А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "1993" (страница 33)

   Глава 20

   На завтрак Лена испекла его любимые кабачковые оладьи. Виктора разбудил кисловатый доверительный аромат, вместе с невесомым дымком прокравшийся по ступеням и заползший под дверь. Можно было вставать. Это был запах ласки.
   Весь день Лена и Виктор обтекали друг друга, разговаривая как-то непрочно, неуверенно, словно боясь, что мелодия лада, неожиданно найденная ими, может в любой момент оборваться. Таня (школы не было – суббота) не стала включать телек и деликатно ушла погулять.
   – Как в Москве дела? – осторожно спросила Лена.
   – Да что с ней будет?
   Заговорили о будничном. Обсудили зарплаты в аварийке, за которые стыдно, и цены, которые скачут, потом зарплаты соседей (медсестры, газовщика, учительницы), потом Виктор похвалил оладьи:
   – Ты в них, что ли, яблоко добавила?
   – И лука немного.
   – Лука? Не почувствовал.
   – Совсем немножко.
   – Сама терла? Устала? Хочешь, я тебе кабачок потру?
   – Лучше спинку мне потри в ванной… – тихий смешок.
   – Это я всегда, – он крякнул.
   – Хочешь, запеканку сделаю – с сыром и грибами? Меня тут Ида угостила, а я у нее рецепт взяла… Объедение.
   – Сначала грибы нужны.
   – В лесу опят немерено было еще неделю назад. На любом пне. Народ корзинами носил. А сейчас не знаю… А помнишь – когда это было? – в позапрошлом, что ли? – мы с ведрами пошли. Два ведра полных набрали. А в прошлом году ничего не было.
   – В прошлом вообще беда, Лен. Те, что были, все гнилые, жара стояла… С ведрами-то когда ходили, с нами еще Никифоров был… Жорка покойный… Только это не позапрошлый был… Он летом уже разбился позапрошлого.
   – Значит, за год до того, – легко согласилась Лена.
   – В этом году погода нормальная: и жара, и дожди – всего поровну.
   – Поэтому и грибов много.
   В сущности, им не о чем было говорить, но от этого они словно бы стали ближе. В гостиной Виктор сбросил штаны и майку, взял с буфета стопку газет и лег на диван с пожеванной ручкой – разгадывать кроссворды. Лена в мятом, с дыркой в подмышке шафранно-желтом платье свернулась на дочкиной тахте.
   – О! Восемь букв! Система власти, сложившаяся после роспуска Государственной думы в 1907 году, – и он вывел почти по складам: – Третьеиюньская… Что? Что третьеиюньская? Слышала такую? Ле-ен!
   Она, открыв глаза, пристально смотрела в тусклый потолок, где извивались темные трещинки, неприятные ей, как несколько седых паутинок, найденных недавно в волосах.
   – Политика не надоела еще?
   – Это не я, Лен, это здесь написано.
   – На заборе тоже написано.
   – Третьеиюньская…
   – Не знаю я, – закрыла глаза.
   – Монархия, Лен! – громко сказал Виктор. – Монархия!
   – Таня, – вдруг сказала она расклеенным голосом, – подарок у меня просит.
   – Какой? – процедил сквозь зубы, так что с закрытыми глазами поняла: грызет ручку.
   – Компьютер. Этот… Компьютер “Спектрум”, вот. К телевизору подключаешь и играешь.
   – Знаю, мне, что ли, не знать. А на фига козе баян? – спросил незлобиво.
   – У Шмаковых уже такой есть. Наша чем хуже? Вить, давай скинемся… Да и мы поиграем. Иногда можно. Говорят, нервы успокаивает. Давай?
   – Угу…
   – Да?
   – Если охота…
   – Вить, пополам тогда скинемся?
   – Валяй, мне не жалко. Я и сам мог бы сварганить. Процессор достану с контроллером и спаяю.
   – Лучше купим. На Митинском рынке бэушные есть, не задорого. Зарплату дадут в октябре и купим. Давай?
   Действительно, почему бы не начать играть на старости лет – в робота-полицейского, в гонки, в лабиринт, в ниндзю, в сафари? Заполнив кроссворд, победно потряс сложенной газетой, как глухой погремушкой, прежде чем взять следующую. В открытое окно втекал ясный день.
   – Мы мало с ней общаемся, ты не думаешь? – спросила Лена всё так же расклеенно.
   – Да.

   Вечером оба лежали на боку, и он обнимал ее сзади. Он держался за ее теплый уютный животик левой большой рукой, как за какой-то священный и вместе с тем привычный сосуд, и поглаживал – по-хозяйски умиротворенно, в благодарность за давнее, вспоминая всё хорошее… Их дочь растет, взрослеет – спасибо, живот, – всё это было в благодарном предсонном движении его шершавых пальцев.
   Лена заснула, он не спал, аккуратно отплел руку, лежал и думал, что предатель.
   Он предал тех, за кого болел почти два года.
   Лена важнее?
   Как там Белый дом? Вышвыривают людей из окон, гонят дубинками и газом, заливают костры пеной? Он предпочел кабачковые оладушки. Может быть, сегодня всё кончено, а он не слушал новостей. С другой стороны, подумал Виктор, еще гаже было бы узнавать новости и ничего не делать. Лучше ничего не знать, чем знать и дышать лесным воздухом под боком у жены.
   Он загадал: если он нужен, если он пригодится муравейнику истории, пусть всё случится не сегодня и не завтра, пусть выпадет на другие дни, когда он будет в Москве.
   Рано утром Лена уехала на работу. В десять он спустился в гостиную босиком, включил телевизор в самом начале новостей.
   – Все бывшие депутаты, согласные с указом о роспуске Верховного Совета, получат по два миллиона рублей. – Смуглый диктор был с узким лицом, острым кадыком и длинным, загнутым носом, похожий на дрозда. – Также предусмотрены другие привилегии. – Голос у него был дробно-стучащий, деревянный. – Сегодня эти гарантии подтвердил в Кремле президент.
   Появился Ельцин, чуть нагибаясь в камеру.
   – Люди уходят… – Он был со взбитыми кремовыми волосами и лицом, показавшимся Виктору венозно-фиолетовым. – Уходят оттуда… Скоро там останутся два человека: Хасбулатов и Руцкой. – Игриво прищурился. – Вот что они будут в этом здании вдвоем делать… – Широкая усмешка поползла по всему лицу.
   Ельцин покачивался, шевеля выпуклыми плечами, позади него проступал кабинет и колебались тени свиты.
   Таня посапывала лицом в подушку, рыжие с золотистыми нитями волосы расплескались.
   За спиной у Ельцина мелко и угодливо засмеялся кто-то в очках. Еще несколько мгновений Ельцин длился без звука, как бы в замедленной съемке – он ухмылялся, наставив сонные, слегка раскосые глаза.
   Снова возник на экране дятел, за минуты отсутствия ставший еще уже и клювастее, и бодро застучал дальше:
   – Министры финансов “Большой семерки” скорректировали повестку дня вашингтонской встречи. Они поддержали стремление Президента России осуществить прорыв к демократии. Новости культуры. В Москве состоялся дебют юного пианиста Игната Солженицына.
   Напряженно забрякали клавиши, Таня зашевелилась, и Виктор выключил телевизор.
   Он подумал было доделать вторую поджигу, а когда стемнеет, попробовать ее в деле, но вместо этого поплелся на улицу. Вокруг торжествовала осень, и, помедлив, он пошел в близкую рощу. Он рассеянно поглядывал по сторонам и думал: “Да, вот это сгодится”. На каждом шагу было столько вещей, годных для настоящей мощной баррикады! Кусок бетонной плиты над бывшей силосной ямой, ржавая, с шипами борона от трактора, лежащий еще с весны толстый клен, две оглобли развалившегося забора…
   Наверняка там, на Красной Пресне, каждый на счету. А он здесь, под сельским небом…
   Надо рвануть в город, а вечером обратно. Дочь заложит, что он уезжал. Начнутся выяснения: куда да зачем, Ленка мигом раскусит, а он обещал: никуда не соваться, шкуру поберечь… а просить Таню ничего не говорить матери – смешно и жалко. В аварийке тоже могут сдать. Нет, аварийка не сдаст. Или ненадолго в Москву? Нет, послезавтра и так у него Москва, послезавтра всё продолжится, будет продолжаться, пока чем-то да не кончится, послезавтра он как-нибудь выкроит время, ускользнет с работы…
   Ленка… Ее внезапная теплынь поначалу сильно удивила его, вызвала недоверие, подозрение в подвохе, но сейчас, через несколько дней, потихоньку радовала, размягчала.
   В роще березы заметно оголились и потемнели, у корней поблескивал изумрудный мох, стволы стали напоминать пятнистых змей. Было приятно зачерпывать кедами листву, порезче, пообильнее, доискиваясь до черной земли.
   На извивистом крепком основании дикой сирени ему попалось небольшое семейство опят, гладких и строгих, напомнивших почему-то церкви Кижи с календаря – у них когда-то был такой календарь.
   Совсем рядом раздалось блеяние.
   Виктор обернулся. Он узнал человека с соломенной головой.
   Лесник Сева равнодушно смотрел сквозь него поверх коз, которые ступали согласно и смирно и блеяли с дрессированной тоской.
   – Здоров! Без Аськи, да? Чо, совсем заманала?
   Лесник смолчал.
   – Я говорю: Ася наша… Я, конечно, наслышан, – Виктор выбрал разбитной легкомысленный тон, сквозь который почему-то всё учащеннее ухало сердце, делая голос заискивающим, – я тебя хорошо понимаю, мне самому от нее покоя не было. С такой гулять – себе дороже. Ну как она там, Ася-то?
   – Ась? – отозвался лесник тускло и сказал с шепелявым нажимом: – Зарежал.
   – Чего?
   Сева, скрипнув сапогами, пошел за козами.
   Виктор, ухватив худую березку, перегородил ему путь – он как будто забыл, что козу они отдали сами.
   – Зачем? – вскрикнул он испуганно.
   – Не мешай… – Сева толкнул его плечом, как тугую дверь.
   – Ты нормально говорить можешь? – У Виктора перехватило дыхание, березка раскачивалась в его кулаке, превращаясь в канат.
   – Подумаешь, горе – зарезал! А куда ее девать, если она психичка? Только резать ее. Семью накормил.
   – Приятного аппетита! – Виктор встал боком. – Счастливого пути! – Разжав березку, помахал ладонью в серой бересте.
   – Вся страна, как Ельцин. – Лесник наставил синеватые брезгливые глаза. – Нажрется и чудит, нажрется и чудит, а с бодуна еще хуже… – он звучал, словно заклинал. – Все за Ельцина, за похмельцина. Работать никто не хочет. Потом не плакайте…
   – Кто? Я, что ли, за него? Я против!
   – А ты водку пьешь?
   – Это-то при чем? Ты про Ельцина? Сволочь он, да?
   – Еще какая! Страну прогудел…
   – В этом ты прав.
   – Если пьянка надоест, тысячелистник завари, – Сева нагнулся гибко, по-козьи, и, с усилием сцапав снежинку растения, поднес к ноздре. – Хорошо кишки прочищает…
   – Я, что ли, пьяница?
   – Сам знаешь… – В горле лесника насмешливо звякнуло.
   Звонко заблеяли козы.
   Виктор быстро пошел, расшвыривая листву: шух, шух, шух, шух.
   Он шел среди белых стволов, как в дыму. Ему было противно: почему вдруг единомышленником оказался этот леший? Зарезал Асю и еще хамит. Почему не кто-то другой? Никому вокруг политика не интересна. А они, наверно, могли с Севой повстречаться у Белого дома, строить баррикаду, вместе кричать одно и то же… И что тогда важнее: общая для них идея или то, что этот Сева зарезал Асю?
   Пожалуй, осень пахла тертым бабушкой яблоком из далекого детства и выглядела так же – желтовато-коричневой кашей с вкраплениями зеленой кожицы. На мгновение ему захотелось навсегда остаться в роще, забыться и затеряться.
   Вечером он вслушивался в парламентское радио, с трудом ловя ускользавшую, ослабевшую волну и плохо понимая, в чем его убеждают мужской и женский голоса. Говорили что-то про моряков Северного флота, которые всё еще верны, верны и готовы, Север и моряки.
   Утром пришла Лена.
   – Тебе, дорогой… В электричке продавали, – усталая скороговорка. Достала из сумочки книжку с серой бумажной обложкой “Тысяча кроссвордов”.
   – Балуешь…
   Пока Лена отсыпалась, пришла Таня, разогрела суп и поела, в гостиной с сомнением посмотрела на выключенный телевизор.
   – Маму не буди, – пробормотал Виктор, читая ее мысли. Он за столом решал третий по счету кроссворд. – Уроки поделай… Ты “Спектрум” просила? Правильно я понял?
   – Правильно.
   – Подарим. Как учеба, Танюш?
   – Нормально.
   – Должно быть отлично. А для этого больше знать надо. С октября начну тебя проверять. В одно ухо влетело, из другого вылетело, а учителям всё равно. Сдала – и забыла. Таня, у тебя память свежая, запоминай. Вот ты на вопрос ответишь? Славянское название хлеба. Знаешь? Четыре буквы…
   Таня замялась.
   – Жито! – подсказал Виктор довольно.
   – О чем разговор? – в гостиную вошла Лена.
   – Хочу, чтоб Танюша поумнела.
   – А она у нас и так умная… Правда, дочь? – Лена, подойдя, загребла девочку, прижала и смачно поцеловала в веснушчатую щеку.
   – Погуляю, ладно, мапа? – сказала Таня, объединив их в одно слово.
   – Вы бы с Ритой за железку сходили, – посоветовала Лена, – опят поискали.
   – И пораньше приходи, по истории тебя спрошу, – Виктор туманно смотрел на родных, наставив на них острием шариковую ручку, как самопал.

   Таня любила холодный земляной запах осени, который хотелось втягивать глубоко и, согревая, долго держать в себе. Ей казалось, что нынешняя осень – начало чего-то очень важного и скоро всё дурное пройдет.
   У Ритиного забора-сетки возле оранжевой рябины стоял светленький Федя – с хвостиком льняных волос, прелестными глазами и запаршивевшими скулами.
   После столкновения с Корневым они больше не разговаривали. При всяком пересечении мальчик молчал и старался исчезнуть, Таня тоже молчала, как будто они имели взаимные счеты.
   Она поймала на себе просительный взгляд его голубых леденцовых глаз и остановилась.
   Таня смотрела на белесого щуплого мальчика и очень хотела засмеяться.
   – Не дуйся на меня! – сказала она звонким голосом старшей.
   – Ерунда.
   – Я же вижу, что не ерунда.
   – Зачем ты?.. – он осекся. – Всё равно я тебе не нужен…
   – Федя, послушай меня. Тогда всё ужасно получилось. Я с тобой не общалась, чтобы не вспоминать обо всем. Я знаю, он тебе ребро сломал… Это всё из-за меня. Ты прости, это я виновата. Ты меня защитил, ты просто герой.
   Она ободряюще улыбнулась.
   Мальчик засунул пальцы в ячейки сетки, вытащил, опять засунул, поглядел искоса:
   – Ты его ждешь. Не жди!
   – Не жду я никого! – сказала она с напряженным безразличием.
   – Ждете вы. Ты ждешь, и Ритка ждет. Не ждите – не вернется.
   – Почему?
   – Мне сосед рассказал, Димка-цыган. Корнев ему пистолетом хвастал. Я думаю, его наняли бандиты и пистолет дали, чтобы он убил кого-то.
   – Ты думаешь, Янса он убил?
   – Всё сходится… А потом его убили. Так у них заведено.
   Таня резко побледнела:
   – Да ну. Егор не убийца…
   – Семья Янса в Москве, – продолжал Федя, – сюда не приезжают, ты знаешь. Соковы им звонили, которые на углу живут: оказывается, младшей до сих пор ничего не говорят. Папа в командировке, жди… Вот все и ждут. Ксюша – папу. А вы с Ритой – Егора…
   Она обнаружила под ногами веточку с четырьмя высохшими листьями, похожими на чипсы, и с наслаждением принялась давить кроссовкой.
   – Блин, я так смеялась, у меня прямо челюсть болит, – громкая Рита вышла за калитку. – Прикинь, скорая по всему городу гоняет, врач по народу из пулемета стреляет…
   – Это ты про кого? – спросил Федя удивленно.
   Не удостоив его ответом, Рита деловито объяснила Тане:
   – “Маски в больнице”.
   Она посмотрела по телеку “Маски-шоу” и была под большим впечатлением.

   Лена лежала в наполненной ванне. На стене над унитазом курчавилась с затылка голова мужа, автопортрет. Она смотрела на эту большую голову, глаза сладко пощипывало. Вода тихо остывала.
   – Ви-ить! – позвала, поднимаясь из пенной воды, отекавшей ее с плеском.
   – Чо? – вошел он. – Чо ты?
   – Потрешь мне спинку? – ласково-бесстыдный смех. – Ты же обещал…
   Откинулась обратно, он наклонился, туповато глядя на ее наготу, проступавшую сквозь ржавую желтоватую воду и молочную пену, как сквозь талое мороженое. И вдруг одним зверским рывком, точно бы инстинктивно, спустил длинные трусы, переступил их, поставил ногу в ванну и влез весь.
   – Ты куда? Ты меня раздавишь! – Лена отмахнулась, и пенный клок повис в его кудрях.
   Они сели на корточки друг против друга, соприкасаясь коленями, ноготь его большого пальца колол ей щиколотку.
   Лена вытащила затычку, включила душ, обильно поливая Виктора горячей, с паром водой, почти кипятком. Он потянулся губами, скользко поцеловались.
   Лена смотрела на него, будто не веря, как на дикаря каменного века, и направляла душ ему в лицо и в грудь, словно пытаясь отодвинуть, размыть, уменьшить, ослабить. Он был слишком огромен и опасен вблизи, возвышаясь в пару, красный, белый, весь какой-то незнакомый.
   – Ты мне часто врешь? – спросила она.
   – Я тебя люблю, – пролепетал он бессмысленно сквозь каменное возбуждение.
   Тотчас, как наказание на допросе, горячие струи ударили ему в лицо – в глаза и в зубы.
   – Ты чо это? – он перехватил ее руку. – Лена!
   – Любишь? – она дергала рукой, пытаясь освободиться, снова нацелить на него бьющий душ – брызги летели на пол, в зеркало, на коричневые батареи, капли ползли по стенам, по рисунку над унитазом. – Никогда мне не ври.
   – Асю зарезали, – Витя разжал хватку, и ей показалось, что он плачет.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 [33] 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация