А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Троя. История первая. Первый поход греков против Трои" (страница 5)

   5. Что построено богами…

   – Клади ровнее. Хоть бы шнурку натянул.
   – Вот и натяни. Всё одно бездельничаешь.
   Посейдон отёр пот со лба грубой рукавицей, посмотрел вниз на товарища по несчастью – ещё бы! – такой жаркий выдался денёк, до родного моря рукой подать, а они тут мучаются вдвоём.
   С пятиметровой высоты Аполлон, и правда, выглядел маленьким и каким-то жалким: без тонких шёлковых одежд, в одной лишь замызганной набедренной повязке; волосы схвачены в хвостик – приколоты прищепкой на затылке, загорелый, как простой крестьянин, вот он сидит себе на носилках, в руках лопата вместо лиры – хорош, нечего сказать.
   Да ты и сам не лучше. Весь в ссадинах, руки известь разъела, на голове какая-то немыслимая косынка – кто увидит, испугается.
   – Подавай раствор. А то критиковать все умеют. А как работать – никого не сыщешь.
   – Ладно, ладно, не ворчи.
   Лебёдка протяжно заскрипела. Помятое ведро, пару раз стукнувшись о шаткие подмости, взлетело вверх: Посейдон вывалил известь в корыто, плеснул водички, размешал и тоскливым взглядом уставился на грубо обтёсанные каменные блоки, сваленные внизу.
   – Поднимай. Только не спеши.
   Несмотря на жалостные вздохи, работа явно ладилась – к полудню свежевыложенный ряд красовался по всей длине северного участка стены, увеличивая её высоту на полметра.
   – Метров семь – восемь – я думаю, хватит.
   – Да больше и не надо. Куда им? – отозвался Посейдон. – Эй, смотри, Эак машет.
   На западной стене развевался белый флаг. Это был условный сигнал к перерыву. Посейдон мигом слетел по лестницам вниз.
   – Идём обедать. Только инструмент прибери, а то охотников много – на всех не напасёшься.
   Спрятав мастерки и лопаты, новоявленные зодчие отправились к западной стене города, а вернее сказать, к будущей западной стене, потому как на данном этапе строительства её пока что мог перескочить любой мало-мальски уважающий себя мальчишка, что они и делали, сбившись в стайки, весело, по-детски издеваясь над Эаком, который в одиночку возводил эту часть стены.
   Эак, в отличие от божественной парочки, был простым смертным, хотя и царём небольшого островка под названием Эгина.
   Он наивно вызвался помочь наказанным богам, но никак не ожидал такого поворота: Эак надеялся всего-то подавать тем раствор и камни. Постройка же участка стены в одиночку явилась полной неожиданностью для незадачливого подмастерья.
   Однако отступать было поздно, да и стыдно – Эак, кряхтя и потихоньку ругаясь, взялся за работу. А что ему оставалось? Он выбирал камни поменьше, выпросил себе помощника, что готовил раствор; как мог, экономил на ширине стены и всё равно не поспевал за своими друзьями. Те снисходительно успокаивали его: делай, как умеешь, что ты, в самом деле? И всё же нужно отдать им должное, они искренне заботились об Эаке. Чтобы дать человеку больше времени для отдыха, эта парочка богов, когда их спросили куда лучше приносить еду, решила всегда обедать на западной стороне: им-то лишний раз прогуляться вокруг холма Ата – одно удовольствие, а Эак сможет отдохнуть. Этот путь занимал около получаса.
   – Не понимаю я этих людей. Выберут самое неподходящее место и давай города возводить, – печально произнёс Аполлон. Они шли вдоль недостроенных стен по залитой солнцем равнине.
   – Почему неподходящее? – искренне удивился Посейдон. – Очень даже хорошее место. Долина – загляденье, да и только, и холм, и море рядом. Что ещё нужно? На тебя прям не угодишь.
   – Ты прав, красота кругом и климат подходящий, только вот…
   – Что только? Да ты сам посуди: климат, красота – это одно, но есть и более важные вещи – здесь единственный проход из Эгейского в Мраморное и Черное моря. Единственный, как ты не понимаешь. Вся торговля Востока с Западом будет проходить под контролем этого города, – Посейдон увлёкся и теперь шёл, размахивая руками. – Я уже вижу корабли, полные товаров, всё, что душе угодно: золото, серебро, корабельный лес, рыба свежая, вяленая – какая хочешь, лён, пенька, растительное масло, китайский нефрит, киноварь – ты только представь себе. Сиди и дань собирай. Нет, здорово придумано.
   – Что ты разошёлся, точно торговка на рынке? Золото, рыба, пенька… Неужели ты не понимаешь?
   – Чего не понимаю? – осёкся Посейдон. – Очень даже я всё понимаю. Здешние жители станут самыми богатыми людьми на свете, если, конечно, правильно поведут дело.
   – Они и так далеко не бедные и торгуют вовсю всеми теми прелестями, что ты так вдохновенно только что перечислил. Но именно в этом-то, как ни странно, кроется разгадка всех будущих несчастий. Думаешь, до сих пор никто не хотел здесь обосноваться? Хотели, и не раз. Я давно занимаюсь тем, что предупреждаю всех желающих: хотите спокойно жить – не селитесь здесь, – Аполлон сделал паузу, мельком взглянул на притихшего собеседника и добавил, глядя в сторону города: – Несчастья и беды станут преследовать жителей, и ничто, и никто не спасёт их.
   – Неужели всё так серьезно? Кто бы мог подумать. Почему же люди тебя не послушались?
   – Раньше слушались больше, должно быть, боялись богов, а теперь… теперь своими же руками готовят себе неисчислимые бедствия.
   – Ты слишком мрачен, Аполлон. Чем же плохо быть богатым?
   – А ты представь, сколько завистников вокруг. Сколько ещё племён и народов захотят прибрать к рукам столь выгодное дело? А эти, – он кивнул в сторону города, – они, конечно, станут защищаться.
   – Понятное дело. Кто добровольно отдаст свои богатства? Значит, быть войне.
   – И не одной. Много крови прольется на эту цветущую равнину, много народу погибнет – теперь понимаешь, почему я пытался отговорить людей от этой затеи – жить здесь. Пусть бы берег оставался пустынным, а корабли шли свободно через узкий пролив, и никто не предъявлял бы сомнительные права на часть их товаров за право прохода. Пусть он будет для всех свободным, этот пролив, что в том плохого?
   – Да ты мечтатель. Так не бывает, поверь мне. Кто-нибудь, рано или поздно, да ослушался бы тебя. Не эти, так другие. Слишком заманчивые перспективы открываются здесь, и даже угроза войны никого из этих людей не смутит, к тому же я слышал, у них есть какая-то реликвия, что упала с неба. Они искренне верят: пока она находится в храме – с городом ничего не случится.
   – Знаю, слышал. Эта Афина вечно разбрасывает свои вещи, где попало. До чего взбалмошная девица. Реликвия… Это дело такое: в один прекрасный день она, конечно, вспомнит о пропаже и может забрать обратно свой Палладий. Или его выкрадет какой-нибудь ловкий лазутчик. Завернёт в тряпьё и вынесет, как простое бревно. Вот и вся реликвия. Что люди тогда станут делать? На что надеяться?
   – Для того-то мы и возводим эту стену, Аполлон. Ещё ни у одного города не было столь надёжных укреплений. А что построено богами, то человек да не разрушит. Так что они могут чувствовать себя в полной безопасности.
   – …и безнаказанности.
   – О чём ты?
   – Вот представь себе, как только они поймут, что эти стены неприступны, что ни один враг не сможет одолеть или разрушить их, кем они себя возомнят? И что будут творить?
   – Ну, если кто из них совершит преступление – его осудят.
   – Это верно в отношении своих же сограждан, а как быть с чужаками? Каким-нибудь путешественником или заморским купцом?
   – Выходит, эти жители так возгордятся, так зазнаются, так задерут свои носы, что других людей и за людей-то считать перестанут. Тогда с ними никакого сладу не будет.
   – Вот именно. А потом и на богов перестанут внимания обращать.
   – Так зачем же мы строим эту стену? Давай, пока не поздно, уберёмся отсюда.
   – Нельзя. Ты не хуже меня это знаешь.
   – Так что же делать?
   – Вот теперь ты понимаешь, почему я отправил Эака одного возводить западную стену? Он же человек, а что один человек построил…
   – Другой всегда сломать может. Здорово придумано.
   – А ты всё переживал, как он там, бедненький, надорвётся или камнем его придавит.
   – Ну я же не знал. Пусть строит один, раз так нужно. Он неплохо справляется.
   За разговором быстро пролетело время, сокращая путь, друзьям оставалось каких-нибудь несколько шагов до того места, где мальчик-раб раскладывал незамысловатую снедь прямо на траве.
   Эак ждал их. Худощавый, жилистый, в небрежно перехваченной набедренной повязке, он выглядел много моложе своих тридцати шести лет, выгоревшая на солнце копна длинных волос в сочетании с голубыми глазами подчёркивали шоколадный загар – если бы не капли засохшего раствора, прилипшие к телу, Эак вполне мог сойти за довольного жизнью дикаря. Он поднялся навстречу своим друзьям, добродушная улыбка оживила лицо, слова приветствия прозвучали одновременно.
   – Ну, как ты тут?
   – Да ничего, помаленьку, – отозвался Эак.
   Посейдон ласково похлопал его по плечу, мельком взглянул на извилистую неровную кладку.
   – Ничего, ничего. У тебя получается. Глядишь, под конец станешь заправским каменщиком.
   – Ага, – отозвался Аполлон. – А его потомки примутся штурмовать эту стену и, в конце концов, её разрушат.
   – Что ты говоришь? Не может этого быть.
   – Может, ещё как может.
   Аполлон тем временем брезгливо рассматривал свой будущий обед.
   Мальчишка деловито вылавливал из дурно пахнущего котла дымящиеся куски, абсолютно не обращая внимания на красавца-раба с недовольной физиономией. Потрескавшиеся глиняные тарелки опустились в траву, составляя пару убогим чашкам. Кособокий кувшин глухо стукнулся о землю, последним к импровизированному столу присоединилось выщербленное по краю блюдо с ломтями пресного хлеба. Мальчик вытер об себя руки, шмыгнул носом и наконец-то поднял глаза:
   – Всё. Ешьте на здоровье.
   – Да ты что, издеваешься над нами, сопляк? – Аполлон поднял тарелку.
   Развалившаяся рыбёшка топорщила острый хребет, серое месиво свешивалось жалкими ошмётками с тощих тушек, в подливке радужно блестела чешуя.
   Друзья как по команде вытянули носы.
   – Опять ставрида, – разочарованно протянул Эак.
   – Ну сколько можно тухлой рыбой нас кормить? Нет бы, кусочек тунца, – отозвался Посейдон.
   – …или крылышко фазана, – Аполлон любил помечтать. – А ещё лучше – молоденького барашка на вертеле…
   – А вино. Нет, вы посмотрите – разве это вино? Чистый уксус. Где этот паршивец Лаомедонт берёт такое мерзкое вино?
   – Что вы привередничаете? – поток разглагольствований был бесцеремонно прерван мальчишкой, равнодушно наблюдавшим эту сцену. – Не хотите – не ешьте, подумаешь, не велика важность.
   Друзья смолкли и оторопело уставились на этого нахального мальчишку, спокойно продолжавшего рассуждать.
   – Все едят – никто не жалуется. Одни вы недовольные.
   – Да разве это можно есть? – поинтересовались боги.
   – А почему нет? Вам ещё повезло. Другим рабам так вообще помои достаются. А вас, как строителей, лучше кормят.
   – Да уж. Это, по-твоему, лучше?
   – Конечно. Другие рабы и этого не видят.
   – Что ты заладил: рабы, рабы. Вот я тебе покажу сейчас, кто мы, век будешь помнить, – Посейдон сжал кулаки, лицо исказилось в злобной гримасе – ещё мгновенье и мальчику пришлось бы туго.
   Но тут вмешался Аполлон.
   – Не бросайся на ребёнка. Он-то тут причём. Парень подневольный: что ему сказали, то и делает.
   Он дружески обнял мальчика, погладил растрёпанные волосы и, глядя прямо в лукавые серые глаза, самым что ни на есть серьёзным тоном произнёс:
   – Мы не рабы. Мы боги, слышишь, дурья твоя башка, боги мы.
   – Ага, боги. Как же, – усмехнулся мальчик. – Ну и шутник, ты дядя. За кого ты меня принимаешь? Вы на себя-то когда последний раз смотрели? – он громко рассмеялся, грязным пальцем указывая поочередно на каждого из перепачканных строителей. – Боги они. Особенно вот этот – в драной косынке. Вы ни то что богов, людей-то не очень напоминаете. Рабы как есть рабы.
   – А ну геть отсюда, маленький разбойник. Варварское отродье. Уноси ноги, пока цел.
   Посейдон взревел на всю округу так, что будущая западная стена содрогнулась. Несколько только что положенных камней свалились на землю.
   Перепуганный мальчишка вскочил на повозку, едва не опрокинув котел, и теперь стегал ослика что есть сил.
   – А ведь он прав, – глядя в след удалявшейся тележке, произнёс Аполлон. – У нас и в самом деле жалкий вид.
   Друзья переглянулись.
   Они стояли посреди поля у недостроенной стены в грязных набедренных повязках; их загорелые тела пропахли потом, перепачкались засохшим раствором; босые ноги в ссадинах и синяках; мозолистые руки основательно разъела известь; под сломанными ногтями засела грязь; каменная пыль забилась в поры, придавая лицам сероватый оттенок – рабы как есть рабы: жалкие, ничтожные рабы богатого господина. Смех сотряс воздух – друзья ещё долго потешались над собою.
* * *
   Троянские мальчишки были не единственными, кто крутился около строителей городской стены.
   Помимо разного рода начальства то и дело прибегавшего со сметами и чертежами, а также простыми зеваками, удивлённо ломавшими головы, почему только трое рабов трудятся там, где, казалось бы, должно быть не меньше сотни людей, раз в две недели стройку посещал сам царь Илиона.
   Приготовления к такому визиту начинались загодя: накануне появлялся здоровенный абсолютно лысый подрядчик и требовал немедленно навести порядок. Он снимал строителей с лесов, вооружал их метлами и не успокаивался до тех пор, пока весь скопившийся за две недели мусор не исчезал в неизвестном направлении. После этого он озабоченно измерял высоту стены и производил вычисления, сравнивая предыдущие показатели. Затем требовалось ровненько сложить каменные блоки друг на друга, чтобы было красиво.
   Посейдон всерьёз подумывал, как бы невзначай опустить один из камней на голову этому зануде, что целый день издевался над ними, однако тот, словно чувствуя надвигавшуюся опасность, всегда вовремя исчезал, бросив напоследок:
   – Вот теперь порядок.
   А на завтра, обычно ближе к полудню, возле недостроенной стены появлялся сам Лаомедонт с пышной свитой придворных льстецов.
   Придирчивый взгляд серых глаз замечал любой изъян, даже незаметный, поверхностный брак. Тут же брови хмурились, подбородок взлетал вверх – царь разговаривал надменно, раздражённо тыкая пухлым пальцем в стену. Никогда он не дал понять, что доволен работой, никогда строители не слышали и слова похвалы.
   Кулаки чесались у всех троих, но богам приходилось терпеть: стоило только царю пожаловаться Зевсу, как неизвестно, чем бы это для них закончилось.
   Итак, они терпели, бледнея и сдерживаясь, а царь продолжал прогулку вдоль стены.
   – Посмотри, до чего он мерзкий. Жирный, как свинья. А как важничает, словно он бог. И что они все так лебезят перед ним? – недовольно ворчал Аполлон, глядя вслед удалявшейся делегации.
   – А что им остаётся? Здесь царей не выбирают. Сам знаешь. Да нам-то что. Вот достроим стену, получим деньги – и поминай, как звали.
   Посейдон уже карабкался вверх по лесам.
   Им оставалось не так уж много. Ещё неделя, другая, а там поможем Эаку и всё. Поэтому он старался сохранить спокойный вид, хотя это было нелегко.
   Характер, да и внешний вид царя Лаомедонта, в самом деле, оставляли желать лучшего. Поросячьи глазки на заплывшем жиром лице, тройной подбородок лоснящимися складочками плавно переходил в шею, могучую и красную, словно распухшую от невиданной болезни. На узкий лоб свисали жиденькие пряди жирных волос, касаясь бесцветных бровей, нос расплылся бесформенной массой, губы выпячивались вперёд, надменно изгибаясь всякий раз, когда кто-нибудь осмеливался потревожить их обладателя – Лаомедонт был заносчив, часто груб, а уж коварен не меньше самих богов.
   Однако царь довольно рачительно, а порой и прижимисто распоряжался огромными средствами, что приносила Троя, и это снискало ему славу доброго хозяина, а так как он продолжал политику отца, то и уважение сограждан. В одном троянцы могли быть уверены: их царь беззаветно любит свой город и сделает всё, зависящее для его блага и процветания. К началу строительства стены Лаомедонту минуло сорок лет, а он лишь так недавно оказался у власти: он долго ждал и вот, когда, наконец, обрёл желаемое, у него закружилась голова. Что не могло не сказаться на его характере – как мы увидим впоследствии, это была крайне противоречивая натура.
   Но сейчас он просто важничал от сознания того, что сами боги трудятся у него как простые рабы, а он повелевает ими. Это придавало царю значимость в собственных глазах – ах, если бы только все узнали, кто сооружает стену. Но Лаомедонт вынужден был хранить тайну, как не чесался у него язык, как не хотелось ему крикнуть в толпу: «Люди! Ведь это сами боги!», – он молчал, ибо распоряжение Зевса на этот счёт было недвусмысленно.
   Поэтому он нашёл другой способ получать удовольствие: царь всячески унижал богов и, втайне радуясь своей удаче, постоянно демонстрировал недовольство. Понятно, что вслед за царём вся свита кривила рты и разочарованно вздыхала, обсуждая недочёты, о которых зачастую имела весьма приблизительное понятие вообще.
   Вся эта компания с видом знатоков каждые две недели осматривала городские стены, а следующие две недели до нового визита критиковала бездарных строителей, даже не подозревая, кто они такие и какое на самом деле счастье для города воспользоваться их услугами.
   После полуденной прогулки Лаомедонт с помпой возвращался во дворец, и первой, кто встречал отца, была любимая дочь царя Гесиона. Она нетерпеливо выглядывала в окно, постоянно прислушиваясь к шуму на улице, и всегда угадывала – лёгкая изящная девушка, словно птичка, слетала по лестнице прямиком в объятья этого толстого неуклюжего человека, одновременно заливаясь смехом и ласково браня отца, что не взял её с собой.
   – Ах, отец! Ты же обещал мне… – ворковала девушка.
   – Но, душа моя. Не годится царевне разгуливать по стройке. Там слишком грязно, дорогая.
   Лаомедонт буквально преображался, стоило ему лишь увидеть дочь. Он становился отцом и только отцом: любящим, нежным, великодушным.
   Гесиона пробуждала в нём лучшие качества его души, и царь буквально таял, позволяя дочке больше, чем всем остальным детям. Она была старшей из трёх его дочерей и самой любимой.
   Гесиона пошла в мать и была писаной красавицей – её безупречная красота вселяла в Лаомедонта уверенность, что это совершенство послано богами, иначе откуда взяться столь изящным формам, такой удивительной грации и поразительной прелести, что, казалось, зримо исходит от неё?
   Сёстры отчаянно ревновали Гесиону к отцу – ещё бы, ей всё лучшее достаётся. Толстушка Килла и рыженькая Астиоха безнадёжно проигрывали старшей сестре: жиденькие косички двенадцатилетней девочки не обещали со временем превратиться хотя бы в подобие тяжёлых светлых локонов Гесионы, а узкий лобик и маленькие серые глазки не шли ни в какое сравнение с большими выразительными глазами сестры. Разве что цвет их совпадал. Впрочем, Килла была ещё мала, и можно было надеяться, что со временем она станет хорошенькой.
   Младшая сестрёнка, вся усыпанная веснушками, рыженькая, подвижная девочка со вздёрнутым носиком и нежной линией рта, была забавна и мила, как всякий ребёнок, выросший в достатке; ей шёл десятый год, она по-детски обижалась на сестру, интуитивно чувствуя, что отец любит Гесиону больше. Девочки то ссорились, то мирились, но неизменно внимательно и нежно относились к самому младшему члену семьи – пятилетнему малышу Подарку – общему любимчику и баловню. Целыми днями сёстры вертели его, как живую куклу, так, что матери частенько приходилось вмешиваться в этот своеобразный процесс воспитания.
   – Сделаете из него девчонку, – ругалась Стримона.
   – Ну что ты, мамочка. Посмотри, какой он хорошенький.
   – Мы поиграем ещё чуточку, ладно?
   И мать сдавалась. У неё и так хватало забот.
   Старшие четверо сыновей, все погодки, друг за другом заканчивали учёбу, и все как один увлекались воинской службой. Её дети целыми днями размахивали мечами, стреляли из лука, сломя голову мчались по равнине на тех самых бессмертных конях, вырученных когда-то за Ганимеда. Хоть бы один заинтересовался торговлей или строительством. Так ведь нет – тянет их сложить свои головы почём зря. Её сердце тревожно сжималось от неясных, но страшных предчувствий.
Чтение онлайн



1 2 3 4 [5] 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация