А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "1993" (страница 16)

   Таня следила, чтобы родители принимали лекарства. Температура у матери спала до тридцати семи, но она всё еще лежала, у отца держался жар, но и на второй день он смотрел жадно, во все глаза, сидел на стуле, придвинувшись к телевизору, стараясь не упустить ни слова.
   – А не такая уж Ида и умная, – заметил он вдруг. – Нет, Лена, народ еще не понимает, и ты – как все… Прозреют люди, а поезд тю-тю… Хасбулатов верно спросил: что это за правительство? Мальчики в розовых штанишках. А старики в помойках роются. Ельцин… С похмелюги выступал, прическа набекрень, зал хохочет. Чего гадать, разгонит депутатов и дальше будет пить беспробудно.
   – Прям… По новостям смеялись: депутат, забыла фамилию, вышел покурить, увидел машины снегоуборочные и принял их за танки.
   – Павлов. Николай Павлов. Смеялись? От телевизора правды не жди. Когда депутатов разгонят, тот же телевизор тебе скажет: так им и надо.
   С тех пор в жизнь Брянцевых вошли новые персонажи, чьи фамилии, лица, поступки и слова Виктор стал знать, как болельщик, кого-то одобряя, кого-то ругая.
   Ойкина и Аксючиц, Бабурин и Челноков, Константинов и Астафьев, Якунин и Юшенков, Андронов и Уражцев, Исаков и Шашвиашвили…
   На апрельском референдуме девяносто третьего года на избирательном участке у Тани в школе родители голосовали так.
   Мама: да-да-нет-да.
   Папа: нет-нет-да-нет.

   В конце мая девяносто третьего в школе устроили дискотеку. Родители копались на огороде, Рита зашла, наряженная в короткое, обтягивающее красное платье. Таня была поражена эффектностью подруги: она покачивалась в душном облаке духов, рот лоснился и краснел, как рана. Таня была одета скромнее: джинсовая юбочка, детская розовая майка с морской звездой, выложенной стеклянными бусинками.
   – Такая и пойдешь? – Рита хмыкнула.
   – Какая? Блин, погоди, – Таня взбежала по лестнице к маме в комнату, открыла ее ящик в подзеркальнике.
   Она давно подкрашивалась незаметно, но сейчас ей захотелось выглядеть не хуже Риты и накраситься на всю катушку. Достала помаду, круговым движением намазала губы, вглядываясь в зеркало. Схватила черный тюбик и жесткой щеточкой провела по ресницам, подтягивая их вверх, обвела контур глаз карандашом. Вытащила прозрачный флакон с янтарной жидкостью, запшикала над головой. Капелька духов попала в глаз – защипало, но Таня силой воли не стала его тереть, чтобы не размазать тушь.
   – Ты что делаешь? – спросила мама за спиной.
   Таня быстро спрятала косметику в ящик.
   – Зачем без спроса лезешь? – продолжила мама миролюбиво. – Все духи выжала?
   – Тань, мы опаздываем! – крикнула снизу Рита.
   – У меня своих нет.
   – Отца попроси – может, тебе и купит, – сказала мама.
   – Что купит? – спросил Виктор с порога. Он шел в свою комнату мастерить деталь для укрепления парника. – О чем разговор?
   – Купишь ей духи? – спросила Лена проказливо.
   – Духи? Кому? Какие еще духи?
   – А что ты хотел? Она уже красится!
   Отец ввалился в комнату, пристально заглянул Тане в лицо и испугался увиденному, как будто это не его дочь, а зловещая кукла. Светлые родные глаза, густо обведенные черным… Он повернулся к Лене:
   – Ты посмотри, на кого она похожа. Готовая… – Слово вертелось у него на губах, но ругаться он не хотел; можно было бы сплюнуть, но и плевать в доме было неправильно.
   – Я, что ли, ее малевала…
   – А ты не мать? Погоди, годок пройдет, на наш дом показывать будут: “Ничего себе дочку воспитали”.
   – Долго тебя ждать? – крикнула Рита.
   – Иди мойся, – бросил отец.
   – Не пойду, – сказала Таня. – Я уже взрослая!
   – Что-о? – Схватив за руку, он поволок ее за собой вниз по лестнице.
   Таня пробовала упираться и, наткнувшись на кривой гвоздь в стене, содрала кожу на запястье. Лена спешила за ними:
   – Витя, не надо! Витя! Витя, не зашиби ее!
   Отец впихнул Таню в ванную, открыл кран на полную катушку:
   – Тебя умыть? Или сама? – обернулся, пронзил глазами Лену, увидел изумленную рожицу Риты. – Еще одна растет! Штукатурка сыпется! Чего ждешь? Пшла!
   Таня почувствовала: отец устроил ей разнос, пожалуй, чтобы впечатлить мать, он говорил так гневно, потому что, глядя на Таню, вспомнил что-то неприятное и досадное о маме…

   С самого Таниного детства родители праздновали ее день рождения. Пятнадцатого июня они преображались: веселели, были ласковы, всё прощали, как будто их подменяли. Тане почему-то было немного обидно в каждый день рождения.
   Тем летом накануне Лена перечисляла предстоящие покупки:
   – Торт в Пушкино возьму, курицу пожарю, свечек куплю для торта…
   – Сколько нашей исполняется? – как бы в шутку спросил отец. – Четырнадцать вроде?
   – Вроде, – отозвалась мать тоже насмешливо.
   – Четырнадцать? – переспросил отец у Тани, и она, подражая матери, ответила, подернув плечами:
   – Вроде.
   – Вино пить еще рано, – сказала мама с сомнением.
   – Какое вино? – возмутился папа. – Так, шампанского бокальчик.
   Янсы отсутствовали, они отдыхали за границей. Пришла Рита, хорошенькие одноклассницы Зоя и Света, застенчивый румяный отличник Шмаков и огнеглазая соседка цыганка Аза со скобой на зубах. Ребята сели с Таней в гостиной. Звонила баба Валя, долго поздравляла, перешла на стихи, а Таня в это время гримасами смешила гостей.
   Заглянув в гостиную, мама приникла к Тане и оглушительно зашептала: “Отец петь хочет. Не обижай его!” Таня пожала плечами.
   Вошел Виктор с гитарой, сел на диван и, смазав рукой по всем струнам, выдул губами:
   – Тым…
   Аза хихикнула.

Ты мне в сердце вошла, словно счастья вестница,
Я с тобой новый мир для себя открыл…

   Он смотрел на маму – в упор, живым блестящим взглядом опасного, но игривого пса.

Но любовь, но любовь – золотая лестница…

   Таня взглянула на маму. Мама шевелила губами, подпевая, но безмолвно, чтобы не помешать. Потом на цыпочках вышла. Вернулась с круглым кремовым тортом, над которым колыхались огоньки беленьких свечек.
   Отец допел и вытер губы кулаком.
   Таня втянула воздух, задержала дыхание, на миг ощутила себя утопленницей, выдохнула изо всех сил. Огоньки дернулись и пропали, но через мгновение оказалось, что парочка огоньков лишь зажмурилась, лукаво наклонив головки набок, и вот уже они распрямились, воинственно потрескивая и подмигивая ярче прежнего. Таня дунула опять. Огоньки исчезли.
   – Четырнадцать, – сказал отличник Шмаков. – Ты же говорила, что тебе пятнадцать!
   Для верности он громко пересчитал свечки.
   – А ей и есть четырнадцать, – нервно засмеялась Лена.
   – Пятнадцать ей, – буркнула Рита.
   Таня молчала.
   – Недоразумение… Запутались… – сказал Виктор утихомиривающим тоном. – Ничего, ничего… Для дамы чем моложе, тем лучше.
   Он снова перебрал струны, очевидно, ему не терпелось снова петь.

Родительский дом – начало начал,
Ты в жизни моей надежный причал…

   – выводил он через минуту с бархатистой хрипотцой.
   Лена отлучилась, вбежала обратно, воткнула в торт свечку:
   – Задуй, дочка!
   Таня погасила последний огонек.
   “Они даже забыли, сколько мне лет!”
   Глаза ее оставались пусты и сухи, но внутри словно окатил ледяной душ.

   Глава 9

   Просторным солнечным августовским утром они собрались в лес.
   – Тань, пойдешь с нами? – спросила Лена.
   – Дома посижу.
   – Грибов, говорят, тьма-тьмущая.
   – Я лучше возле дома с козой погуляю.
   – Грибы собирать не хочешь, лентяйка, – сообразила Лена. – Что найдем – сами съедим.
   – А я с ней своими грибочками обязательно поделюсь, – пообещал Виктор.
   Собирались долго. Виктор полез на чердак за корзиной побольше. Все ему казались маленькими, и он сокрушался, куда же подевалась самая большая. “Это она и есть!” – уверяла Лена, показывая на ту, что он прижимал к груди, темно-коричневую, грубого плетения. Свою светлую корзинку она долго мыла от козьей шерсти, налипшей на дне к чему-то вроде черного пластилина (остатки сгнившего гриба?). “Куда такую малютку?” – спросил Виктор. Потом выбирали, во что одеться, со второго этажа на первый перекрикиваясь и аукаясь, как будто уже в лесу. В итоге нашли старые рубахи и тренировочные штаны: главное, чтобы тело было закрыто.
   – Одиннадцатый час, а она копается.
   – Это я-то копаюсь? На себя посмотри, беспомощный.
   Наконец они покинули дом и, сопровождаемые надрывными криками козы из сарайчика, вышли за калитку.
   Таня смотрела на родителей в открытое окно и чуть покачивалась в такт телевизору: включила музыкальный канал.
   – Всё хорошо будет, – сказал Виктор убежденно.
   – Чего хорошего? – спросила Лена.
   – Хороший будет день.
   – Почем ты знаешь?
   Он таинственно сощурился:
   – Так птички напели…
   – Какие птички?
   – Воробушки.
   – Какие еще воробушки?
   – Я тебе никогда не говорил? Примета есть. Мне в детстве бабушка рассказала, всегда сбывается. Вышел из дома, и воробушки поют. Если слева поют и сердито, значит, ничего хорошего не жди, день будет тяжелый. Но если справа и радостно, всё будет хорошо…
   – А разве они поют сейчас? Где ты видишь здесь воробушков? – Лена закрутила головой.
   – Глухая, уши разуй, – Виктор схватил ее за руку; остановились, и действительно, это было странно, Лена даже поморщилась: справа с чужих огородов, из-за заборов, из гущи зарослей слышалось бодрое чириканье.
   Ближе к лесу сбавили шаг. Лена подняла из травы обломок ветки и теперь то и дело перешагивала канавы, выискивая грибы. Она села на корточки и срезала две сыроежки – красноватую и мглисто-серую.
   – В лесу искать надо… Это всё баловство… Теряем время… – бубнил Виктор.
   Он наткнулся на огромный мухомор, в котором внезапно уловил издевку над своей внешностью – на корабле первый год дразнили “мухомором” – замахнулся ногой, но бить передумал.
   Опушка встретила их обильной и раскидистой свалкой с ржавым остовом инвалидной машины, торчавшим с незапамятных времен. За свалкой открывалась широкая лесная дорога в тяжелых комьях земли и следах от трактора.
   Они шли по этой дороге, пока слева не показалась их любимая поляна с поваленной сосной. Тут был их привал, где они, чуть помолчав, входили в общение с лесом. Вот и сейчас присели; Лена как-то боязливо посматривала вбок на разумную суету черных больших муравьев. Потом встала и зашла в малинник. Вернулась к мужу, выставив ладонь, на которой багровели разбухшие ягоды:
   – На – самые сладкие!
   За ельником, весело разговаривая, тенями прошли люди, ребенок звонко повторял: “А его жарят или солят?”
   Виктор равнодушно, точно бы слепо, взял ягоду, отправил в рот и даже не шевельнул челюстями.
   – Чем-то недоволен?
   – Все грибы проворонили.
   – Себя вини. А я иду искать.
   – Ну так вперед!
   Они полезли в чащу, раздвигая завесы елей и под их сумеречными шатрами исследуя пространство, густо засыпанное рыжими иголками. Грибов в ельнике не было, время опят еще не пришло, местами бледнели следы от срезанных неизвестных, да запорошенная иголками попалась большая темная свинушка, но ее отвергли – недавно по телевизору передавали: свинушки лучше не есть.
   – Потише, эй! Веткой в лицо ударила! – жалобно окликнул Виктор. – Зачем вперед меня поперлась? Глаз чуть не выбила. Надо было по дороге идти. К переправе бы вышли. А тут болото дальше…
   – Хнычь, хнычь…
   Но и правда: они угодили в плотные камыши и рослую осоку, пришлось обходить болото по краю, чтобы вернуться к дороге, концом упиравшейся в мостик. Мостик – три бревна и стальной лист – лежал через вязкую грязь, которую рассекал мелкий, но проворный и чистый ручей.
   За мостом слабая тропинка угасала в лесной сумятице. Лена нагнулась, присела и ловко замелькала пальцами.
   – Ты по грибы или по ягоды? – проворчал Виктор.
   – Будешь нависать, не поделюсь… – она положила в рот горсть земляничин.
   – Как я это переживу! – Он решительно, правое плечо вперед, ринулся в лиловую тень, захрустев ветками. Отшатнулся, будто бы выброшенный обратно вражьей силой, и спросил через плечо: – Лен, ты со мной или куда?
   – Нет, не с тобой, знаешь. С дядей Петей… – рассмеялась она.
   Виктор нырнул в чащу, зажмурившись и пригнув голову. Навстречу пахнуло сыростью, зазвенели комары. Паутина облепила лицо и волосы.
   – С каким еще дядей Петей? А, всё с тобой понятно!
   – Куда погнал? Так ничего не найдем. Ай! Больно же! Больно, твою мать!
   Теперь он шел впереди и раздвигал ветви, их не придерживая.
   – Всё с тобой понятно, говорю!
   – Не ори, идиот. Все грибы от голоса твоего злобного попрятались.
   – Ты себя слышала, лягушка?
   Лена шла уже не следом за мужем, а поодаль, с ним вровень, сама раздвигая ветки. Виктор вооружился крепким кривым суком, который с трудом отвинтил у ели. Брянцевы смотрели в землю, шарили в траве, среди извивистых корней, подземных осиных гнезд, сокровенных холмиков и ямок. Там и тут вольно жили причудливые поганки, зловеще-заманчивые, одновременно притягивавшие и отталкивавшие взгляд. Виктору попался растоптанный гриб, и было непонятно, то ли он был добрым и невинно казнен, то ли ядовитым, вызвавшим чью-то ярость.
   – Сырка! – сообщила Лена и, присев, срезала розовую сыроежку. – Еще сырка! – встав, помахала корзинкой. – Меня грибы любят!
   – Сырки, – передразнил Виктор, – несерьезные грибы!
   – Может, ты и к грибам меня ревнуешь?
   – Да кому ты нужна, кроме грибов.
   – На этот счет есть и другие мнения.
   – Ты что несешь? – Он сгреб из-под ног несколько шишек, метнул в нее, промахнулся, и одна, срикошетив от сосны, попала ему в голову. Охнул, встал, потирая висок. – Всё из-за тебя, гадина тупая! – простонал он со смешком. – Как будто пуля попала!
   – Ты гадина! – живо отозвалась жена и опять присела.
   Виктор сделал несколько широких шагов и вступил на просеку, сквозившую между лесными стенами. Свет голого, освобожденного, незаслоненного неба опрокинулся на него и ослепил.
   – Мой! – сорвался он вдруг.
   – Белый! – закричала Лена, ликуя, как будто отзываясь на белый свет.
   Они увидели белый гриб с разницей в долю секунды, но Виктор, первым достигнув высокой и одинокой березы, спортивно нагнулся, полоснул лезвием, спрятал ножик в карман и обернулся к жене. Он держал гриб у лица и долгим засосом ноздрей нюхал шоколадную шляпку.
   – Дай! – Лена подошла, недоверчиво всматриваясь. – Вить! – Она встала на цыпочки и дернула за локоть. – Не червивый?
   – Сама ты червивая. Не лезь. Сломаешь. – Он опустил гриб в корзину, качнул ее плавно, как люльку, и блаженно произнес: – Дома насмотришься. Надо дальше искать…
   – Может, дух переведем?
   – Бездельница… – Виктор покрутил пальцем у ноющего виска. – В аварийке сидит, баклуши бьет. По лесу ходить – чем тебе не отдых? У меня, например, от этого силы прибавляются.
   В небе загудел самолет, и, переча ему, наставительно отозвался дятел.
   Пошли дальше.
   – Ищи-свищи… Ищи-свищи… – приговаривал он, косясь на жену.
   Наверное, белый гриб был таким ценным призом, что Виктору больше не везло. Он на ходу вдарил палкой по березе, сбивая наросшие каменные грибы.
   – До нас всё смели… Ничего не оставили… Время… Потеряно время… Давно потеряно… Потеряно давно… С кем я связался?
   Он перелез бесконечное поваленное дерево, поставил корзину на землю, выбрал линию полета и метнул сук: палка пролетела, красиво крутясь, пока не тюкнулась о строгий ствол сосны. Лена, что-то напевая, срывала ягодки и несколько раз нагнулась, подрезая новые сыроежки. Потом обнаружила укромную семейку лисичек. Виктор загорланил по складам:
   – А я хочу быть похожим на Ленина! На Владимира Ильича!
   – Певец нашелся! – подколола Лена. – А что ты еще можешь, кроме песен?
   “Ау-у-у!” – раздался далекий тревожный зов.
   “Ау-у-у!” – позвали опять, ожидая ответа.
   – Я многое умею, – пробурчал Виктор.
   – Ага, умеет. До аварийки докатился.
   – Я, что ли, виноват…
   – Другие мужики деньжищи зашибают. А ты привык, чтоб тобой командовали. Каждый сам себе капитан.
   – И я капитан.
   – Капитан. С трубой подзорной… Подзорной-позорной! Из консервных банок.
   – Что? Что ты сказала? Повтори! Нет, что ты сказала? – Задыхаясь, он ринулся на нее, перекинув корзину через локоть, и она, пугливо хихикая, побежала. – Повтори-ка! – Сквозь шуршание и хруст он слышал, как мягко колотится большой гриб в его корзине.
   – Белый! – прокричала Лена. – Ура, еще один!
   Она сидела, согнувшись над грибом, и бережно отпиливала его у основания. Гриб был малого росточка, и, возможно, поэтому весь какой-то нахохлившийся и высокомерный, с обидчиво надутой глянцевитой шляпкой.
   Виктор мгновенным движением вырвал гриб у Лены из рук и разломил, отделив шляпку от ножки.
   – А! – закричала она с болью. – Ты что творишь?
   – Он червивый! – Виктор смял и уронил ножку, разорвал шляпку напополам и тоже отшвырнул.
   – Всё ты врешь! Ну и где здесь черви? Покажи хоть одного! – Лена присела, собирая гриб из травы. – Где, я тебя спрашиваю? – Подняла лицо, столкнулась с его взглядом, показавшимся ей жестоким и тупым. – Скотина! – Она вскочила и полоснула по воздуху раскрытым перочинным ножом. – Давай мне сюда свой гриб! Я его тоже покрошу! Приятно тебе будет?
   – Эй! Ты что? – Виктор заслонялся от нее корзиной и отступал.
   Лена с некрасивым искаженным лицом шла на него, сжимая нож, и голосила:
   – Думаешь, всё тебе позволено, да?
   Пятясь, Виктор вывалился на поляну, споткнулся о кочку, чуть не упал, выпрямился и пошел на жену. Она замерла, бросила нож и корзинку – грибы рассыпались и покатились, забавные и разноцветные. Он толкнул ее корзиной в грудь, подхватил левой лапищей и чмокнул в губы.
   – Скот! – она дунула ему в лицо снизу вверх.
   Он аккуратно отставил корзину и ухмыльнулся, словно набираясь силы.
   Потом спокойно и ласково взял ее лицо двумя ладонями, сжав щеки. Она замычала, лягнула его ногой, он сместил ладони, зажимая ей уши, и присосался длинным поцелуем. Она укусила его за губу, он встряхнул ее, дернул влево-вправо… Несколько мгновений они качались в странном танце, и оказались на траве, между двух кочек.
   Он лежал на ней, придавив всю и удерживая запястья вытянутых рук, то ли вглядываясь в ее лицо, то ли ничего не видя.
   – Отстань!
   – Не отстану.
   – Витя, ты охерел? – В ее голосе послышалась юморная хрипотца. – Отпусти меня! Я сейчас закричу! Ты понял?
   – Ау, – передразнил он. – Что ты закричишь? “Ау” закричишь?
   – Витя, Вить! Здесь люди ходят…
   – Здесь можно. Это лес. Давай, идиотка, слушай, что я тебе говорю.
   – Сам идиот.
   – Сама идиотка.
   – От тебя по́том воняет.
   – И ты, и ты… – Он проговорил, смакуя: – Вонючая…
   – Ненавижу.
   – Я тебя.
   – Я… Ай! – Губы их слились согласно, сладко и крепко.
   Виктор отстранился и пристально посмотрел на нее.
   Она лежала с закрытыми глазами, молочный цветок клевера пробивался сквозь темные волосы. Он резким движением потянул на ней тренировочные штаны вместе с трусами, обнажил по бедра, приподнял ее и новым движением спустил их до колен. Нагота жены была смуглой и бледной, пухлой, и живот немного пухл, нежные морщинки на бедрах, над коленом голубел плевок синяка от огородного ушиба, лобок был крепкий, выдвинутый, подбритый, в жесткой черноте волосков. Он лег на нее и стал двигаться медленно и внимательно, глядя не на нее, а в сторону, чутко вслушиваясь в звуки леса. Пели птички. Они не были слышны всё это время лесной ходьбы, а сейчас он слышал их треньканье. Они словно подмигивали друг дружке свободными, какими-то необязательными трелями, то заливистыми, то отрывисто-короткими. Интересно, что, если не прислушиваться, их песенки можно было не слышать. Но вслушавшись, он обнаружил, что их нельзя не слышать: так они пронзительны. Эти звуки напомнили ему печатание на электрической машинке: настырный бег по клавишам, звяк абзаца, и снова беглые и размашистые ударчики.
   Лена зажмурила веки плотнее, и лицо ее стало страдальчески-сладострастным. Виктор ощущал, как ее жесткие волоски колются сквозь заросли его лобка, по лбу ее ползла божья коровка, кто-то бегал, нарезая щекотные круги, у него за шиворотом. Он схватил себя за загривок, никого не поймал, весь вздрогнул, делаясь одним существом с женой и этой поляной, и вообще со всей природой, как будто чувствуя, как растет трава. На секунду он представил черную воронку, которая его втягивала, словно это сама мать-земля вращалась вместе с ними. Он сливался с чем-то огромным, что знало и оберегало его.
   Она стала шевелить губами, подыскивая слово, облизывать их языком, длинным, непослушным, и слюна блестела на губах; потом лицо ее застыло маской страстного ожидания, а живот… нет, не живот ее, а похабное ее брюхо стало гулять большими волнами и напряглось, каменея. Наконец из нее вырвался плаксивый оглушительный всхлип, и Виктор вжался в нее мощно, как только мог, и подождал, пока она ослабнет, выпустит из себя ток.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 [16] 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация