А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Убийство Сталина. Все версии и еще одна" (страница 14)

   Думаем, что наш кратковременный экскурс в новейшую историю Китая и оглашение некоторых документов из архива личной сталинской службы контрразведки, поможет убедить наивную Е. Прудникову и наших читателей, что у Сталина были и «добротный механизм» и нужные для «ухода за огородом» силы, а главное, далеко ведущая цель по реформированию советской государственной машины и проведению радикальных экономических реформ, для реализации которой было крайне необходимо сначала «прополоть огород» от чертополоха, «который непременно бы задушил ростки новой экономической политики (НЭП-2), которую не только разработал Сталин, но и собирался реализовать ее, поскольку считал, что доживет, как минимум, до 84-лет. Сталин неплохо знал китайскую мифологию, тем более он лично встречался с Мао Цзэдуном и тот наверняка посвятил его в поверье о долголетии.
   То есть, выражаясь уже по-современному, Сталин задумал провести кардинальные политические и социально-экономические реформы по «китайскому типу», а вышло все наоборот. Это Мао Цзэдун, а затем его преемник Дэн Сяопин провели в стране реформы по «сталинскому типу» и нынче эта страна процветает, по крайней мере, в плане экономическом. А в нашей стране сталинский план оказался невостребованным, поскольку после его смерти наступила «хрущевская оттепель», сменившаяся после его свержения с Олимпа власти «брежневской стагнацией» или попросту – застоем. Хотел было Ю.В. Андропов начать проводить реформы по «китайскому типу», но кто ж ему мог позволить это сделать? И Ю.В. Андропов был отправлен в небытие вслед за Сталиным. Подробно об этом в нашей, недавно вышедшей книге.[63]
   Однако Е. Прудникова продолжает гнуть свою линию, что Сталин, ну никак не желал смерти своим соратникам:
   «Еще одна версия сформулирована все тем же Ю. Мухиным, который, будучи не историком, а журналистом, является человеком сугубо тактическим и к литературным сюжетам не склонным[64]. И эта версия объясняет все и дает нам в руки то, чего так недоставало во всей этой истории, – реальный мотив, причину, по которой… нет, не Сталин мог желать смерти соратников, но соратники должны были желать его смерти[65]. И отнюдь не из инстинкта самосохранения, точнее, из инстинкта самосохранения, но не личности, а вида. Причем такого вида, которого нам, умудренным опытом перестройки, нисколечко не жалко, лучше бы его тогда изничтожили…»[66]
   Приступая к жгучей теме о том, за что же соратники Сталина все-таки отправили его в мир иной, Е. Прудникова приводит еще один миф, который, на наш взгляд, и не миф вовсе, а продукт из «творческой лаборатории» Э. Радзинского, которого хлебом не корми, но дай ему поразвлекаться на тему, как один диктатор «работает» под другого:
   «Из мифологии
   После XIX съезда Сталин разыграл обычную для русских монархов комедию отречения и высказал желание уйти на покой. Это была не первая «попытка». Первый раз его не пустили Каменев и Зиновьев, второй – Бухарин резко возражал против его ухода, третий – весь пленум стоя приветствовал вождя и не отпускал в добровольную отставку. Иван Грозный, Борис Годунов и другие цари уже играли в эту игру и всегда выигрывали. Сталин выиграл тоже. В 1952 году его вновь «упросили» остаться на посту. Тогда он сказал: «Ну что же. Если вы меня уговорили и обязали работать – я буду. Но я должен буду исправить некоторые вещи и навести в партии порядок. У нас образовался правый уклон. Это выразилось в том, что товарищ Молотов отказался подписать смертный приговор своей бывшей жене – Жемчужине. Он воздержался от голосования по этому вопросу. Товарищ Микоян не смог своевременно обеспечить продовольствием Ленинград во время блокады».
   Из «стариков» Сталин не посягнул на Кагановича. Он был нужен ему для сведения счетов с евреями и разворачивания кампании по борьбе с космополитизмом».[67]
   Далее, Е. Прудникова, признавая, что приведенный «рассказ» хоть и является «историческим анекдотом», но все же основан на историческом факте, поскольку Сталин действительно собирался уйти в отставку на XIX съезде со своего поста, о чем в своих мемуарах писал бывший нарком ВМФ, адмирал Николай Герасимович Кузнецов:
   «После XIX съезда партии в 1952 году на Пленуме ЦК партии Сталин выступил с предложением освободить его от работы в ЦК и Совете Министров по состоянию здоровья. Решение же было принято только об освобождении его от обязанностей наркома Вооруженных Сил».[68]
   Н.Г. Кузнецов написал то, что слышал, поскольку присутствовал на этом историческом Пленуме ЦК КПСС. Сталин действительно просился в отставку и при этом назвал именно эти две должности, от которых просил его освободить: «… прошу освободить меня от обязанностей Генерального секретаря ЦК КПСС и Председателя Совета министров СССР. Я уже стар. Бумаг не читаю. Изберите себе другого секретаря» – так на слух записал присутствующий на Пленуме Леонид Николаевич Ефремов, в ту пору первый секретарь Курского обкома КПСС, полный конспект которого является единственным документом, где воспроизведена полностью речь Сталина на Пленуме, поскольку стенограмма Пленума не велась.
   Все так, но Е. Прудникова почему-то уловила в воспоминаниях героического наркома лукавство:
   «Лукавит, ой, лукавит многоуважаемый Николай Герасимович. С каких это пор съезд партии стал решать вопросы назначений и освобождений от должности министров, и тем более предсовнаркома? Он элементарно не имел на это права, и Кузнецов прекрасно это знал, должен был знать, но почему-то рассказывает эту историю именно так. Почему бы это? (А все-таки почему? Уважаемая Елена Анатольевна? – А.К.).
   Здесь нелишне будет напомнить ту структуру власти Страны Советов, которую мы все изучали в школе. Согласно всем советским конституциям, население страны тайным голосованием избирало депутатов Верховного Совета, который являлся высшим законодательным органом страны. Верховный Совет принимал законы и назначал исполнительную власть – Совет Народных Комиссаров, или, позднее, Совет Министров. Верховный Совет, а отнюдь не партия! Так что, как видим, формально СССР был образцовым демократическим государством. Ну а реальных демократических государств не существует вовсе, просто в разных странах за «демократиями» стоят разные силы, только и всего. В США за демократией стоит доллар, где-нибудь в «банановой республике» – правительство США, а в СССР за ней стояла партия, которая фактически все контролировала и всем управляла, сама являясь внеконституционной силой.
   О том, какое значение придавалось какой из властных ветвей, хорошо говорит расстановка сил на ключевых постах в государстве. Формально главой страны являлся Председатель Центрального исполнительного комитета Верховного Совета (позднее Президиума Верховного Совета). Тем не менее, эти посты занимали фигуры чисто декоративные, за исключением Свердлова, умершего в 1919 году. После него были М.И. Калинин, Н.М. Шверник (кто-нибудь помнит, кто это такой?!) и, уже в 1953 году – К.Е. Ворошилов. Более важным был пост председателя Совнаркома, который уже в 1917 году Ленин сохранил за собой, занимая его до самой смерти в 1924 году. Однако после Ленина председателем Совнаркома стал не Сталин, как можно было бы ожидать, а Рыков – до 1930 года, затем Молотов. Но реально всей государственной жизнью руководило Политбюро. Поскольку его членами были главы обеих ветвей власти – законодательной и исполнительной, то этот партийный орган автоматически становился и высшим органом государственной власти.
   Однако лидером государства считался – и был! – не председатель ВЦИК и не предсовнаркома, а генсек Сталин. Какой пост он занимал в правительстве? Сразу и не ответишь! Кем он был в государстве? Интересный вопрос – ведь Политбюро вроде бы было органом коллегиального руководства, руководителя здесь не полагалось, да и роль партии ни в каких конституциях не прописана. Впрочем, народ это и не интересовало, равно, как глубоко наплевать народу было, демократично или антидемократично то, что в стране над властью стоит партия. Сталин в стране был никем – и всем. Он был вождем, и, несмотря на то, что постоянно вместо «я» говорил «партия», статус вождя держался отнюдь не на авторитете партии, а на его личном авторитете. И это очень важный момент.
   Первоначально вариант «Партия – наш рулевой» считался временным, до тех пор, пока в стране существуют чрезвычайные обстоятельства. Однако время шло, а чрезвычайные обстоятельства оставались, и постепенно население привыкло считать главой государства не председателя ЦИКа и не предсовнаркома, а генерального секретаря ВКП(б), а также вполне естественным то, что все важные дела решаются на заседаниях Политбюро. Так продолжалось, пока не началась война. После 22 июня 1941 года даже эта структура оказалась слишком громоздкой и неуклюжей, и тогда. Сталин, оставаясь главой партии, стал еще и председателем Совнаркома. Вот когда, а не в 1924 году, он действительно сосредоточил в своих руках необъятную власть! Для народа ничего не изменилось: Сталин – он и есть Сталин, какая разница, кем он формально числится в государстве? Однако для партаппарата изменения были колоссальными. С того момента, как генеральный секретарь стал еще и главой Совета министров, Политбюро потеряло свое общегосударственное значение и практически перестало собираться. Контроль партии над всеми областями государственной жизни пребывал неизменным, но с теми представителями партийного аппарата, которые занимались делом, Сталин теперь встречался в качестве предсовмина, а Политбюро как таковое стремительно теряло власть, занимаясь теперь лишь партийными делами. Так, в 1950 году оно собиралось 6 раз, в 1951 году – 5 раз и в 1952 году – четыре раза – из чего некоторые историки делают лукавый вывод, что Сталин к концу жизни отошел от государственных дел. Не отходил он от государственных дел, и не думал отходить. Просто решались они теперь не на заседаниях Политбюро, а в другом месте. Партийные съезды также оставались в забвении, не собираясь 13 лет – из чего те же историки делают вывод о супердиктаторских замашках вождя. Да никакой супердиктатуры – просто не до съездов было!»[69]
   Ю.А. Жданов в своих мемуарах приводит, например, такой эпизод, случившийся на заседании Политбюро сразу после окончания войны. Его отец А.А. Жданов обратился к Сталину с предложением: «Мы, вопреки Уставу, давно не собирали съезд партии. Надо это сделать и обсудить проблемы нашего развития, нашей истории. Отца поддержал Н.А. Вознесенский. Остальные промолчали. Сталин махнул рукой:
   – Партия … Что партия … Она превратилась в хор псаломщиков, отряд аллилуйщиков. Необходим предварительный глубокий анализ».[70]
   «Что все это означало? Это означало, что де-факто то, что было задумано, свершилось. Ведь что предполагалось: партийный контроль над всем в государстве нужен до тех пор, пока есть необходимость в услугах ненадежных людей, старых специалистов. Но за тридцать лет в стране были подготовлены свои кадры, за которыми надзирать уже не требовалось, и к чему теперь этот контроль? Сталин уже несколько раз упоминал, что роль партии в новых условиях – идеологическая работа и работа с кадрами. А вместе с партийным контролем утрачивал свою главенствующую роль и партаппарат – вот в чем вся штука! Идеология, работа с кадрами… Разве это жизнь? Жизнь – это когда можно все контролировать, «пущать и не пущать», получая свою долю уважения и благодарности, при этом ни за что не отвечая, и ради того чтобы эту жизнь сохранить, партийный секретарь любого уровня был готов на что угодно.
   Но слабость положения аппарата была в том, что значение партии держалось на одной-единственной заклепке – на авторитете Сталина.
   И вот наступил 1952 год, и был собран XIX съезд. Прошел он обыкновенным образом – доклады, прения, избрание руководящих органов. Сталин выступил на съезде всего два раза с короткими речами, по нескольку минут, из чего лукавые историки опять же делают вывод, что он был стар и болен. Но съезд к тому времени был действом чисто ритуальным, и к чему силы тратить? Самое интересное началось после него, на пленуме ЦК КПСС – мероприятии, закрытом для посторонних. Именно тогда «старый и больной» Сталин произнес полуторачасовую речь, в которой помимо прочего, как говорится в приведенном анекдоте, и «выразил желание уйти на покой» – а конкретно, попросил освободить его от должности секретаря партии. И только от этой должности, ибо решать дела Совета министров съезд был никоим образом не уполномочен».[71]
   Все правильно! Не уполномочен съезд партии решать дела Совета Министров, так кто же спорит? Во-первых, Сталин попросил освободить его от двух самых престижных должностей не на съезде, который не решает даже вопроса об избрании Генерального секретаря партии, а на Пленуме. А во-вторых, что мешало Сталину поставить вопрос об освобождении его с поста Предсовмина? Да ничего, Пленум примет его заявление к сведению, а уж Президиум ВС СССР формально все оформит, в этом нет никакого сомнения. Тем более, что Председатель Президиума ВС СССР Н.М. Шверник тут же на Пленуме присутствует и все записывает в свою записную книжку. Так в чем же лукавство Н.Г. Кузнецова? Этот замечательный человек, великий флотоводец и патриот своей страны прожил нелегкую жизнь, познал взлеты и падения. Кто его только не шельмовал, а он как железо при закалке становился все прочнее и основательнее. А какие именитые шельмователи: Хрущев, Жуков, Булганин! Не говорим уже о Сталине, который после войны «опустил» героя ниже плинтуса, но потом, разобравшись, что к чему, вернул его на прежнюю наркомовскую должность. А высшее воинское звание – Адмирал Флота Советского Союза ему посмертно вернули лишь при Горбачеве, поскольку даже добродушный Л.И. Брежнев «дулся» за что-то на Н.Г. Кузнецова и ни в какую не пожелал реабилитировать его доброе имя.
   Так за что же, уважаемая Елена Анатольевна, еще и этот ваш пинок в сторону великого сына страны? Почему-то некоторые журналисты и историки-любители считают своим долгом «приложиться» к этому героическому наркому? Мы уже писали о том, как изгалялись над ним А.Б. Мартиросян и С. Кремлев (в миру Сергей Тарасович Брезкун)[72], но Вам-то это зачем? Да к тому же еще Вы так и не ответили на Вами же поставленный вопрос о «лукавстве» Н.Г Кузнецова: «Почему бы это?».
   Однако, вернемся к выступлению И.В. Сталина на Октябрьском (1952 год) Пленуме ЦК КПСС. Это поистине историческое выступление. Историки, писатели, журналисты, пишущие на эту тему, не успевают восхищаться не только содержательной частью речи Сталина, но тем, как она произносилась. Вот, например, как об этом пишет не единожды упоминаемый нами Э. Радзинский:
   «Его речь записывали два человека. Один – партийный функционер (Л.Н. Ефремов. – А.К.), другой – писатель Константин Симонов. Функционер записал речь Сталина буквально, и оттого в его записи … Сталин исчезает!
   Ибо главное не слова, главное – как он их говорит! Симонов – писатель; и он передает это главное. Он описывает речь Сталина, которая с самого начала угрожает. Он произносит ее без листочков, цепко и зорко вглядываясь в зал.
   И вы чувствуете эту атмосферу общего страха, нависшую над залом… Его беспощадные нападки на соратников – на Молотова, на Микояна. И – белые лица соратников в президиуме, ожидающих, на кого он еще набросится… Блестящий писатель Симонов, в отличие от партийного функционера, не передавая точно речи, точно передает ее смысл и характер. И вы видите, как начинался этот трагический финал сталинский эпохи – ликвидация штабов, гибель партийной и государственной верхушки страны».[73]
   Это собственная интерпретация Э. Радзинского впечатлений К. Симонова о выступлении на Октябрьском Пленуме И.В. Сталина, а вот как пишет об этом выступлении И.В. Сталина сам К. Симонов. Сталин критикует Молотова, а Симонов комментирует:
   «Говорилось все это жестко, а местами более чем жестко, почти свирепо … Это было настолько неожиданно, что я сначала не поверил своим ушам, подумал, что ослышался или не понял… Он говорил о Молотове долго и беспощадно. В зале стояла страшная тишина… у членов Политбюро были окаменелые, напряженные, неподвижные лица…» Сталин критикует Микояна, а Симонов подчеркивает: «Лица Молотова и Микояна были белыми и мертвыми. Такими же белыми и мертвыми эти лица оставались тогда, когда они – сначала Молотов, а потом Микоян – спустились один за другим на трибуну, где только что стоял Сталин».
   И вот наступил момент, когда голос с места предложил:
   – Надо избрать товарища Сталина Генеральным секретарем ЦК КПСС.
   Сталин:
   – НЕТ! Меня освободите от обязанностей Генерального секретаря ЦК КПСС и Председателя Совета Министров СССР.
   Симонов: «На лице Маленкова (он стоял за столом и вел заседание пленума) я видел ужасное выражение – не то чтобы испуга, нет, не испуга, а выражение, которое может быть у человека, яснее всех других или яснее, во всяком случае, многих других осознавшего ту смертельную опасность, которая нависла у всех над головами и которую еще не осознали другие: нельзя соглашаться на эту просьбу товарища Сталина, нельзя соглашаться, чтобы он сложил с себя вот это одно, последнее из трех своих полномочий, нельзя. Лицо Маленкова, его жесты, его выразительно воздетые руки были прямой мольбой ко всем присутствующим немедленно и решительно отказать Сталину в его просьбе. И тогда… зал загудел словами: «Нет! Нет! Просим остаться! Просим взять свою просьбу обратно!»»
   И далее: «Когда зал загудел и закричал, что Сталин должен остаться на посту Генерального секретаря и вести Секретариат ЦК, лицо Маленкова, я хорошо помню это, было лицом человека, которого только что миновала прямая, реальная смертельная опасность…».
   И вот Маленков уже на трибуне обращается к залу:
   – Товарищи! Мы должны все единодушно и единогласно просить товарища Сталина, нашего вождя и учителя, быть и впредь Генеральным секретарем ЦК КПСС.
   Сталин (на трибуне):
   – На Пленуме ЦК не нужны аплодисменты. Нужно решать вопросы без эмоций, по-деловому. А я прошу освободить меня от обязанностей Генерального секретаря ЦК КПСС и Председателя Совета Министров СССР. Я уже стар. Бумаг не читаю. изберите себе другого секретаря.
   Тимошенко:
   – Товарищ Сталин, народ не поймет этого. Мы все как один избираем вас своим руководителем – Генеральным секретарем ЦК КПСС. Другого решения быть не может.
   Все стоя горячо аплодируют, поддерживая Тимошенко. Сталин долго стоял и смотрел в зал, потом махнул рукой и сел».[74]
   Чего так смертельно испугался Маленков? Е. Прудникова дает следующий ответ на этот вопрос:
   «Константин Симонов делает из увиденного следующий вывод: «…Почувствуй Сталин, что там, сзади, за его спиной, или впереди, перед его глазами, есть сторонники того, чтобы удовлетворить его просьбу, думаю, первый, кто ответил бы за это головой, был бы Маленков».
   Наши начитавшиеся Оруэлла интеллигенты (и Симонов в их числе) вывели из этого крохотного отрывка целую теорию о том, что Сталин, совершенно сойдя с ума на старости лет, начал уничтожать своих соратников и что, если бы пленум не выдержал этой проверки на лояльность, то он превратился бы в «Пленум расстрелянных». В действительности все много проще, просто надо понимать изменившееся время. Если бы эта сцена происходила двадцать лет спустя, во времена Брежнева, то такая просьба действительно означала бы отставку вождя от государственных дел, ибо, перестав быть генсеком, он становился никем. Но Сталин не становился никем. Во-первых, он не был и генсеком – этот пост был давно упразднен, а являлся просто одним из десяти секретарей ЦК. То есть формально Сталин в партии давно уже не был первым по положению. А во-вторых, он и не думал снимать с себя должность главы Совета Министров, отнюдь! И в этом качестве он по-прежнему оставался бы главой государства. Более того, он оставался бы главой государства, где бы и в какой бы должности ни пребывал».[75]
   Все же «продавливает» Е. Прудникова идею, что Сталин хотел оставить за собой пост Председателя Совета Министров, несмотря на то, как выше показано, что Сталин твердо решил оставить и этот пост. Он планировал на этот пост другую кандидатуру, человека более молодого, но имеющего практический опыт работы по руководству крупными регионами, но самое главное, имеющего высшее техническое образование и опыт работы по руководству крупным хозяйством.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 [14] 15 16 17 18 19 20 21 22 23

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация