А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Бой под Талуканом" (страница 17)

   – Мы шо, только двое таких среди усих офицеров, на весь батальон? – удивился лейтенант.
   – Сержантов и солдат тоже нет. Есть еще сержант в танковом батальоне, но он переболел гепатитом, быть донором не может, только в крайнем случае.
   – Двое на весь батальон! Надо же, два чудака на пятьсот человек, – задумчиво и зачарованно повторил Мелещенко.
   – Да вот, такой у меня неудачный брат по крови оказался, – засмеялся я.
   – Пошел ты на…! Тоже мне брат. Орден получил, и что, можно насмехаться над другими? Я, может, не хуже тебя воюю, только не лезу на рожон. Почему я неудачный?
   – Успокойся, я не в этом смысле, а в смысле – не повезло нам обоим. Человеку с первой групповой минус кровь может дать только донор с такой же кровью. Больше никто!
   – Ни хрена себе! – выдохнул хрипло Николай. – Совсем никто? А не врешь, ты постоянно меня разыгрываешь.
   Было заметно, что парень не на шутку перепугался и даже покрылся мелкой испариной.
   – Подтверждаю, – присоединился к разговору подошедший к кухне фельдшер Ярко. – Первой минус годится только такая же кровь.
   – У меня вторая положительная, – встрял в разговор Соловей.
   – Тебе первая и вторая положительные подойдут.
   – А если я с четвертой группой? – поинтересовался Берендеев.
   – Толстячок, тебе даже мочу можно залить или солярку. Все сгодится, главное, чтобы резус присутствовал, подойдет даже кровь обезьяны Аркашки с продсклада, – улыбнулся я.
   – Ну ты гад! Так оскорбить, с обезьяной сравнил. Больше не буду кормить. Ростовцев, к ПАКу можешь даже не приближаться. Вот сволочь! Мне – обезьянью кровь! – разозлился Берендеев.
   – Это я в смысле, что тебе повезло, Берендей! Поймал любого – и он тебе донор! Не то что нам с Миколой.
   – У обезьян отсутствует резус-фактор, поэтому от них кровь тебе, Берендеев, не годится, – усмехнулся Ярко.
   – А первая минус – это кровь всех замполитов, что ли? У Артюхина какая, такая же? – съехидничал Соловей.
   – Нет, у него самая обыкновенная, вторая. Не повезло только нам с Мелещенко, – вздохнул я.
   – Ну почему не повезло? Будэмо считать, что королевских кровей, – грустно усмехнулся Николай.
   Он вдруг перестал есть и задумчиво уставился вдаль. Переваривал, видимо, ошеломляющую новость.
   – Ник, а насчет Аркашкиной крови, ее перелить уже не получится. – Заулыбался во всю свою широкую усатую физиономию Берендеев. – Издох Аркашка.
   – Как издох? Мы со Сбитневым на складе закуску брали, и он с нами спиртягу пил, – удивился я.
   – Вот и допился, за день до выхода помер. Белая горячка, наверное. Пил ведь и курил, как настоящий мужик! Но за человеком угнаться тяжело, особенно за русским. Не сдюжил. В санчасть понесли, что-то вкололи, но не спасли. Медики ругались, сказали, что загубили прапора обезьяну, печень и сердце за год посадили. Не выдержали обезьяньи органы нагрузки. Ваша рюмка оказалась последней, – хмыкнул Берендей.
   – Вот черт! – ужаснулся Соловей. – А какой зверь компанейский был! Все ж таки в каких мы суровых условиях тут живем, скотина и та не выдерживает!
   – А ты дозу спиртного уменьши, и все будет нормально. Не хлебайте с Берендеем спирт из кружек, а пейте из французских стаканчиков – и доживете до замены, – пообещал я.
   – Если пить из мелкой посуды, то у нас фантазии на тосты не хватит. Мы заканчиваем после четвертого, как раз литр на двоих, – ухмыльнулся Соловей. – А так пить вроде за что-то надо, да еще сказать что-нибудь придется. Мы же не замполиты, говорим мало.
   – Это точно, вы – тыл! Говорите мало, тащите много, вон какие хари втроем наели! – ухмыльнулся я. – У Головского куртка не застегивается, пузо вывалил, и штаны держатся только на подтяжках. Зеркальная болезнь! «Коки» можно почесать только возле зеркала. Вас это тоже касается в полной мере, – рассмеялся я.
   – Слушай, ты, доходяга! Жри, что дали, и отваливай отсюда, – вскричал Берендей обиженно. – Вес ему наш не нравится. Да мы, как сиамские близнецы, специально так подобраны. Толстый – значит добрый.
   – Нет, толстяки в тылу – это признак куцей совести и отсутствия неприкосновенных запасов, – возразил подошедший Вадик Хмурцев.
   Этот озорной лейтенант с огненно-рыжей шевелюрой приехал из Союза и сменил контуженого, чокнутого командира взвода связи батальона – Чичина. Парень был большой весельчак и балагур, никогда не унывал. Пока…
   – Еще один умник заявился! Что ни лейтенант, то философ или государственный деятель, – сердито произнес Соловей.
   – О чем спор, что за шум? – поинтересовался, присаживаясь, Вадим. – Про толстяков – это я так, пошутил. Люблю вас, «большие люди», сам давно мечтаю поправиться со своих восьмидесяти до ста килограммов.
   – Мы не спорим, – улыбнулся я. – Мы тут о группах крови рассуждаем. У тебя какая?
   – У меня вторая минус, – ответил Хмурцев.
   – О, почти как у нас с Мыколой, близок к «голубым кровям». Так к чему я всю эту речь завел, Николай! К тому, чтобы ты знал, что делать в случае моего ранения, а?
   – Собирать деньги со всех офицеров роты на твои поминки? – ухмыльнулся Николай.
   – Дурак! Себе лучше собери заранее! Ты должен мчаться ко мне и кровь сдавать, и как можно больше, до тех пор, пока она в тебе не кончится.
   – Ага, чуть что, у тебя Мелещенко – «сельпо», «килечник», «килькоед», а как ранят, то беги и кровью выручай, – возмутился Николай.
   – Вот пентюх! Если тебя ранят, я так же примчусь к тебе и помогу! Понятно? – пообещал я Миколе. – Мы – единственное спасение друг друга. Покуда этих доноров найдут, пока кровь доставят – помрешь на одном кровезаменителе!
   – Значит, не побрезгуешь моей кровянкой? – обрадовался Николай.
   – Нет, приму, даже с почтением и уважением. Мы же, говорю тебе, кровные братья!
   – Братьями станем только тогда, когда сольемся друг с другом кровью, на брудершафт. А пока ты для меня – насмешник-пересмешник. Все время издеваешься.
   – Коля, я же шутейно говорю, почти любя.
   – Точно, любя, Никифор говорит, не держит он на тебя зла, Микола, – хитро улыбнулся Сбитнев. – Он прав!
   – Да, Николай, ты зря обижаешься, что я тебя высмеиваю и «селянином» называю. Хочешь, эксперимент проведем на эрудицию? Тест. Задаю вопросы – ты отвечаешь, суммируем ответы, оцениваем и сразу подводим итог, – предложил я, подмигивая Володе.
   – Во! Опять перемигиваются, подмаргивают друг другу. Наверняка подлость какая-то. Ну, хрен с вами, начинайте.
   – Микола, скажи, в каком году была Грюнвальдская битва? – спросил я.
   – Грюфальская? Не знаю.
   – Грюнвальдская! Она произошла в 1410 году между немецкими рыцарями и польско-литовским войском. Куликовская битва?
   – Кажется, в 1270-м, – ответил Николай.
   – Нет, в 1380-м, это же элементарно, Ватсон. Ну ладно, с историей закончили, – сказал я.
   – Слабоват, совсем ни черта не знаешь, – засмеялся Володя. – Колян, я тебя по литературе и искусству буду экзаменовать. Кто такие Ремарк, Пруст, Кафка, Стейнбек?
   – Кто-кто – музыканты, кажется!
   – Темнота! Писатели, всемирноизвестные. Значит, с мировой литературой ты знаком слабо, а с советской? – поинтересовался Сбитнев.
   – Спрашивай, – нахмурился Мелещенко.
   – Что ты читал из произведений Трифонова, Бакланова, Астафьева, Распутина, Булгакова, Стругацких? Ничего? Перейдем к следующему разделу. Знаешь, кто такие Ренуар, Мане, Сезанн, Матисс, Ватто, Дали?
   – Даль?
   – Не Даль, а Сальвадор Дали! Не знаешь? Это – художники. А Кандинский, Шагал, Малевич, Шилов, Глазунов? Нет? Это русские советские художники различных стилей и направлений. О музыке и скульптуре можно, я так понимаю, не спрашивать, – продолжал ухмыляться Володя.
   Николай сидел и все больше краснел и надувался от гнева и злости.
   – Колян, давай отвечай по географии. Где находится остров Реюньон и чей он? А Каргелен? А столица Египта, столицы Марокко, Аргентины, Таиланда? Уф, какой позор! А с астрономией знаком? Сможешь перечислить по порядку планеты Солнечной системы? Или назови спутники Марса. Я счастлив, что мы оканчивали с тобой разные «бурсы»! – сказаля с улыбкой. – Читай книжки, газеты, а лучше – заново учись в школе. Ну ладно, следующий вопрос. Какое удобрение полезнее для почвы? Чем лучше удобрять землю – конским навозом или птичьим пометом?
   – Конечно, конским! – обрадовался Мелещенко, не подозревая, что попал в точно расставленные нами сети, и ловушка захлопнулась.
   За столом покатывались со смеху Хмурцев и Сбитнев, даже Берендеев с Соловьем улыбались, предчувствуя розыгрыш.
   – Заметь, Николай, тебе задавали вопросы только на гуманитарные темы! Те, в которых ты должен быть подготовлен. Механику, электротехнику, физику, химию, математику не трогали! – ехидно заявил Володя.
   – Микола, не обижайся, но резюме такое: ты не разбираешься ни в истории, ни в литературе, ни в искусстве, ни в географии, ни в астрономии, а только в говне! – подытожил я экзамен.
   – Ха-ха-ха-ха-ха, – заржали все вокруг. Особенно громко смеялись Берендей и Сбитнев.
   – Гуляй, Мелещенко, просвещайся, – хлопнул Николая по спине Сбитнев. – Подготовившись в рамках школьной программы, подходи на тестирование вновь.
   Николай резко встал, отбросил тарелку и ложку, и лавочка с шумом упала на деревянный настил.
   – Да пошли вы на…, козлодои! – и громко матерясь, он ушел от полевой кухни в сторону своей роты.
   – Твою мать, жлоб хренов! Сельпо! Я с ним полгода служил, он тупой как пробка, – сказал Сбитнев. – Сильно мы его уели! Теперь неделю будет дуться. Это же надо – попасться в такую старую ловушку! Ни хрена не знает, что ни спроси. Проще было поставить другое условие: перечисли все, что знаешь. Я даже ответ сразу угадаю: сало, самогон, гармошка.
* * *
   Вертолеты не прилетели, и ситуация резко поменялась: к предгорью – на технике, а дальше – пешком. Армия окружила по вершинам хребтов несколько крошечных высокогорных кишлаков. Мы, пехота и десантники, в горах, а разведка и спецназ прочесывали хибару за хибарой. Пыль из долины доставала нас даже здесь, да и как ей тут не быть, горы совсем плевые, низкие. Ветер и пыль, вонь со стороны трущоб. И, естественно, запахи нашего солдатского дерьма на горе. За три дня все вокруг, как всегда, загадили, эти «ароматы» ветром гоняло по кругу.
   Изредка прилетала авиация, что-то бомбила. По сути дела, мы в очередной раз занимались ерундой. Спали, жрали, гадили, нас на прочесывание почему-то с гор не спустили, а все лавры достались десантникам и разведчикам. Через трое суток по приказу Ошуева подразделения снялись с позиций и отправились за три горных хребта к площадке десантирования полка.
   Что же, пеший марш – это всегда тяжелейший труд, особенно в жару. А тут даже на малейшую тень нет и намека, на солнцепеке термометр, наверное, зашкаливает за пятьдесят градусов. Если бы еще он был под рукой, смерил бы температуру для интереса, узнать, в каком мы находимся пекле. Идешь и потеешь. Ужасно хотелось пить, но нечего, всю воду выпили за время сидения на высоте. Пока добрались до площадки, я уже еле ноги волочил. А ведь сам иду налегке, только помогаю уставшим бойцам. Пулеметный взвод буквально умирал, но умирать некогда. «Марш, марш, вперед, быстрее», – подгоняло нас начальство. Вертушками сразу же перебросили нас на более высокие горы, а воды и продуктов не дали. Просто не успели мы воды набрать. С вертолета выгрузили несколько резиновых двухсотлитровых бурдюков с водичкой, а попить некогда.
   Миновали кишлак, и через несколько километров – новая площадка для взлета. Вновь при нас бурдюки с водой, и вновь нет времени набирать воду во фляжки. Крутой спуск, метров на двести, вниз по зыбучей почве. Вокруг падают от усталости солдаты: заплетаются ноги, трясутся руки, земля уходит из-под ног…
   И тут во мне что-то сломалось. Голова начала отделяться от тела, мозг отключился и прекратил работать, мысли исчезли. Глаза просто фиксируют местность, а ноги двигаются сами по себе. Язык распух, как грелка, и заполнил собою весь рот, губы обметало солью. Шаг, шаг, еще шаг. Впереди по дну ущелья протекал мутный ручеек, наполненный глинистой грязной водой. Солдаты и офицеры, добегая до него, падали в него плашмя, почти без чувств, чтобы хоть немного сбить температуру тела.
   Сбитнев лежал в грязной воде и смачивал голову этой мутью и громко матерился. Я с трудом передвигал заплетающиеся ноги, как смертельно пьяный пропойца, и с разбегу плюхнулся рядом без чувств.
   – Суки! Стратеги хреновы! Самих бы сюда в это пекло и без воды! Вставай, замполит! Поднимайся и подгоняй умирающую толпу! – прорычал Володя.
   – Ой, худо мне, Вовка, совсем плохо!
   – Ничем помочь не могу! Ползи, как можешь, сам еле живой. Ошуев по связи орет, что с той стороны высоты, под горкой бой идет. Срочно нужна помощь. Я налегке пойду, с «Утесом» и ПК, все мешки тут бросим. И ты давай, подгоняй остальных.
   Володя, скрипя оставшимися здоровыми зубами о вставные железные, превозмогая себя, начал карабкаться на вершину. За ним смогли двинуться только семеро: Мандресов, Свекольников с радиостанцией и пулеметчики. Взяли только оружие и боеприпасы. Рота лежала в грязи, тихонько стонала и выла. Я чувствовал, что мучительно умираю. Голову сцепило, словно стальным обручем, сердце то колотилось, то замирало. Все мышцы обмякли, стали дряблыми, как у старца. Превозмогая бессилие, я поднялся и огляделся: жалкие лица солдат. Некоторые пытались процедить эту мутную бурду сквозь марлю, но лучше она от этого не становилась.
   – Царегородцев, хр… х… р… – прохрипел я злобно. – Ты, что, гад, гепатит хочешь слоновой дозой проглотить? Вылей эту дрянь!
   Солдат посмотрел затравленно на меня, потом с тоской во взгляде на бурую жидкость и заплакал. Да, тяжело парню, всю жизнь прожившему где-то за Сыктывкаром, в этом пекле. Лицо его покрылось коростами и струбцинами, запаршивело от грязи и солнечных ожогов. Зимой он при плюс двадцати себя чувствовал хорошо, а сейчас прямо чахнет на глазах от изнурительного зноя. Два солдата лежали совсем без движений: у одного шла пена изо рта, у второго закатились зрачки, и он громко стонал.
   – Медик! Медик, где ты? Авдеев! Бегом сюда! – заорал я на младшего сержанта, бредущего вдоль ручейка.
   Тот повернул ко мне измученное лицо и, медленно передвигая ноги, начал приближаться.
   – Давай скорее, промедол коли, что ли? Наверное, сердечный приступ у Ткаченко и Кайрымова, помогай быстрее.
   Я взял у Фадеева радиостанцию и запросил КП полка:
   – Нужна срочно помощь! В ручье пластом лежат одиннадцать наших «карандашей» и шесть «карандашей» Пыжа.
   – Где Пыж? – спросил Ошуев. – Где остальное ваше хозяйство?
   – Остальные поднимаются на задачу, а тут нужно срочно оказать помощь! Воды совсем нет, не иначе сдохнет кто-нибудь, в том числе и я.
   Ко мне справа, из-за груды камней, подполз Пыж, бледный как полотно.
   – Уф, вывернуло только что наизнанку. Какой-то ужас. Бросили в такое пекло без воды! У тебя есть что-нибудь попить?
   – Коля, ни капли! У всей роты пустые фляжки. Медик, спасай скорее народ! – прохрипел я Авдееву. – Васинян, помоги санинструктору стащить этих двоих в ручеек!
   Мы принялись поливать грязной жижей лежащих без чувств солдат и подтягивать к ручью. Сняли с них мешки, гимнастерки, тем временем с КП прибежал медик, прапорщик Сероиван, и еще один солдат-санинструктор.
   – Что тут, товарищ лейтенант, кому плохо? – закричал прапорщик.
   – Вот эти – двое самые тяжелые.
   – Авдеев, ты почему до сих пор пострадавшим не вколол кровезаменитель? – возмутился подоспевший Сероиван.
   – Я, у меня, в общем… – начал мекать молодой сержант-медик, бледнея все больше и больше.
   – Сержант, что случилось? Объясни толком, – рявкнул прапорщик.
   – Да вот, разбились бутылки с кровезаменителем, – тяжело вздохнул Авдеев.
   – Как разбились? Что обе? – охнул Сероиван.
   – Так точно.
   – Ну-ка, покажи, что у тебя там, – потребовал прапорщик, а порывшись в медицинской сумке, внимательно и строго посмотрел в глаза медбрата.
   – Почему сумка сухая и осколков нет?
   – Выпил урод долбаный! – зарычал Муталибов и ударил в челюсть Авдеева.
   – Муталибов, а ну прекрати, – прохрипел я, чуть приподнимаясь от земли на локте. – Иди сюда, Авдеев! Присядь! В чем дело, где бутылки?
   Сержант хлюпал разбитым носом и громко плакал, размазывая слезы по грязным щекам.
   – Отвечай, подонок! Чего молчишь? – рявкнул я, собрав последние силы.
   – Выпил, пить очень хотел, я не могу в такую жару, мне плохо, – принялся лепетать санинструктор. – Воды не было, а я чуть не умер от жажды.
   – Сволочь ты, из-за тебя вон те мужики, лежащие без сознания, помереть могут.
   – А разве лучше, чтобы я умер?
   – Ах, ты, подонок, слюнтяй! – возмутился я. И, подогнув ногу, лягнул его пяткой в пах.
   – У-у-у! – взвыл сержант.
   – Ползи отсюда, гнида, помогай Сероивану и молись, чтобы никто не загнулся. Если хотя бы один умрет – под суд пойдешь. Пшел вон!
   Черт, прав был «Бандера Томилин, что когда он уйдет на дембель, то мы еще наплачемся без его чуткой медицинской заботы. Я тогда еще спросил: «И какой черт тебя, Степан, ярого „западенца“, в Афган забросил?» А он мне ответил, что не черт, а глупость и жалость. Я, мол, в Ашхабадскую учебку попал с Украины, с группой земляков поездом ехали, хлопцы нажрались, и капитан, старший нашей команды, начал усих усмирять. «Получив пид глаз и по носу, он прямо взбеленился и сломал двоим парубкам челюсти. На капитана того через полгода, по окончанию учебки, эти байстрюки жалобу написали в военную прокуратуру. Дело закрутилось; двое стали пострадавшими, а десять пошли як свидетели. Тильки я и Сэмэн из третьей роты не захотели по судам шататься, клепать на офицера. Нормальный ведь капитан, ребята куражились, нас было много, а он не побоялся – усих успокоил. Конечно, бить и ломать челюсти не гарно, но и они ему два ребра тоже сломали. Короче говоря, мы с Сэмэном в несознанку ударились, сказали, шо спали, зморило. Ну и нас в Кабул, а парубков в Туркмению дослуживать отправили. Вот так глупость и жалость, доброта, можно сказать, душевная привели к этим бесконечным адским мучениям, прохождению школы мужества и выживания. Я туточки з вами балакаю, а хлопчики усе, землячки, те давно горилку пьют во Львиве! Ох, и затоскуете без мене, як до дому уеду!»
   Вот и сбылось предсказание Степана, ему этот медбрат Авдеев сразу не понравился. Угадал в нем гнильцу, как в воду глядел!
   Мне становилось все хуже и хуже, тошнило, голова кружилась, и я время от времени отключался. Когда приходил в сознание, мозг фиксировал суету вокруг лежащих солдат. К Сероивану присоединились полковые медики Дормидович и Ярко, с ними спустились два солдата из комендантского взвода, принесшие воду.
   Вскоре ко мне подошел Муталибов с фляжкой воды. Я сделал три глубоких глотка и спросил:
   – Гасан, сколько нам водички принесли?
   – Двадцать литров в бурдюке и еще в двух резиновых сапогах от ОЗК.
   – Хм… по литру на нос, не густо. Она сейчас быстро разойдется.
   – Да ее уже почти и нет. Отливали Таджибабаева, Кайрымова, Колесникова, Уразбаева, да и остальные совсем плохи. Даже Бодунов у камушка лежит, с трудом в себя приходит.
   – Оставь фляжку и ступай, я водой с Игорем поделюсь.
   Полежав еще десять минут и почувствовав, что уже могу немного двигаться, я переползаниями и на четвереньках добрался до командира пулеметного взвода.
   – Ну что, Игорь? Преешь?
   – Почти умер. Ник, даже глубоко под землей, в шахте, не было так худо.
   – Жара и какие-то непонятные запахи и влажность. Я весь мокрый и липкий, ужасно тошнит, – пожаловался я на недомогание.
   – Тепловой удар, – прохрипел прапорщик. – Мы все получили тепловой удар, только разной степени тяжести. Главное, чтоб не помер кто-нибудь. Не знаешь, пулеметы затащили в гору?
   – Да, вроде стреляют и «Утес», и ПК. Попил? Отдай фляжку, пойду к Сережке Ветишину, вон он на склоне валяется вместе с Сомовым.
   Собрав силы и глотнув воды еще пару раз, я поднялся по хребту метров на пятьдесят и упал рядом с командиром взвода.
   – Ну что, сачок, лежишь, балдеешь? – спросил я у лейтенанта, глядя в его зелено-серое лицо.
   – Лежу, но не балдею, а помираю. Ухи прошу! – и Серега слабо улыбнулся.
   – Хрен тебе, а не уха! На, пей коктейль, вода с добавлением «аквасепта», «пантацида» и лимонной кислоты. Я всегда так делаю, это рецепт Ваньки Кавуна. Бурда, но говорят, что гепатита не будет, заразу убивает, а лимонная кислота, чтоб питье в рот полезло, а то эти пилюли очень уж хлоркой отдают и как будто сдобрены дустом.
   – Ой, а я их никогда не растворяю в воде, так желудок и кишечник угробишь. Это действительно сплошная хлорка, не известно, из чего эти таблетки состоят, – жалобно простонал Ветишин. – Сил нет совсем никаких, скорее бы вечер! Проклятое солнце!
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 [17] 18 19 20 21 22 23 24 25

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация