ладно, пойдем к твоим хулиганам. Если что, огребем за компанию.
   И они вчетвером пошли по переулку к Садовому. Клещ и Зякин остались у грузовика.
   На ходу Валерка открылся на ухо:
   – У меня отец в Гродно живет, ветеран, партизан. По телефону звонил, он за этих тоже болеет…
   “Болеет, – подумал Виктор смущенно. – Как на футболе. Может, и я болельщик?”
   Теперь картина Смоленской площади немного изменилась. Садовое было зачищено от машин метров на сто от баррикады, откуда безостановочно летели кирпичи и куски асфальта. Бодрый камнепад обрушился на несколько десятков омоновцев, которые, видно, пытались пойти в атаку, но были остановлены и сели на корточки, закрывшись щитами. Они сидели цепочкой, и их поставленные на землю щиты сами напоминали стальную баррикаду. Один вскочил, опрометью побежал назад, но тут же нелепо подпрыгнул и опять спрятался за щитом.
   – Ай, маладца! – засмеялся Валерка.
   – Чего ты? – не понял Виктор.
   – Метко швыряют… Много каменюк наколупали…
   Сквозь черный дым полыхавших покрышек и завалов мусора проступали кровельные листы, бревна, трубы, доски, ограда из сетки-рабицы и синий фургон: на его крыше стояли несколько фигур, одна – с красным флагом. Над всем этим, уходя в небо и опутываясь волокнами дыма, возвышалась серо-желтая сталинская башня МИДа.
   – Готовятся… – Мальцев показал вверх. – Нам это надо, а, мужики?
   Виктор увидел на доме напротив фигуры в касках и с автоматами.
   – А вон и снайпер. Во-он, по крыше ходит… – показал Кувалда левее. – Видали, какой агрегат…
   На пространство перед баррикадой выехала пожарная машина, только не красная, а темно-зеленая, армейская. Подъехав, выпустила струю из брандспойта. Белесая вода хлестала наотмашь, на синем фургоне стало пусто. Пожарная машина поползла обратно. Когда она, пятясь, проезжала мимо, Виктор заметил разбитые стекла.
   По тротуарам с обеих сторон Садового теснились зрители, кто-то ржал, кто-то охал. Рядом с Виктором оказалась группка старушек, в которых он сразу признал своих. Они наперебой громко пересказывали друг другу сегодняшние события:
   – Думали, снова нас побить, да не вышло…
   – Опять мясников спустили…
   – Только митинг начали, эти сразу налетели… Кровищи!.. Инвалида без ноги – и того топтали…
   – А потом взяли мы железяки, и давай их колоть. Откуда железяки-то, поняла, Нюр?
   – Сцена возле высотки железная стояла.
   – Сцену я видела. И чего она там была?
   – Арбата праздник. Пятьсот лет Арбату, так вроде.
   – Да ну, откуда пятьсот?
   – Праздников навыдумывают на народные денежки.
   – Вот сцену и приготовили на праздник. Для всяких Окуджав. Как начали нас дубинами угощать, мы всю сцену и развинтили, и погнали сволочей поганых… Ей-богу, гнали…
   – Да я сама гнала… А они в нас пистолетами стреляли…
   – Только не ОМОН, другие. В беретах черных. У них форма серая. Эти стреляли.
   – Застрелили кого?
   – Это я не знаю. Стреляли – это я видела.
   – Рядом стройка, мы забор повалили и добра натащили.
   – Ты Алксниса видела? Голова замотана, руку поломали.
   – Сегодня ОМОН старика окружил, и играли им от щита к щиту.
   – Это чего! Клавдию из Гагаринского райкома знаешь? Ну, Клавдия. Такая, в лиловом, шляпку еще носила, ее вчера инфаркт хватил. Возле зоопарка.
   – Зато утром на Лубянке чекисты митинговали. Настоящие, при погонах. Никого не боятся. Дядька толковый выступал, я фамилию запомнила: Бульбов. ОМОН рядом, зубами поскрипели, а тронуть не смеют.
   – Красиво горит! Залюбуешься! Как на празднике!
   – Вот тебе и день Арбата!
   – Завтра на Октябрьской во сколько?
   – В два.
   – А что завтра? – спросил Виктор.
   – Народное вече! – ответили несколько голосов одновременно.
   Вдруг полет камней с баррикады прекратился, на синем фургоне замаячил человек с мегафоном и в светлом плаще, кудлатый и бородатый:
   – Дорогие граждане милиционеры! Вы можете отойти! Уходите спокойно! Меня зовут депутат Аксючиц! – Возникла пауза, за щитами шевелились, вставали, переглядывались, быстро и нестройно семенили прочь; одинокий омоновец ковылял за всеми, а вслед звучало что-то более сложное и по взволнованности немного театральное: – Наш митинг был разрешен Моссоветом, но вопреки закону вас прислали его разгонять. Сегодня же прокурор Москвы возбудил уголовное дело против главы московской милиции. За этой баррикадой люди разных идей, к примеру, лично я – христианский демократ…
   Он сбился, наклонился вниз, откуда донеслись неясные крики.
   Двое, выбравшись из-за дымных завалов, начали прогуливаться туда-сюда в замедленном дразнящем танце с белой растяжкой, черневшей большими буквами: “Мы русские! С нами Бог!”
   У одного из них лицо было темным – наверно, от копоти. Пританцовывая, он отворачивался, и Виктору начало казаться, что это негр. Тот самый, который хотел повеситься. Желая рассмотреть лучше, Виктор подался вперед и, забыв об аварийщиках, сделал несколько шагов по проезжей части.
   – Фашизм не пройдет! – загомонили вокруг, и он обнаружил, что его примеру последовали старушки, радостной стайкой ринувшиеся к баррикаде.
   Кувалда, настигнув, сцапал его за локоть:
   – Всё, хорош, надышались.
   На дорогу выскочил камуфляжный детина с автоматом:
   – Куда-а? Наза-ад!
   Старушки, точно школьницы, наперегонки понеслись на черный дым с каким-то легкомысленным смешком, но Кувалда, обхватив Виктора за шею, повлек его обратно к тротуару.
   У гастронома, поодаль от подсохшей вишневой лужи, на треноге стояла телекамера с проводом, протянутым к голубому губчатому микрофону, который держала хорошенькая девушка. Перед ней переминались парень в клетчатом картузе, бабуся с авоськой и женщина с девочкой на руках. Виктор пропустил вперед себя аварийщиков и ловко выпал из процессии, чтобы послушать, о чем говорят.
   – Я вам доложу! – втолковывал парень. – Москвичи свой выбор сделали! Борису мы верим!
   Голубой микрофон скользнул дальше.
   – За хлебом не пойдешь! – запричитала бабуся. – Бандиты… Всё ломают, портят… А есть еще эти… боровики…
   – Боевики, – с натугой подсказала женщина, – в Белом доме засели. Спасибо хоть от них оберегают нас. Вы посмотрите, что творят! Всё перегородили. Город встал, скорые из-за них проехать не могут. Я не понимаю: почему президент медлит? Мне страшно за мою дочь! – она крепче прижала девочку к себе.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 [36] 37 38 39 40 41 42 43

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация