А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Тайна Черной горы" (страница 31)

   4

   Вадим Николаевич хорошо помнит тот день, когда он, приняв решение отправиться на Мяочан в качестве руководителя одной из поисковых партий, вынул из чулана свои старые походные «доспехи» – потертую кожаную куртку, выгоревший берет и крепкий геологический молоток. Судьба снова делала очередной поворот в его беспокойной жизни.
   Жена, ходившая в магазин за продуктами, тихо ахнула, увидев на муже берет и кожаную куртку. С острой болью она все поняла с первого взгляда. Опустив полную хозяйственную сумку на коврик, не раздеваясь, в пальто и зимних сапожках, оставляя следы на ковровой дорожке, приблизилась к мужу:
   – Вадим, ты?.. Ты – что?..
   Он пропустил мимо ушей ее вопрос.
   Тогда Ольга Михайловна, женщина решительная и умеющая настоять на своем, начала совсем с другого края и другим тоном:
   – Вы посмотрите на него, а? Напялил на себя этакую старую рухлядь и красуется!.. Выбросить ее давно на помойку, а он с ней носится, как дурень с писаной торбой. Посмотри, посмотри в зеркало, на кого ты похож? Смех один, да и только!..
   Вадим Николаевич не реагировал и на эту длинную тираду, выпущенную с быстротой пулеметной очереди. Словно и не слышал ее. И тогда Ольга Михайловна забеспокоилась всерьез. Она острым женским чутьем угадывала что-то новое в поведении мужа. Вернее, не новое, а давно забытое и только вновь возрожденное. Так бывало всегда, когда приближался с очередной весной очередной полевой сезон. Только тогда они загорались оба. Они становились какими-то иными. У них словно бы вырастали крылья за спиной… И сладко, радостно было на душе, прямо петь хотелось. Откуда только силы брались?
   Ольга Михайловна подошла вплотную к мужу, взяла под руку, прижалась лицом к старой кожаной куртке, от которой вдруг пахнуло не старой залежавшейся вещью, а сладкой прелью таежных распадков, дурманящим запахом слежалой хвои и еще чем-то знакомым, родным и почему-то забытым. Она только тихо, чуть слышно, произнесла:
   – Ты… Ты серьезно?
   Он кивнул. У нее тонко, словно впилась игла, кольнуло под сердцем. Она поняла все. Без слов. Только для большей ясности спросила:
   – Значит, опять?
   – Опять.
   – Не хватало еще тебе на старости лет!..
   – Не ты ли еще вчера утверждала обратное? – Вадим Николаевич, подлаживаясь под ее голос, произнес: – Сорок – это возраст мужского расцвета!
   Она грустно улыбнулась. Да, так говорила… Вчера говорила! И ощутимо почувствовала надвигающуюся разлуку, потому что сама она никуда и ни за что не поедет. Пусть сам, пусть один… Только обидно, конечно. Слезы как-то сами навернулись на глаза. Она попыталась сдержаться. Нечего раскисать… Мужа она хорошо знала, если что надумал – не удержишь. И не отговаривай, бесполезно. И с грустной улыбкой спросила:
   – Надеждам свойственно оживать?..
   – А ты еще помнишь? – оживился муж. – Не забыла?
   – Конечно, помню. Жизнь прожита с этим, – и глубоко, печально вздохнула. – Значит, как у Марка Твена?
   – Как у Марка Твена.
   – Надеждам свойственно оживать… – начала опять она.
   – …пока человек молод и не притерпелся к неудачам! – закончил Вадим Николаевич и обнял жену, прижал ее к себе, повторив: – Пока человек молод и не притерпелся к неудачам!

   5

   – Да, вот именно! Пока не притерпелся к неудачам! – Вадим Николаевич вслух произнес эту памятную для его сердца фразу, делая ударение на первое слово, на грустное «пока», и неспеша затянулся, вбирая в себя теплый успокаивающий папиросный дымок, медленно, через обе ноздри, выпустил его длинной голубоватой струей и снова повторил: – Пока не притерпелся к неудачам!
   Четвертый год он в горах Мяочана. Четвертый год! Разгадывает тайну Черной горы. Первые два года был в полевой партии, а потом – приехал в командировку, вроде инспектора-консультанта, думал, на месяц-другой, а вышло – надолго. Заболел начальник экспедиции, и Вадиму Николаевичу пришлось временно возглавлять ее, пока не утвердили начальником Казаковского. Так и осел здесь, в Мяочанских горах, главным геологом. Подумать только, как время днями щелкает, словно лесные орешки раскалывает, один за другим, один за другим… И всё – некогда! Некогда остановиться, некогда передохнуть, некогда оглядеться и подумать. Закрутился, завертелся в вихре событий, стремясь во что бы то ни стало быть главной центральной осью, быть лидером, но лидерство почему-то получалось не такое, как хотелось, и он оказывался где-то около, где-то рядом, двигаясь как бы по касательной, но не по главной направляющей. Был в самой гуще событий и в то же самое время почему-то получалось так, что он оказывался где-то сбоку, на вторых ролях. Он предугадал месторождение, а открыл его другой. Открыл у него, Вадима Николаевича, на глазах и на том месте, где он проходил не раз… И тут, в экспедиции… Странное положение! Удивительно странное! Без него, Вадима Николаевича, здесь не могут, но и с ним тоже не могут. А он сердцем привязан к Мяочану, к Черной горе своей, которую он выстрадал, предугадал и которую полюбил. Без нее уже и не мыслил дальнейшей своей жизни.
   Вадим Николаевич подошел к окну, открыл форточку. За окном стояла темнота, плотная, как черная стена, которую, казалось, можно было даже потрогать руками. Ветер поутих, и ветка перестала назойливо барабанить в стекло. Анихимов чуть высунул голову в форточку. В лицо пахнуло ночной свежестью и прохладной сыростью. Несколько холодных капель дождя хлестнули по лбу, по щекам. Он с наслаждением вдохнул ночной воздух, освежающий, бодрящий, густо настоенный на ядреной хвое, еловой смоле и на увядающем таежном разнотравье. Невольно прислушался: поселок продолжал жить и ночью. Доносился торопливый перестук молотков, тюканье топора, повизгивание пил и ножовок. Люди, отработав днем на производстве что положено и даже больше, да плюс еще обязательные два часа стройповинности, введенной Казаковским, снова трудились, теперь для себя, обустраивались, возводили жилища, готовились к предстоящей зиме. Правда, трудились не все. Вдали, на окраине поселка, светились окна больших палаток, в которых жил народ пестрый и разношерстный – там разместились и канавщики, и разнорабочие, и строители, – и оттуда сейчас доносились нестройные пьяные голоса. Пели про то, как бродяга Байкал переехал. И вдруг песня оборвалась, послышались выкрики, ругань. Кто-то кого-то бил, потом завязалась групповая потасовка… Раздался чей-то отчаянный вопль, и как-то сразу все стихло. Немного погодя опять запели хриплыми голосами…
   «Одно и то же каждый день, – Вадим Николаевич чертыхнулся. – Отработают свое и – пьют, дерутся, тут же мирятся и снова заводятся». Насмотрелся он на своем веку на таких бесшабашных и разгульных людей, у которых за душой копейки ломаной не держится, а если и заведется какая, так сразу же пропивается… И еще подумал, что надо наконец взяться за самозваного главаря, за Мишку Максимова, по прозвищу Михман Кривоносый, не раз осужденного, побывавшего и в штрафном батальоне, снова судимого военным трибуналом за грабеж и мародерство в завоеванной Германии, чудом спасшегося от расстрела, благодаря амнистии по случаю Победы, услали в Сибирь, но он до конца не отсидел, после XX партийного съезда был снова амнистирован и выпущен на свободу, с запретом жить в крупных городах. А здесь, в таежной геологической экспедиции, он чувствует себя как рыба в воде. Подобрав таких же отпетых дружков, Михман стал верховодить в палатках – обирал рабочих, терроризировал, избивал, спаивал, обыгрывал в карты, многих держал в страхе, на других наводил испуг. Особенно он приставал к четырем немцам, которые отсидели свой положенный судом срок за преступления в войну и, ожидая выездные документы, крупно подзарабатывали в экспедиции, трудясь на тяжелых участках…
   Пестрый и разношерстный народ собрался в долине Силинки у подножья Черной горы. Надо бы лучших, настоящих рабочих. Да где их взять-то? И все же оживал Мяочан, пробуждался от вечной спячки. Горы самой в темноте не было видно, но она угадывалась по светящимся, как звездочки, электролампочкам, и казалась почти рядом. Горизонтальные огоньки, кучное созвездие, показывали начало штольни и рабочие подсобные помещения. Повыше – звездочки треугольником. Там на площадке установили буровую. А на самой вершине снова несколько огоньков, расположенных рядом. На вершине еще идет монтаж буровой, что-то они никак не забурятся… И дальше, если двигаться по прямой, за несколькими хребтами, на перевале светятся тоже звездочки буровой, их отсюда, из долины, конечно, не видать. Три десятка километров до партии Юрия Бакунина. На том перевале, возможно, еще одно месторождение откроют… И в других местах обнадеживающие перспективы. Рыщут, обстукивают горы полевые отряды и поисковые партии.
   – Вперед и выше! – сказал Вадим Николаевич сам себе. – Бороться и не сдаваться!
   Оставив форточку открытой, он зашагал по своему узкому кабинету. Опять вернулся к своим невеселым раздумьям. Шагая, искоса поглядывал на письменный стол, где в свете настольной лампы снежно белел чистый лист бумаги с одним выделенным красиво заголовком, чем-то похожим на цепочку четких темных звериных следов на снегу.
   – Черт подери, напишу я эту распроклятую докладную или не напишу!
   Взял помятую пачку «Беломора», порылся в ней двумя пальцами, выудил папиросу. Есть еще! И грустно подумал, что зря он так «раздымился», за вечер почти всю пачку израсходовал. Многовато! Но, затянувшись, облегченно подумал: пачка – это еще вроде норма, дымлю-то сколько часов подряд? И по делу. По делу!
   И он снова заставил себя сосредоточиться на главном, на коллективном документе – на проекте разведки месторождения на ближайшие годы, из-за которого, вернее, из-за перспективного направления которого, и вспыхнула ожесточенная перепалка, превратившаяся в «затяжные боевые действия» между ним, главным геологом, и молодым начальником, этим желторотым инженером, – он в мыслях теперь только так и называл Казаковского – «желторотый инженер», намекая на факт жизни, что всего четыре года тому назад, когда он, Анихимов, повел в Мяочан первую геологоразведочную партию, тот прибыл на Дальний Восток по распределению из столичного вуза, прибыл рядовым и очень быстро, даже круто пошел вверх. Впрочем, если говорить откровенно, лично сам Вадим Николаевич отказался, несмотря на настойчивые уговоры Ермолова, возглавить экспедицию, которая бурно развертывалась на базе открытого месторождения, и в Мяочан хлынули техника и люди. Он не возражал против назначения Казаковского. Вадима Николаевича больше влекла и влечет чистая геология, поиск. К тому же он предугадывал еще новые открытия в регионе и потому согласился на должность главного геолога. Так что ему ли говорить о том, что молодой инженер «круто пошел вверх»? Да вообще у него, Вадима Николаевича, если выкладывать начистоту, никаких претензий к Казаковскому как к личности, как к человеку, нет. Да и откуда им быть, если молодой специалист в глаза и за глаза признает и уважает его приоритет, как старшего и по возрасту и по опыту работы? Не стесняясь, что выше по должности, учится у Анихимова, советуется с ним и ценит чуть ли не каждое слово, связанное с поиском, с самой геологией, и кончая таежным обустройством. Однако, несмотря на все это, у Казаковского явственно обозначился какой-то стальной стержень, своя внутренняя непоколебимость и, что особенно встревожило Вадима Николаевича, своя собственная линия в решении кардинальной задачи – ведение разведки месторождения – их пути разошлись, как говорят, «в диаметрально противоположные стороны».
   Как считает он, Анихимов, нужно все основные силы бросить на поиск, на детальную целевую разведку по всему региону Мяочана, главный упор сделав на «легкую подвижную кавалерию», на отряды, чтобы выявить все возможные месторождения, оценить их хотя бы «на глазок», расположить по значимости, и уже потом вести планомерно горнорудные буровые и проходческие работы, начиная, конечно, с самых крупных месторождений, определяя истинные запасы сырья и передавая их государству для промышленных разработок. Такой метод, не новый, но, кстати, проверенный в местных дальневосточных условиях не одним десятилетием практики, с быстрыми перебросками, с палатками, приведет к желаемым результатам. По самым скромным расчетам, район Мяочана можно будет освоить в ближайшие десять – пятнадцать лет.
   А что предлагает Казаковский? Главный упор сделать на «тяжелую артиллерию», на геологоразведочную технику, оборудовав в поселке Солнечный мощную центральную базу, с ремонтно-техническими мастерскими, энергообслуживанием, с сетью коммуникаций, с налаженным бытом, со школой, магазинами, клубом, детским садом. Со всем современным техническим и бытовым комплексом, который делает геологоразведку индустриальным эффективным производством, а не привычным кустарно-маршрутным промыслом. Традициям геологического молотка и рюкзака Казаковский противопоставлял новые нарождающиеся тенденции – превращение геологической отрасли в современное мощное производство, которому по плечу решение серьезных проблем. Такой инженерный подход с расчетом разворота и расширения деятельности с интенсивной нагрузкой на технику – ибо было уже ясно, что Мяочан обещает стать крупным рудным узлом – дал бы возможность вести ускоренными темпами разведывание промышленных запасов руды, а следовательно, и передачу их государству в ближайшие годы.
   Проект Казаковского предусматривал крупные вложения и быструю их отдачу. Он намеревался крепко осесть, вгрызаясь в горы. Он решал вопросы серьезные, основательно и с перспективным размахом, стремясь дать народному хозяйству разведанные запасы, и дать их не как-нибудь, а быстро и качественно, заложив основу будущей промышленной разработки и проверив на практике технологию добычи и обогащения, дать с наименьшими затратами как самих средств, так и более ценных – человеческих сил, создав такие условия быта и труда, чтобы людям, находясь в таежной глухомани, рядом с медведями и вроде бы молчаливыми горами, было радостно жить и трудиться.
   Схлестнулись, как две встречные волны, традиционная психология и новые тенденции по отношению не только к результатам, но и к самому характеру труда: разведчику подземных недр отводилась не только привычная роль походного «бродяги», «трудяги» и «покорителя» тайги, но и хозяина этой самой тайги, среди которой ему жить, жить не наскоком, а оседло и, по-хозяйски осваивая подземные богатства, учиться беречь их и учиться сохранять окружающую природу. Проект был нацелен в будущее.
   Прозорливый умом Вадим Николаевич понимал и принимал стремление Казаковского поставить разведку недр на новые современные промышленные рельсы. Но сердцем – не принимал, чутьем седого «геологического волка» угадывал в них опасность, и не только для себя лично. Проект Казаковского нес с собой в устоявшуюся геологическую практику революционные преобразования. Он, как ножом бульдозера, срезал под корень, под основание все то, что десятилетиями так оберегалось, так лелеялось и чем так гордились – походную романтику, таежную «вольную» жизнь, раскованный и рискованный поиск, когда на первое место выступали чисто человеческие качества, определяющие весомость личности, – сила, выносливость, знания и навыки, приобретенный опыт. Вадим Николаевич, следя за бурным развитием науки и техники, догадывался, что когда-нибудь и в геологической вольнице настанут крутые перемены. Но никогда не предполагал, что они наступят так скоро. В лице Казаковского он видел первые симптомы этих грядущих перемен. И потому возникла у него такая острая внутренняя неприязнь к проекту, инициатором и основным исполнителем которого был сам Казаковский.
   Вадим Николаевич, меряя шагами свой крохотный кабинет, куря папиросу за папиросой, снова и снова думал о том, что правы, тысячу раз правы те мудрецы поисковики, которые не раз утверждали: «Когда начинается инженерная механизация разведки, тогда же и кончается настоящая геология!» А Казаковский не только по образованию, но, как кажется Вадиму Николаевичу, – а он редко ошибается в людях! – по самому складу своего характера принадлежит к той категории людей, которые с детства влюблены в механизмы, превозносят их выше всего на свете, как главную силу современного мира, и соответственно требуют от живых людей, от простых смертных, как и от бездушного железа, четкой исполнительности, пунктуальности в делах, планомерности в работе и всех иных прочих составных частей, непосредственно связанных с дисциплиной, твердым распорядком и промышленно механизированной организацией производства. Словно забывая, что они живут в тайге, а не в городе, и работают в геологии, а не на машиностроительном заводе.
   В кабинете стало холодно, и Вадим Николаевич закрыл форточку. Печь давно остыла. Взглянул на часы – стрелки показывали приближение полуночи. В конторе стояла тягучая тишина, лишь из диспетчерской доносилось легкое поскрипывание стульев – дежурный ворочался на них, устраиваясь поудобнее, – до рассвета еще далеко. Несколько раз мигнула лампочка, давая условный сигнал жителям поселка, что скоро полностью отключат ток до утра – в экспедиции, опять же по распоряжению Казаковского, экономно расходовали горючее.
   Вадим Николаевич ясно представлял и третью позицию, третью точку зрения на Мяочан – позицию управления. Он как главный геолог знал содержание руководящих бумаг, которые приходили из Хабаровска. И умел читать между строк то, что скрывали сухие канцелярские слова и столбцы цифр годовых и квартальных заданий. Планы-задания прироста запасов промышленных категорий разведанности – главные определяющие показатели, по которым оценивалась вся деятельность экспедиции, – были исключительно высокими. Непомерно высокими. И экспедиция постоянно перенапрягалась (нет, не зря он тогда отказался от поста начальника!), и, чтобы выполнить их, бросали «в бой» все наличные средства, людей и технику – буровые станки, проходческое оборудование, бульдозеры и весь транспорт, концентрируя все внимание только на одном – на детальной разведке месторождения. А из управления только и слышалось по радио, только и читалось в бумагах: давай-давай! Скорее, скорее! Темп, темп!
   И Вадим Николаевич понимал, чего там, в управлении, хотели, к чему нацеливали труд большого коллектива. Чтобы как можно скорее отрапортовать, торжественно отметить, доложить под гром аплодисментов и медный гул оркестра! У них, казалось, только одно это и было на уме. О будущем, о завтрашнем дне Мяочана думать не хотели, вернее, по старинке, не привыкли. Возможно, еще и оттого, что до последнего времени на территории края не попадались такие крупные рудные зоны.
   А руководство экспедиции у него на глазах, порой и за счет его геологических средств и возможностей, подчиняясь приказам сверху, лезло из кожи вон, чтобы выполнить программу, «выдать» план, вполне отчетливо представляя и свой завтрашний день, и печальный финал такого «всплеска», грустный итог шумного сиюминутного успеха: он достигался ценою больших затрат, ценою ненужного неимоверного перенапряжения людей и механизмов, а главное, печально-опасной ценой потери, а точнее, утраты перспективы. Перспективы на будущее – на поиск, на предварительную разведку, без которых немыслим завтрашний день экспедиции. А вот на них-то, на поиски, и не оставалось ни сил, ни средств, ни возможностей. Они просто не велись. От них отмахнулись, как за ненадобностью, там, в управлении. Их упорно вычеркивали из всех планов и предложений. Даже порой казалось, как говорил Казаковский, что в управлении «сознательно закрывают глаза», чтобы не видеть того, что нельзя не видеть! Вадим Николаевич полностью тут был согласен с Казаковским. Еще бы! Там посягали на дело, на поиск. А ведь поиск – это перспектива, будущее экспедиции. Без поиска, без заблаговременно выявленных и подготовленных геологами минерализованных зон к детальным горноразведочным работам, экспедиция в самом скором времени, через год-два затопчется на одном месте, попросту «задохнется». Никто не будет знать – где же большая руда? Никто не будет знать – куда направить усилия людей и техники?
   Неужели придется опять все начинать с самого начала, с нуля?
   Создание проекта и должно было решить все наболевшие вопросы. Вопросы, которые хорошо просматривались «снизу», на месте. Проект писали и переписывали, считали и пересчитывали, как говорят, «обсасывали», каждый пункт и каждое положение – и ведение горных разведочных работ, и налаживание поисковой разведки и предварительной оценки, учитывали и многое другое нужное и необходимое, с «заделом» на годы вперед. Каждый вкладывал в проект, в том числе и он, главный геолог, частицу своей души, частицу сердца, свои надежды, опыт, знания, расчеты, помноженные на искреннее желание сделать деятельность экспедиции более продуктивной, экономичной и эффективной.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 [31] 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация