А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Несуразица" (страница 20)

   Проводницы спальных вагонов привыкли к непонятным речам и странной пластике движений каждый раз едущих:
   – Значит, они больше чего-то знают, отплатив за билет в дорогущем вагоне. Лучше не вникать.
   Длительное привыкание устоялось с негодованием от того, что за водкой всегда бегает очень знакомая, народная, автографическая личность, а другие, совершенно нигде не известные, посылают любимого артиста и панибратски оскорбляют недостойными кличками. Как хотелось высказаться в знакомое до боли лицо: «Вы ведь наша гордость! Неужели не можете приструнить администратора несчастного?» Но выработанное годами терпение, строгий инструктаж и жуткий страх потерять престижное место брали своё. Поэтому проводницы «блатных» вагонов, как никто другой, понимали: всех знаменитостей создают десятки более существенных людей, не выпирающих с переднего плана, а всех ответственных лиц делают визажисты…
   Оживление громкого разговора продолжалось, затронув участие политики в искусстве /смех не прекращался/ и – участие искусства в политике /смех не прекращался ещё больше/.
   – Тот, кто пошёл в политику, однозначно – калека нравственный. Политика изначально, в зародыше своём, преступна! Деятели культуры, делайте то, что вы умеете, а ещё лучше – то, что вам нравится! Ведь выбранные во «власть» наивной людской симпатией к вашим ролям /не к вам самим!/, похлёбывая сейчас из дармовой свинячьей кормушки и похрюкивая на всю страну о высокой вашей чистоплотности, вы теряете всё своё ради того, чтобы всё было вашим!
   – Да! И совсем уж интересно! Все вправду полагают, что выходец из «их» среды, вознесённый в номенклатурную ложу, станет ратовать там непременно за бывший свой круг, откуда его вытолкнули в верх неземной. Кинематографисты улыбаются победе своего кандидата, уверенные в скором подъёме несправедливо забытого вида искусства. Шахтёры рвут сухожилия за своего выдвиженца – «нормального парня» – директора шахты: «Ну, теперь заживём! Он так хорошо знает наши чаяния!» «А чего ж вы при этом директоре были всё время в гное?» «А он не мог! Ему мешали! Но теперь он при власти! Ох, наконец-то!» Солдаты и матросы сами по приказу верят, что их депутат, прошедший суровую бескорыстную дисциплину, опрестижит звания от офицера до рядового. Даже последний сельский учитель души не чает в администраторе районо[75], получившем мандат, и искренне верит в высокую значимость местной своей, упорной, удачной, предвыборной агитации. После которой реформа сельского образования грянет на днях, а то и раньше, и его скромные начинания в этом деле будут замечено-отмечены новой прогрессивной законодательной властью. Ай, нет, ребята! Это точно как гусеницы задирают свою «кабину» ввысь на легковесную бабочку: «Смотрите, порхает! А ведь она вышла из нас!» Однако бабочка генетически не собирается помнить то, что первопричиной её ломаного полёта было долгое и унизительное ползание. При собственном голововскружении нежелательно, неудобно и неосторожно смотреть вниз под себя.[76]
   …Рано или поздно утром все угомонились и заснули, так и не расходясь /вполусидя, вполулёжа, вполуулыбаясь/, с нечастым свойством видеть даже во сне только хорошее. Поездка была завершена и освежила бытие на некоторое время вперёд добротой своего завершения.
   Даже сон отозвался таким редким сейчас участием к человеку:
   – Сколько воды утекает, а люди всё не меняются! – журкнул сливной бачок.
   – Не говори, всегда запухшие, закисшие, воняющие, озлобленные! – скрипнуло над умывальником утреннее зеркало, пытаясь стереть с себя белые брызги. – Вы бы хоть раз из меня на них посмотрели!
   – Вы бы из меня! На них посмотрели! Это ж задницы непроходимые и дерьмо несусветное! – ругательно смылся унитаз.
   – Фи! Вы, как всегда, грубы! Что за тон! Приглядитесь хорошенько! Под неким первым слоем иногда проглядывается нежность отмытой, легко ранимой кожи! – душевно дзинькнула никелированным шлангом отдушина душа. /Она мыслила гибко и не стационарно/.
   – Да уж! «Нежность»! Вечные сопли и липкие слюни! – брезгливо съёжилась раковина.
   – Вот-вот! А со мной вообще не считаются! Чисто не принимают меня! – съелозила каким-то звуком пышная фигуристая ванна.
   – Господа! Господа! Будьте благоразумны! Мы ведь делаем людей чище и изнутри, и снаружи! – мудро шипя, остановил всеобщие обиды нержавеющий кран.
   – Ой! Не дайте нам медленно умереть! Это кто «господа»? Это вы «господа»? Заглохни, ты, вся холопь туалетная! – то вдруг, откуда ни возьмись, запереливались всеми цветами драгоценные камушки из колечка и серёжек, не к месту забытых на стеклянной полочке под зеркалом. – Только мы украшаем своим блеском невзрачных людишек!
   От таких слов несправедливости стало откровенно обидно за людей. Полочка с негодованием задрожала, шурупчики специально расслабились, и дорогой наборчик кувыркнулся в умывальник. Три изделия отчаянно цеплялись коготками огранки за гладкую поверхность, но неотвратимо скользили к отверстию. Раковина аккуратно растопырила свою крестовинку, и всё золотишко с «осколочками» провалилось вовнутрь. Даже труба с удовольствием поддала наглецам коленом, и те, скатившиеся, полетели до самого низа канализационной преисподней.
   – Ну, теперь уж точно люди нам за это спасибо скажут! – ликовала ванная комната…
* * *

   12

   Как каждый новый зарождающийся день, это последующее утро было совсем нежелательным. Оно пыталось застать врасплох, заставить начать, застегнуть сновидения, застесняться вчерашнего, застучать ногами, засучить рукава, застирать мысли, застолбить место, застелить постель, застрадать прошлым, заартачиться предстоящему и – застрелиться. ОН уже прицелился, чтоб случайно не попасть, но последнее помешала сделать соседка. У соседки, наоборот от многих, мысли не поспевали за словами. Даже если изыщешь орудие застреляния, рука дрогнет при воплеобразном звуке недержания определённого содержания. Моисеевна грохала «затвором» по всему, тихо собирающемуся на работу, мегаполису. Эхо отбивалось об соседнюю пятиэтажку, стукало по трансформаторной будке и возвращалось ревербератором расщеплённого бумеранга. Удвоенная матюкня сглаживалась непонятностью слышанья и раздражала не содержанием, а громкостью. /Как объявления по вокзалу стадиона/. Реагировали на это по-разному. Кто, сдуру, начинал перекатывать гантели из плеч в руки, кто гонял зубную щётку из нёба в щёку, кто натирал блеск из воротника в лацканы, кто крутил яйцо по сковородке, проверяя – сварилось ли…
   Кто-кто, а сын директора украинского завода литейного машиностроения Арабаджи, по громкому знаку хлюпанья крыльев перепуганных Моисеевной крылатых засранцев – символов мира, начинал отстреливать голубей из папиного обреза. У птиц было странное свойство: летать над разными домами, поэтому дробь окучивала весь жилой Полигон, и желательно было не выходить на балкон без прикрытия боевой машины пехоты. Коли оная имелась не у каждого, балконы сиротски пустовали, надеясь хоть на временную капитуляцию сторон, а подъезды выпускали из себя по одному, перебежками, прикрывая дырявыми картонными дверями в паузах между перезарядками нарезного затвора спускового курка.
   «Считайте ворон патронами!»
   Передёрнулась ФРАЗА.
   ОН тоже стал дёргать воротник на груди от кислородного голодания. Воротника на голом теле не хваталось, но всё равно хотелось свободно вдохнуть. Воздуха никак не доставало. Доставало как раз нахождения где-то у горизонта обогатительного комбината с длинными трубами. Может, тот комбинат кого-то и обогащал, но город был всегда обделённым наполовину. Дышали по очереди. Смеялись – по очереди. Горевали – по очереди. Когда ветер дул в одну сторону, радовалась противоположная часть города, и – наоборот. (Такие города ещё называли «комсомольскими», потому что всем была оказана высокая честь – не доживать до коммунистической зрелости). Сегодня роза ветров находилась прямо над квартирой Моисеевны, и из-за этого соседка громко сквозь ругань кашляла, не успев закрыть свою фортку.
   «…Лес! Лес! Лес! Обязательно съезжу, подышу! Да! Придумаю сегодня причину по работе: якобы, нужно в лесной госпиталь», – неожиданно решил ОН. Стало легче на лёгких. Появилось желание, а желание – это стимул для начинания.
   Лучшей ингаляцией свежего поветрия служил лес. Благо, что остатки зелени ещё сопротивлялись людообразным и пытались продолжать выделять кислород. Невзирая на все подлости своего двуного выкормыша, Природа не устала поглаживать по головке калечку-человечка: «Хоть уродливое, но моё. Нельзя его наказывать за свою ошибку, и пусть «детка» отгрызает мне соски, насытившись, и пусть насилует меня, пресытившись, но ведь он детище моё, которое обязательно одумается, и я окунусь в море сыновней благодарности!» Мать уже тем мать, что никогда не отречётся от дитяти своего безбожного…
   ЛЕС! Изуродованный, но – красивый! Старый, но – мудрый! Опытный, но – добрый! Щетинистый, но – нежный! Непроходимый, но – тонкий! Оскорблённый, но – любезный! Избитый, но – упрямый! Затоптанный, но – недоступный! Оглушённый, но – поющий! Загаженный, но – чистый! Лишённый семени, но – родящий!
   Лес – с язвами незалеченных искусственных полян, со струпьями недокорчёванных пней, с изжогой пепелищ, с волдырями– фурункулами народных гуляний, с тромбами лесопилок и запорами лесорубок, с сочащимися разрезами по живой коже деревьев, со страшным аллергическим зудом на ползающих по нему, умеющих разговаривать, громко кричащих паразитов…
   Лес находился «рукой подать». Можно было обратиться к нему, если захотеть вдруг подышать да подумать о бренности и нетленности. Но это если забресть на несколько десятков полукилометров вглубь, затем специально заблудиться, потом и впрямь потеряться и выйти к ночи на неизвестный берег реки. Лес всегда выведет и проводит, тихо пошумев вслед поднявшимся ветерком нежелательного расставания. Можешь не оглядываться. Ты обязательно вернёшься сюда. Это необходимо и тебе, и лесу. Смочь побыть внутри своей души – вот панацея от бесконечной болезни короткой жизни…
   В большом многовековом лесу находился маленький «городок» парудесятилетней давности, но воздух портил по-взрослому!
   Для города нахождение в лесу – «нирвана», для леса нахождение города в нём – «ломки».
   Вырвали по живому, ржавыми тупыми ногтями с заусенками, гнилыми больными зубами с зазубринами у леса бок с кожей, мясом и рёбрами! Постелили на дышащие ещё внутренности горячий асфальт и устроили сверху грандиозное буйное пиршество в честь «богини» Цивилизации – «богини» сокрытия грехов.
   Городок эдакий тот звался «Республиканский госпиталь для инвалидов Великой Отечественной войны». Громадная структура по меркам случайно пробегающего мимо районного центра. Идеозное звание «республиканский» значит: один такой в княжестве. Всё остальное, типа: клуб села Свитанок, почтамт Белой Церкви, урановый рудник Жёлтых Вод, дом быта Херсона, шахта Павлограда, кулинария Вольнянска и общественный туалет Пятихаток – структуры не этой республики, а немыленное фуфло неизвестного происхождения, портящее раздражённое, набрызганное и заклеенное пластырем «лицо» геополитического[77] образования.
   Произрастание госпиталя в лесу сопровождалось врезанием в местную флору /фауну разогнали первые бульдозеры/ дымящей котельной, режущих глаза канализационных построек, смердящих отчистных сооружений. И не только. Рыхлые мусоросбросы – по периметру, остатки торчащих недостроек – по площади, огороды – по радиусу, дырявая колючая проволока на покошенных столбах – по диаметру, бетонные бункеры – вглубь, и корявые водокачки – ввысь. Всё это современно «украсило» исконный допотопный вид местности.
   До потопа Природа бегала, резвилась, наслаждалась своей выплёскивающейся красотой необьятности и вечной юности. Закружившись над Днепром, ожидала любовника-ветра, красивого, сильного, ускользающего на белом коне упавшего облака. И дождалась! Совершив бурный обряд соития, разбрызгала в экстазе новые сказочные пейзажи сине-прозрачных быстрых притоков, жёлто-песочных отвесных берегов и зелёно-лесных живых островов. Но, призаснув от радости лет так тыщ на пятнадцать, попала под растерзание вдруг откуда-то взявшихся человеков.
   И совершили варвары потоп! И закупорили могучий Днепр. И задушили плотиной, залив миллионы гектаров лесов, лугов и плодородных земель[78].
   И лежит, не дёргается это протухшее «водохранилище». И воняет стоячей водой искусственное гиперболото – сотворение всех «наук» социализма. А Каневская гидроэлектростанция – причина несусветного уничтожения, не в силах оточить током даже один непромышленный, горемычно-недоношенный областной «центр»!..
   Ах, да! …Госпиталь!
   Сама человеческая возня в госпитале происходила странноватая какая-то. Жили здесь местные, а поживали – приезжие.
   Когда самый первый раз ОН удосужился по перипетиям должности посетить премного популярный в узких заинтересованных кругах госпиталь, то стал вольным свидетелем характерного разговора. Беседовали одинаково равные: мал и стар[79].
   Приставучелипкоклейкозанудный ветеран конца мировой войны второго созыва, от нечего делать по жизни, вяло донимал растёкшегося на жаре грязносоплеразмазанного по скамейке ребятёнка:
   – А что ты тут делаешь?
   – А гуляю.
   – А где ты живёшь?
   – А там, в паламатой общаге.
   – А почему ты не в школе до обеда?
   – А сейчас лето до осени.
   – А кто твои родители?
   – А мамка, папка и сестра.
   – А где они работают?
   – А в этом госпитале инвалидов несчастных.
   – А почему?
   – А что?
   – А кем?
   – А кто кем.
   – А мать?
   – А что, «мать»?
   – А кем работает твоя мать?
   – Ааа, моя? А – в столовой. Жратву варит этим недобиткам.
   – А… А… А…
   – А батько на «скорой», развозит старых бздунов на вокзал или в морг.
   – А… Ы… А… Ы… А… Ы…
   – А сеструха капельницы вешает и клизьмы всовывает, чтоб те, прибацнутые, думали, шо их здесь кто-то собирается лечить, та не возникали. Вроде их можно вылечить! Надоели всем по самое дышло! Пятьдесят лет, как я ещё не родился, война кончилась, а их с каждым годом и месяцем всё больше и больше. Хоть жили бы, «был», как люди! Так нет! Портят жизнь всем остальным! Вояки, блин! Натерпелись бы они, не дай Бог, как моя баба Соня! Всю акоп… аккопа… акопацию, в общем, «под немцем» страдала, беглых пленных та вас, не успевших удрать от женщин и детей к Москве, подраненных, ховала в погребе, и всё – с двумя малолетними детьми на руках. Из-под снега и льда выкапывала по ночам картоплю там, моркву всякую – не себе, а людям носила в концлагерь, шоб выжили – не подохли, а потом – в Сибири на севере, а потом – в колхозе без грошей, а потом – на тяжёлом заводе, а потом – без пенсии… А эти: «война! война!». Та война, сдаётся нам, то самое лучшее, что у вас було! А то зачем вы все тогда уже сто лет только и превозносите ту войну? Только о ней и говорите? Рассказываете то, шо никто не проверит. Значит, хотите сказать, вы были хорошими героями давным-давно? А чё ж вы сейчас гавным-гавно? Ты як хочешь, дед, но зачем это я должен любить всех вас за ту войну! И шо вы завоевали? Ось такие ось общаги, по пять человек в комнате та без воды /хорошо Днипро рядом/, та свет – по часам, в холодильниках всё тухнет? Или гуманитарну допомогу? Ту, шо немцы привозят людям, а первым раздают вам? А посмотри, в чём ты ходишь! Наверно ещё то, что в сорок пятом строфеил? Шо, даже одёжки новой к старости себе не завоевал?! Так что отстань и издуй на свои процедуры, пока дышишь, а мне с тобой тут некогда…
   – А… а… А… а… А… а… А… а-а-а-а-а!!!
   Пи-пи-пи-пи-пи-пи…
   Инвалид, спешно трусясь, достал, рассыпая, валидол и шаркнул в сторону своей палаты, в третий корпус.
   /Не будите спящую блоху, гавкающие!/…
   Рассуждения 11-летнего молокоотсоса показались возмутительно-кощунственными и захотелось дать ему справедливый подзадрычник, но только – на первый взгляд. «Без прошлого не бывает будущего», – наверное, правильно. Однако если в настоящем всё время «надо и не надо» оглядываться в прошлое, то это значит не смотреть в будущее. А идти вперёд глазами назад, скажем так, не умно. Смешно и страшно постоянно по жизни крошить свой затылок об одиноко впереди стоящие «сосны-ели», проваливаться с треском в открытые «ямы-люки» и скользко наступать на нечаянно оставленные «каки-бяки»…
   Малец был прав, ведь он выдавал мнение взрослых. Мнение взрослых – это мнение общества, а «общественное мнение» не может ошибаться, как говорят манипулирующие им политиканы.
   Ох! Заскребло у кого-то, ох, засвербило, ох, завоняло! Ох, захотелось снова всех остальных расстрелять! Ох, потекла слюнная юшка! Ох, брызнула в мочеприёмники желтизна! И капнули слёзы ярости даже у хороших, тихих людей, кто смотрит на ветеранов сквозь подсунутое когда-то «непоколебимое раскрашенное стекло». Через парад по телевизору, через фильм «Белорусский вокзал», через лошадь под Жуковым, через фотографию Егорова и Кантария, развесивших флаг на куполе в пятнадцатый день после взятия Рейхстага – под «случайно» пристальный взгляд подготовившейся военной фотохроники… /«Хроника» уже давно поджидала подходящего момента с выносом флага. Однако исторический кадр запечатления придерживала в «верхах» одна из тщательно предложенных кандидатур участников. Сначала хотели изобразить на куполе под флагом двух грузин, но всё-таки, на свой рискованный страх, решили осторожно втиснуть русского Егорова, горячо утверждая, что в написании и звучании «Егоров» было символическое упоминание грузинских горов с вершинами, а заглавная литера «Е» была взята без изменения из слова «гЕнацвали». Это должно было «всем» понравиться, тем более многонациональность дуэта была выдержана в духе времени. Так и случилось: джугашвили не возражали/.
   С затрамбованными в мозги, устоянными святынями, даже в ущерб собственной памяти, кто не осудит «преступного» мальчишку!? Кто? А тот, кто ежедневно по долгу службы или по необходимости домашнего соседства хлебает от вояка-мудака «вдоволь» хамства, плевков, изрядной грубости, матерщины, ненависти ко всем живущим. Вот этот совсем не посчитает слова не виноватого ни в чём мальца на лавочке обидными для страны «великой победы»[80].
   Живёт себе добрый район! Но в этом районе обосновался злой ветеран. Вот уже долгие годы он тиранит всех, вся, всё и – вовсю! Инвалидской палкой машет, влезая без очереди за хлебом. Заполучив (вымутив всякими прописками, выписками, наследством, дарственными) третью «по справедливости» квартиру, каждый день занимает стул на приём к городскому комитету, требуя невыполнимого, жалуясь на надуманное, грозя непонятным, отрывая от дела десятки людей без повода. Районная аптека стонет, потому что весь месячный дефицитный запас уходит на этого пострадавшего. Областные инстанции не успевают сортировать в сортиры и подшивать в отшивы «для мусора» кляузы той отрыжки сороковых годовых. Во дворе гад больно откручивает уши громко заигравшимся детям и вечером заливает подростков с гитарой помоями из своего «дзота». /На что детвора отвечает безграмотно, но от всей души надписью половой краской по стене кирпича: «Здесь жывёт кнур-полицай» – попробуй, отмой!/ В автобусе инвалид всем своим сорок пятым, «победным» размером давит на ногу беременной женщине, «невольно» заставляя её встать и уступить «место». В продуктовой бакалее раненый «не понарошку» локтями доказывает своё право носить «удостоверение войны» и размазывает по стенам стариков «не ветеранов». /Хотя для кого для кого, а уж для него-то как раз существует спец. магазин ветеранов войны под народным названием: «Спасибо Гитлеру», где отоваривают победителя по полной дефицитной программе общества: начиная от кормовой гречихи и заканчивая германскими сосками-пустышками для тех, кто новорождённый/.
   В районной поликлинике, случайно завидев контуженного вблизи регистратуры, врачи тщательно прячутся, чтобы тот незабываемый не попал к ним на приём хотя бы сегодня. Дома у себя заслуженный на всю жизнь тиранит своих родственников, подозревая, что его, ненаглядного, давно хотят отравить и заставляет подавать ему лекарства только из новой упаковки со сроком годности да из нераспечатанного пузырька с цветом прозрачности. Параноик уверен, что его не проведёшь и в закрученный, полный флакончик нельзя домешать яда. При этом герой ежедневно бьётся о грудную клетку со зловонным возгласом: «За что я воевал!»…
   За что он воевал? Неизвестно! За своё, вот такое жалкое, бесстыжее будущее? Или за вот такое для всех несчастное настоящее?..
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 [20] 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация