А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Тайна Черной горы" (страница 61)

   2

   После полудня, плотно пообедав, выехали из Солнечного. Заснеженная дорога пролегала сквозь тайгу, петляя по склону сопки. Проехали мимо первой штольни, мимо второй, чуть в стороне осталась буровая Ивана Сурикова. Монотонно гудел мотор, колеса «газика», укрепленные цепями для лучшей проходимости, наматывали один километр за другим. Степаныч сосредоточенно вел машину, хорошо зная по опыту, что заснеженная дорога таит в себе много опасностей.
   Вутятин, в шапке-ушанке и кожаном полушубке, сидел насупившись, держа на коленях и прижимая к себе руками свой кожаный портфель. Казаковский, одетый по-походному, расположился на заднем сиденье и через окно, слегка схваченное морозом, смотрел на тайгу, на гору, на пробитую недавно дорогу. Сколько с ней возились, сколько сил она вымотала! Еще в прошлом году лазили по распадкам, склонам, выискивая наиболее короткий и пологий подъем к перевалу, а потом и на той стороне – спуск. Было много разных вариантов, и он сам не раз ногами мерил будущую трассу тракторной дороги, выбирая наиболее подходящий, удобный. То в одном случае подъем не подходил, слишком круто шел вверх, то в другом – он удовлетворял по всем пунктам, но за перевалом, – спуск был ужасным, да еще и пересекать приходилось многие ручьи, а это значит – зимой нарастут наледи. А в-третьих, сам перевал оказывался остроскалистым. Но после долгих исканий нашли нужный маршрут, наметили на карте дорогу. Потом начали рубить многокилометровую извилистую просеку, бульдозером и взрывчаткой метр за метром выравнивая полотно дороги, проделывая в скалах площадки, обходя осыпи…
   А чем выше в гору, тем больше снега. Дороги почти не видно, одна лишь просека обозначила ее направление. Легкий морозный ветер взметал снег, бросал его на вездеходный «газик». Мотор, работая из последних сил, натужно урчал, но все же метр за метром «газик» продвигался все выше и выше к перевалу. Несколько раз буксовали, тогда Вутятин и Казаковский подталкивали машину, вскакивали на ходу. Только один Степаныч молчаливо хмурился. Он злился на себя за то, что поддался начальственному уговору и повел машину. Старый водитель, поглядывая на спидометр, сердцем чувствовал, что поездка в такую погоду добром не кончится. И действительно, когда до перевала оставалось еще добрых двадцать километров, она засели в снегу окончательно, по самое днище. И – ни туда, ни сюда.
   – Что, крепко засели, Степаныч? – спросил Казаковский, тяжело дыша после очередной неудачной попытки сдвинуть машину.
   – Ну, – утвердительно ответил шофер, – курить можно.
   – А может, еще раз попробуем? – настаивал Вутятин.
   – Дык, напрасный труд, – угрюмо произнес Степаныч и, подумав, дал совет: – Возвращайтесь-ка вы пешим ходом назад, а мне сюды трактор пришлите.
   Вутятин, посмотрев на перевал, который казался близким, спросил шофера:
   – А если не по дороге, а напрямую, то сколько?
   – Напрямую? – Степаныч прикинул. – С дюжину будет, это точна. Да там до буровой еще два. Вот и считайте, товарищи начальники.
   – И только? – весело спросил ревизор.
   – Дык по заснеженной тайге, – предупреждающе сказал Стеапаныч.
   – Неужто не осилим, Евгений Александрович? – в голосе Вутятина слышался вызов, в молодости он не такие маршруты одолевал, а тут пустяк какой-то, дюжина километров.
   Казаковский поддержал предложение шофера и предложил вернуться, мотивируя тем, что надвигается вечер, а с ним и морозная ветреная ночь. И что не стоит рисковать. Завтра с утра отправимся на тракторе.
   Говоря эти слова, Казаковский критически осмотрел старшего по возрасту Вутятина. По всему видно, что он давно не ходил в дальние походы. Давно утерял нужную тренированность. Да одет он явно не для длительной ходьбы: на нем тяжелый теплый полушубок, под которым обычный городской костюм. Только одни сапоги соответствовали требованиям ходьбы.
   – Эй, вы! Куры-гуси, учить меня вздумали… Да я по отрогам Сихотэ-Алиня бродил еще в те годы, когда вы под стол пешком топали, – Вутятин упрямо не отступал от своего желания, поддел вопросом. – Струсил, что ли?
   – Дык не стоит рисковать по-слепому, – ответил Степаныч, задетый никчемной настырностью приезжего. – Тайга не стерпит.
   – Рюкзак для меня найдется? – Вутятин вертел в руках свой тяжелый портфель, понимая, что с ним неудобно будет шагать по снежной целине.
   – Всегда имеется, – Степаныч вынул свой потертый, с широкими лямками. – Подойдет?
   Вутятин кивнул и, деловито засунул в рюкзак свой портфель, надел его на плечи.
   – Сойдет!
   – Тогда вот еще что, Андрей Данилович, подверните голенища сапог и выньте брюки, – Казаковский, привыкший к дальним пешим переходам, хотел искренне ему помочь добрым советом, и протянул шпагат. – Завяжите их веревочкой на сапогах ниже отворотов. Снег не будет забиваться в голенища, и двигаться легче.
   – Клоуна из меня делаешь, да? – Вутятин остро стрельнул холодными глазами. – Здесь не цирк!
   И, больше не говоря ни слова, молча, с рюкзаком на спине двинулся по кратчайшей прямой в сторону перевала, оставляя следы на снегу.
   Казаковский чертыхнулся. Он хотел, как лучше, советовал от души, зная по личному опыту, что именно благодаря такой простой хитрости – когда штаны подвязаны ниже отворота на голенищах, – снег в сапоги не попадает и, главное, ткань брюк на доли сантиметра отходит от колен, создается воздушная прослойка, отчего брюки не так быстро намокают от снега. Шагать-то придется по целине! Первый снег еще сыроват, земля не остыла, а там, на ветреном перевале, к ночи он еще и покроется коркой…
   – Степаныч, завтра за нами присылай трактор, – распорядился Казаковский и, поправив свой рюкзак, застегнув пуговицы походной утепленной куртки, пошел догонять ревизора.
   Под ногами пухлый, чуть влажный снег. Заснеженные деревья величаво стоят вокруг. Звонкая удивительная тишина. Веселые солнечные лучи пронизывают кроны и ложатся на снегу искристо-оранжевыми бликами, вычерчивая бледно-фиолетовые тени деревьев. Легкий морозец бодрит. Дышится легко и свободно.
   Вутятин, сохраняя дистанцию, весело посмеивается – мол, догоняй. Он идет впереди, быстрее, чем надо, и торопит Казаковского, подзадоривает. А снег уже почти по колено. Казаковский, глядя в спину Вутятину, где-то усомнился в своих предположениях. Может быть, от действительно хороший ходок и он зазря волнуется. Многие из управления каждую субботу выезжают на рыбалку, отправляются в тайгу на охоту…
   Казаковский шел и думал о том, что зря не ликвидировал эту самую буровую еще два месяца назад, когда проводил инспекцию. Бакунин уговорил. Упросил. Дескать, он верит, что где-то рядом руда… Закрыл бы ее тогда, не пришлось бы сегодня топать к ней через перевал.
   Через несколько километров непрерывной ходьбы тайга стала редеть. А снег становился все глубже и глубже. Вот он уже выше колен. До перевала еще далеко. День кончается. Впереди – вечер, а там и морозная ночь. И когда они остановились на краткий привал, Казаковский опять предложил вернуться.
   – Что за малодушие, Евгений Александрович! – ответил почти с презрением Вутятин и зашагал дальше.
   Но двигаться в глубоком снегу не так-то легко. Начала давать знать о себе усталость. Да и полушубок с рюкзаком – нелегкая ноша, если нет надлежащей привычки и тренированности. В тяжелом полушубке хорошо ехать, стоять на ветру, но только не двигаться, не отправляться в дальний поход по тайге. Тело в нем не дышит. Да и городской костюм мало приспособлен к походам. Спина мокрая от пота, а ноги – от сырого снега, набившегося в сапоги и растаявшего там. Шагать все труднее и труднее. Сначала надо снег раздвинуть, потом, высоко подняв ногу, сделать длинный шаг. Потом опять раздвинуть снег, и – второй шаг. И так – часами. Шаг за шагом. Однообразно и утомительно. Опоры под ногами почти никакой – такой же рыхлый снег, а не твердая земля.
   – Давай по очереди, – сказал Вутятин, тяжело дыша и бессловно признаваясь, что устал. – Теперь ты шагай впереди, топчи снег.
   Теперь Казаковский пошел первым. Снег все глубже и глубже. Он уже почти по пояс. Быстро вечерело. Синие холодные сумерки окутывали тайгу. Только заманчиво близко впереди светится белизной перевал. Позади – бóльшая часть пути. Прошли, одолели более десяти километров. От дороги ушли далеко. А до ближайшего жилья намного ближе, вроде бы совсем немного. Там построен домик, в котором живут горняки, проходчики канав и буровики. И гудит круглые сутки буровая. До спасительного домика их отделяли всего каких-то последних три километра, или три тысячи метров, а попросту всего-навсего шесть тысяч шагов. Обыкновенных шагов. И – перевал. Заснеженный перевал. До перевала – не больше километра.
   Цель почти близка. Но больше стало снега, меньше осталось сил, и крепче – тяга к теплу, к человеческому жилью. Тишина тайги настораживала и пугала, рождая невеселые мысли о вечности природы и тщетности человеческих усилий. На вышине, где деревья стали редкими, начинал хозяйничать морозный ветер. Снег покрылся тонкой коркой. И все чаще стал останавливаться Вутятин. От него валил пар, словно внутри у него закипал чайник, пот струился по лицу, слепил глаза. Он хватал открытым ртом воздух и никак не мог отдышаться.
   Не легче было и Казаковскому. Основная тяжесть по одолению снежного покрова легла на его плечи. Каждый новый шаг требовал все больше и больше усилий. А ему так хотелось послать ненужный поход к чертовой матери, постоять пяток минут на месте, передохнуть и, махнув рукой на близкий перевал, пуститься в обратный путь. Но разум удерживал. Усталость стучала молоточками в висках в такт ударам сердца. Казаковский понимал, что назад пути нет, что обратный путь гораздо длиннее, да и поземка уже замела с таким трудом пробитую тропу…

   3

   Вечер быстро переходил в ночь. Синее морозное небо, усеянное звездами, казалось, опустилось и повисло над Мяочаном. Оно было чем-то похоже на огромный ночной город, залитый электрическими огнями, когда к нему подлетаешь на самолете. До звезд, казалось, было так же далеко, как и до перевала.
   На морозном ветру как-то быстро обледенела одежда. Она превратилась в панцирь. Вутятин окончательно выбился из сил. Он прислонился спинор к пружинистому стволу карликовой березы и не мог сдвинуться с места. Да и сам Казаковский выглядел не лучше. Он с трудом передвигал одеревеневшие ноги.
   А снег – выше пояса, почти по самую грудь. Казаковский тараном навалился тяжестью тела на снег, пробивал туннельчик длиной в пять-шесть небольших шагов. Потом отдыхал несколько минут, собираясь с силами. Молча возвращался назад, где к борту снежного туннеля привалился беспомощный Вутятин. Отделял его от борта, охватывал руками и тащил вперед. Там вдавливал его в снег, чтобы не падал, и шел дальше пробивать путь. И снова возвращался за Вутятиным.
   Тот еле держался на ногах. Глотал морозный воздух открытым ртом, распахивал обледеневший полушубок, хватался руками за сердце, словно пытался удержать его, чтобы оно не выскочило из грудной клетки, и умоляюще просил охрипшим голосом:
   – Оставь, пожалуйста… меня в покое…
   Казаковский сам еле держался на ногах, хотя и хорошо тренирован. Он не предполагал, что поход может не только затянуться, но превратиться в бесконечное испытание, в борьбу за собственное существование. И только просил Вутятина хоть как-то, хоть немножечко помогать ему…
   – Не могу… больше не могу… Оставь меня, – хрипел в ответ обессилевший вконец Вутятин. – Оставь меня… А сам иди… Иди! Туда, к людям… И скорее возвращайся… Возвращайся за мной…
   Казаковский остановился. Вытер вспотевшее разгоряченное лицо. Соблазн велик – пойти вперед одному. Тем более что и сил у него на двоих не хватало. Они попросту почти кончились.
   Прерывисто, тяжело дыша, торопливо глотал Казаковский морозный воздух, стараясь побольше набраться кислорода, спасительного кислорода, оживить уставшие мышцы тела. И стоя посмотрел искоса, не поворачивая головы, на ревизора, который за эти несколько часов полностью выдохся, скис. Вутятин на подкосившихся ногах медленно сползал на дно траншеи, оставляя на снежном борту своей спиной глубокий след.
   «Нет, бросать его никак нельзя, – не спеша думал Казаковский, рассуждая сам с собой. – Один, конечно, я дойду… Дойду быстрее… А если не дойду?.. Все может статься… А если все же, если дойду, то – когда? Когда? За несколько часов? – грустно усмехнулся. – Их будет больше чем достаточно для того, чтобы Вутятин окончательно превратился в ледышку. Замерз на перевале… – Казаковский взял комок снега, пососал, утоляя жажду. – Как ни крути, как ни оправдывай мотивы, а вывод только один – бросил товарища в беде! Бросил ревизора! Заморозил… И точка!.. Никому потом не докажешь. Виновен, и все.» Выхода нет. Да и попросту – бросать нельзя. Даже замерзнуть порознь друг от друга – ему нельзя. Он просто не имеет права! И круг размышлений замкнулся.
   Перевал был рядом. Манил снежной белизной. Ветер и мороз потрудились, сковали влажную поверхность, превратив ее в прочную корку наста. Отсюда хорошо просматривался и гребень с козырьком, похожий на застывшую вздыбленную морскую волну. Выдержит ли гребень тяжесть их двоих?
   Снял с себя рюкзак, стало сразу легче. Мелькнула запоздалая мысль: а почему раньше не додумался? Поискал глазами, куда бы его пристроить. Увидел впереди, прямо по курсу, лиственницу. Начал протаранивать к ней дорогу. И тут Казаковский невольно обратил внимание на льдистую кромку снега. Чтобы сломать ее, продавить, приходилось наваливаться всем телом. Чертыхнулся – мороз и ветер утрамбовали ее, прибавили работки!
   Около лиственницы устроил привал. Оперевшись о нее спиной, некоторое время отдыхал. Никак не мог отдышаться. Как в перерыв между раундами. Опять сунул в рот комок снега, хотя мысленно и ругнул себя, зная, что так делать нельзя. Ни в коем случае. Опасно для его горла. Улыбнулся, вспомнив глупую студенческую поговорку: «Начальник и преподаватель работают языком и горлом». Выбрав крепкий сук, повесил на него свой рюкзак. Оставил при себе только пистолет, нож и фляжку с коньяком. Вспомнил, что такая же фляга и у Вутятина. «Надо дать ему глотнуть, – подумал Казаковский. – И начинать штурм! Надо начинать!» И никак не мог сдвинуться с места. Не было сил. Руки и ноги стали как будто бы ватными. Вынул из кобуры пистолет. С какой-то отчаянной надеждой выстрелил раз, другой. Хотя отлично знал, что никто не услышит, не придет на помощь. Но отчаянная надежда подталкивала руку: а вдруг услышат? Выстрелы сухими хлопками прозвучали в ночной тишине. Горное эхо лениво пророкотало, отзываясь. И всё. Опять глухая тишина. Только снег, мороз и ветер.
   Вернулся к Вутятину. Пошарил у него на поясе, ища флягу. Ее не было. Пистолет был, а фляга исчезла. Казаковский догадался: тот давно выпил содержимое, может быть, в самом начале похода к перевалу. И выбросил.
   Вцепился за воротник полушубка руками, начал подтягивать Вутятина, волоча его по траншее. Около лиственницы приподнял, привалил спинор к дереву. Тот что-то мычал, невразумительно бормотал, мотая головой, повторяя одно и то же. Прислушавшись, Казаковский услышал, разобрал:
   – Порт… фель!.. Порт… фель!
   Снял с Вутятина рюкзак. Вынул из него туго набитый бумагами портфель ревизора. Расстегнул у Вутятина пояс, прикрепил ремнем портфель. Пальцы не слушались, с трудом удалось застегнуть пряжку. Тот сразу обеими руками прижал портфель к себе.
   Повертел в руках пустой рюкзак, что с ним делать? На всякий случай пошарил в нем, может быть, что-либо есть из съестного. Пусто. Только моток прочной лески. Запасливый Степаныч всегда возит с собой рыболовные снасти. Леска была толстая, капроновая. На крупную рыбу рассчитана.
   У Казаковского мелькнула идея: привязать к себе Вутятина и поползти по снежному насту… Это же легче, чем пробивать траншею. Но выдержит ли наст? Он тут же решил опробовать, испытать его прочность. Стал осторожно наваливаться, распластавшись телом. Наст поскрипывал, но держал! Прополз вперед по скользкой поверхности. Держит!
   Вернулся назад в траншею. Обмотал леской под руки беспомощного Вутятина, прикрепил концы к пустому рюкзаку. Рюкзак надел на себя. Порадовался своей смекалистости. Лямки рюкзака, конечно же, не так будут врезаться в плечи, как тонкая леска. Теперь можно и двигаться, вползать на наст.
   До гребня перевала совсем, совсем немного. Меньше сотни метров. Последний рывок! Надо лишь хоть немного подкрепиться. Нашарил ладонями свою флягу. Отвинтил крышку. Алюминий фляги обжигал пальцы. Только по глотку. Но ослабевшие на морозе, слегка подрагивающие руки неточны. Фляга коснулась губ. Нижняя мгновенно прихватывается к горлышку фляги. Он инстинктивно отдернул флягу от себя вместе с примерзшими кусочками кожи. Пошла кровь. Но пару глотков все же успел сделать. Коньяк подбодрил. Тепло пошло внутрь. Подумал, что надо сделать примочку на губу. Налил коньяка на ладонь и к губе, одновременно и к открытому рту. Плеснул так раз, другой. Что-то и в рот попало. Остро обожгло губу, как после йода…
   Отдышался. Потом наклонился над Вутятиным. Придерживая пальцем край фляги, подставив ее к губе, чтоб она не примерзла, влил ему в рот коньяку. Тот задохнулся, дернул головой. Потом радостно замычал. Пришел в себя. Начал опять повторять охрипшим голосом:
   – Брось… брось меня… Не мучайся… Пропадем оба…
   Казаковский его не слушал. И не отвечал.
   Но вытащить Вутятина на поверхность наста оказалось не таким простым делом. Весил тот значительно больше, чем тридцатилетний спортивный Казаковский. Наст не выдерживал, проваливался. Они оба, связанные между собой, неуклюже барахтались в снегу. Неужели придется опять пробивать траншею? От такой мысли у Казаковского по спине поползли холодные мурашки.
   Передохнув, решил попробовать еще раз. Заново перевязал леску, удлинил расстояние между собой и Вутятиным. По одному, отдельно каждого, наст должен выдержать.
   Осторожно, спиной вниз, вытянул Вутятина на предательски потрескивающую льдистую поверхность утрамбованного ветром снега. И сам, энергично работая ногами и руками, по-пластунски пополз вперед. Наст держал! Держал!.. Казаковский облегченно и радостно вздохнул. И начал продвигаться дальше, волочить за собой Вутятина, тот по силе возможности помогал ему тянуть себя.
   Впереди – последний обледенелый бугорок на спине хребта застывшей снежной волны. И его никак не одолеть. На снежном, гладком, отполированном насте зацепиться не за что. Да и встречный ветер пружинистыми натисками отталкивал назад. Казаковский стиснул зубы. Лежал, раскинув руки. Одежда заледенела, плохо гнулась. И сам промерз до костей. Движения медленные, осторожные. Во рту пересохло, шершавый язык еле ворочается. Хочется пить. И есть. Сейчас бы вернуться к тому столу, из-за которого они встали перед отъездом из Солнечного… Он глотнул холодный воздух. Лежать бы так и лежать, закрыв глаза, и ни о чем не думать. Его начало охватывать безразличие. Хотелось бросить все и отдохнуть. Хоть немного. Но он знал, что это – смерть. Отдых может превратиться в вечный покой. Надо двигаться. Только двигаться! Иначе – оледенеет, примерзнет, превратится в кусок льда…
   Нащупал на поясе охотничий нож. Ударил перед собой раз, другой. Продолбил в снегу первую лунку. Подтянулся к ней, вставил ногу. Оперся. Улыбнулся обмороженными губами. Живем! Следующую лунку пробил выше по склону. И так шаг за шагом. Лунка за лункой. И тянул за собой Вутятина.
   До гребня снежной волны уже совсем немного – десяток метров. Это двадцать – двадцать пять лунок, двадцать – двадцать пять шагов по снежным ступенькам. И столько же раз надо заставить себя напрячься, проползти вверх по скользкому склону, каждый раз теряя равновесие и опасаясь сорваться и заскользить назад, вниз… Он не оглядывался. Страшно было смотреть вниз. Если сорвется или оступится – полетит вниз, подгоняемый ветром, наращивая скорость… А там исход печален. В лучшем случае – удар о лесину, переломы. В худшем – сдвинет снежную лавину, она волной закроет, закрутит…
   Пальцы не гнутся. Ручка ножа, сделанная из крепкого корня березы, вываренная в масле, отполированная, казалась куском льда. Выскальзывала. И он старался цепко за нее держаться. Нож – его спасение. Выронишь его, ногтями мерзлый снег не продолбишь. Лунка. Еще одна лунка. Еще один шаг. Подтянул к себе поближе Вутятина. Передохнул. Вытянул руку и наконец-то дотянулся до льдистого гребня снежной волны, до вершины перевала, до линии, которая разделяла склоны горы. За спиной – склон, который с таким трудом одолели. Впереди – тот, который по ту сторону хребта. Склон, который укроет от колючего ветра, даст возможность отдохнуть. Где путь – только вниз, к спасительному жилью.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 [61] 62

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация