А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Тайна Черной горы" (страница 28)

   5

   А утром, вернее, на рассвете, в штольне вспыхнул скандал. Никому не нужный и совсем не к месту. Только была одна бессмысленная потеря рабочего времени. Того самого времени, которое сумели поднабрать слаженной работой за всю смену. И затеял его взрывник Васек-Морячок, от которого никто даже слова скверного никогда не слышал. Ласковый был всегда и к каждому человеку приветливый. А тут словно взбесился. Вот тебе и тихоня!
   – Запаздываете, товарищ Манохин, – встретил взрывника Хлыбин усталой улыбкой. – Последний шпур добуриваем.
   – Успею, – ответил тот, кладя на стол в теплушке рюкзак с капсюлями-детонаторами и мотком бикфордова шнура.
   Молчком выгрузил из кузова дежурной машины ящик с аммоналом. Так же молчком двинулся вглубь штольни со своим опасным грузом.
   Лязгая и громыхая порожними вагонетками, из штольни выкатил электровоз, огромный железный жук с огненными желтыми глазами. На электровозе, держась за скобы-ручки, умостились Данька Слон и дядя Костя, Терентий, а остальные пристроились сзади на сцепах. Попрыгали на ходу, едва электровоз сбавил скорость. Кучно зашагали к теплушке, с наслаждением глотая прохладный рассветный воздух, который врывался им навстречу, неся сладковатые запахи тайги и одурманивающую свежесть кислорода.
   В теплушке, поснимав каски и расстегнув брезентухи, уселись вокруг стола. Брали грязными, плохо отмытыми пальцами из коробки кубики снежно-белого сахара, совали в рот, бросали в кружки, наполненные круто заваренным, почти коричневым чаем. С наслаждением глотали обжигающую жидкость.
   – Счас рванет, – сказал Орешнин, – считайте взрывы.
   Но в забое почему-то было странно тихо. Послышались шаги. В теплушку не вошел, а ворвался взрывник. И сразу к бригадиру:
   – Чего зазря вызывали? Куда девались еще три шпура? Не добурили? – хлестнул наотмашь обидным словом. – Схалтурили? Да? Думали, что сойдет? Не замечу, да?
   Но Хлыбин ничего не стал ему объяснять, а только приветливо засмеялся:
   – Ты, Манохин, сразу видать, что крепко бдительный! Хвалю за это от имени нашего коллектива и по поручению начальства.
   Горняки заулыбались. Со всех сторон в адрес взрывника посыпались острые шуточки. Уставшие за смену люди устроили себе бесплатный концерт, растолковывая Манохину, что, как и почему. Но и тот не остался в долгу. Потребовал бумагу, чтоб акт написать, потому что подрывать он не станет, хотя и забил шпуры взрывчаткой, и еще, что не намерен прикрывать ихнее самовольное нарушение технологии проходки забоя. А о новой схеме расположения шпуров он и слыхом не слыхивал.
   – Предупреждать надо было заранее, а то теперь вези лишнюю взрывчатку назад и переоформляй.
   – Что виноваты, так это факт, и мы признаем. Исправимся! – бригадир попытался миром закончить спор. – И бумагу тебе подпишем, чтоб все как надо, чтоб честь по чести. Ты только не теряй время, иди и пали. Знашь, как нам хочется поглядеть, что ж из нашей затеи получилось, верно ли мы порассчитали! Пожалей трудящихся людей, не тяни резину.
   Манохин, может быть, немного поломавшись, и произвел бы взрывы. Но тут вмешался Данька Слон. Данька «положил глаз» на жену взрывника, приметив молодуху, привезенную из далекого теплого Крыма, и по такой мужской причине пренебрежительно смотрел на низкорослого, не особенно видного собою Манохина. И это пренебрежение свое высказал вслух:
   – Васёк, не дури. Повилял хвостом, и хватит! Дуй, отпаливай шнуры! Да чеши обратно, карауль женку, а то твоя молодая да симпатичная к кому-нибудь интерес проявит.
   Манохин мог сносить все что угодно, только не намеки в адрес своей жены. Васек-Морячок как-то сразу потемнел лицом. Насупился. И, выставив вверх подбородок, сказал скандальным тоном, словно всю жизнь только тем и занимался, что спорил, скандалил да дрался:
   – Не буду, и все тут!.. Понятно?
   – Как это еще не буду? – Данька протянул к нему, прямо к лицу, свои ручищи и угрожающе пошевелил пальцами. – Они у меня во все стороны вертятся, так что враз заставлю!
   Лицо взрывника загорелось красными пятнами. Он шагнул назад. Уперся спиной в косяк.
   – Что?! Угрожать? Кто я тут, по-твоему?
   – Рыба, – ответил Данька.
   – Какая такая рыба? – взрывник взъерошился, стал колючим, словно ежик, поднявший свои игольчатые пики.
   – Прекрати, – бригадир чувствовал, что Данька может испортить всю погоду, и схватил того за брезентовый рукав. – Счас же прекрати!
   – Нет, ты скажи мне, какая такая я тебе тут рыба? – Манохин уже сам полез на рожон. – Скажи!
   Данька невесело усмехнулся и коротко выпалил:
   – Стерлядь! Вот какая. – Проходчики дружно загоготали.
   Взрывник задохнулся от ярости. Его оскорбили! Публично, когда он находился при исполнении своих прямых служебных обязанностей. Нет, такого он стерпеть не мог. Никак не мог. Вот теперь-то он никакой поблажки и никому не позволит. Ша! Елки-моталки и полный порядок. Он подскочил и схватил телефонную трубку.
   – Алло!.. Коммутатор? Мне Чумакова, начальника штольни… Что? Чепе тут… Алло! Товарищ Чумаков?.. Манохин говорит. Из штольни. Тут чепе!.. Чепе, говорю!.. Ночная смена схалтурила и недобурила по схеме… Недобурила по схеме!.. Три шпура! Три… И насильничают, требуют, чтоб взрывал, покрыл недоделки… Что?.. Заряды заложил, но взрывать не буду… Да, да! Приедете?.. Ждем!..
   Положив трубку, обвел горняков, притихших и настороженных, победно-торжествующим взглядом.
   – Слыхали? Счас начальник приедет. Тогда и разберемся, кто из нас прав, а кто и рыба.
   Хлыбин понимал, что дело приняло нежелательный оборот. Его самодеятельность может дорого обойтись всей смене. Тут уж не «энтеэр», не рационализаторство, а чистое самовольное нарушение. За такие действия по головке не погладят. Хлыбин искоса взглянул на Орешнина, и они, взглянув и обменявшись многозначительными взглядами, поняли друг друга без слов. Семь бед – один ответ. Встал и двинулся к выходу. Орешнин за ним.
   – Сидите тут все и носа никуда не высовывайте, – приказал бригадир проходчикам, потом кивнул в сторону взрывника. – А его попридержите, пусть успокоится. Чтоб не рыпнулся следом. Мы и сами смогнем!
   Манохин вскочил как ужаленный, но сильные руки Даньки снова усадили его на лавку. В дверях стенкой встали горняки. Манохин скрипнул зубами и в бессильной ярости выкрикнул:
   – Ответите!.. За все как есть ответите!..
   – Ты, Вась, не кипятись, – Данька был добрым и щедрым. – Радуйся, что люди по-человечески тебя выручают и твою опасную работенку делают, самолично рискуя своей шкурой. Так что за это с тебя еще причитается!..
   За их спинами, внутри горы, гулко ухнули взрывы. Все разом обернулись. Терентий выставил из-под каски край уха, словно и так нельзя было слышать. Данька считал вслух:
   – Раз, два, три… Еще… пять, шесть… Теперь последний. Все! Отдыхай, братва!.. – и отпустил взрывника, отстранив от него свои ручищи. – Полная тебе свобода, как уговаривались!
   – Ответите! За все ответите! – Манохин уселся поудобнее на лавке, засунув руки в карманы куртки, готовясь быть тут долгое время, ожидать прибытия начальства.
   Гулко заработал вентилятор, набирая силу оборотов.
   В теплушку вошли Хлыбин и Орешнин. У бригадира в зубах дымилась сигарета, та самая, какой минуту назад подпаливал бикфордовы шнуры. Вошли они в теплушку вразвалочку, размеренно-скучноватым шагом, словно сделали самое обыденное и пустяковое дело. Словно всю жизнь подрывали в забоях.
   – Готовсь, ребята, кончай перекур! – Хлыбин поднял руку и, слегка завернув рукав брезентухи, смотрел на свои золотые часы. – Еще три минуты… Один раунд по-боксерски – и огонь! До конца смены должны выгнать цикл!..
   А до конца смены времени оставалось очень даже немного. В теплушке остался один взрывник. Дожидаясь прихода начальника штольни, он невольно слышал, как из глубины штольни доносился грохот погрузочного скрепера, лязг и металлический скрежет тяжело груженных вагонеток, которых вытаскивал из штольни электровоз…

   Глава десятая

   1

   Вадим Николаевич пошарил рукой по бумагам, ища пачку папирос, придвинул «Беломор» поближе, вынул двумя пальцами одну, помял, постучал бумажным мундштуком по краю письменного стола. Все это Анихимов проделал машинально, привычно, не отрываясь взглядом от исписанного почти до половины листа обычной конторской бумаги. Строчки лежали неровно, слова натыкались друг на друга, как бы повторяя беспокойное движение мысли. Повторяя, но не выражая. Именно повторяя.
   Вадим Николаевич недовольно поморщился, и на широком, слегка выпуклом его лбу залегла складка. Он был недоволен написанным. Слова как-то вяло складывались, получалось явно не так, как хотелось, как задумал. Мелкота какая-то! Да и не очень-то солидно. Хотя, если честно говорить, весьма и весьма объективно. С учетом обстоятельств и обстановки. С его, конечно, персональной точки зрения, с позиции главного геолога экспедиции. А еще точнее – с личной позиции. С личной позиции матерого геологического волка, который съел на этом деле не одну собаку. Он так и подумал о себе без лишней скромности – «матерого геологического волка», и насчет съеденных собак. И еще о том, что начал седеть в свои сорок лет. Правда, седину эту в его светлых волосах увидеть не так-то просто. Это он сам у себя недавно обнаружил несколько белых волосков и с неприязнью повыдирал их. Но память осталась. От седины, как и от прожитых лет, никуда не уйдешь, и не спрячешься от прожитого, от пережитого.
   Впрочем, прятаться он никогда не собирался. Даже не думал об этом. Наоборот, открыто гордился и прожитыми в геологических маршрутах годами и тем, накопленным по крупицам, по крохам, солидным личным опытом, ценность которого понимали и признавали все вокруг, включая не только прямое высшее начальство, но и представителей от сложного мира науки. И сейчас именно отсюда, с вершины своего личного опыта, он, Вадим Николаевич, и высказывается. Излагает вышестоящему начальству в письменной форме все то, что недавно высказывал вслух, громко и запальчиво доказывая свою правоту, защищая свою позицию, свою концепцию и в узком кругу начальственного состава, и на расширенном заседании всего руководства экспедиции при обсуждении главного коллективного документа – перспективного проекта геологоразведочных работ на ближайшие годы, инициатором и основным исполнителем которого был этот желторотый инженер Казаковский. Вадим Николаевич с шумным упорством не соглашался ни с убедительными доводами, основанными на инженерных расчетах, ни с логическими выводами, сделанными на основе экономических выкладок. Он и сам с усами и умеет, дай Бог каждому! – и анализировать и обобщать. Так что по всем основным направлениям у него имеется своя личная точка зрения. Черт подери, имеет же он законное право высказывать свое собственное мнение, или не имеет?!
   Имеет или не имеет?!
   Он мысленно «в лоб», напрямую обращался ко всем и в первую очередь к молодому начальнику, запальчиво повторяя этот вопрос. И усмехался, заранее зная положительный ответ, повторяя его про себя: «Имею, оказывается. Имею! Даже в Конституции записано? Тогда тем более, о чем спор!» Но вот составить эту самую докладную, изложить свое «собственное мнение» спокойными деловыми фразами, обстоятельно и доказательно, почему-то не получалось. Выпирала наружу эмоциональная окраска, отчего основная мысль как-то водянисто расползалась и терялась.
   За четырехклеточным окном стандартного щитового дома, в котором располагалось в тесноте руководство экспедиции, и находился его крохотный кабинет, стояла поздняя осенняя темень, вернее, она давно перешла в непроглядную ночь с дождем и ветром. В оконное стекло монотонно и навязчиво-надсадно барабанила мохнатая колючая ветка, чем-то повторяя его напряженный пульс, биение тонкой жилки у виска. В кабинете накурено так, что, как говорят, хоть топор вешай. Многослойное сизое облачко плавало на уровне письменного стола. Обычная настольная лампа бросала круглый пучок света на полуисписанный лист бумаги, попутно высветляя часть папок, книг, бумаг. Несколько скомканных листов валялось на полу.
   Откинувшись на спинку стула, Вадим Николаевич мысленно еще раз пробежал написанное им, взвешивая каждое слово. Не то! Опять не то! Загасил папиросу, раздавив ее в полной окурков пепельнице. Подумал и потянулся рукой к письменному прибору, массивному изделию из темно-серого мрамора – обычная стандартная продукция местного ширпотреба, – взял из продолговатой ложбинки ручку. Впрочем, ручкой ее можно было назвать лишь символически. То был обычный синий химический карандаш, к торцу которого нитками было привязано стальное перо «рондо». Он привык писать таким пером. Макнув в квадратную, некогда прозрачную, а ныне заляпанную, с отбитым краем стеклянную чернильницу, стал торопливо вносить поправки. Вписал целую фразу. Поразмыслив, вписал еще одну, зачеркнул соседнюю, потому как нарушалась простая логическая связь, разрывалась цепочка. Впрочем, эта словесная цепочка никак у него не выковывалась, не складывалась в один стройный ряд. Получались лишь одни самостоятельные звенья.
   Вадим Николаевич, в который раз перечитав написанные им строчки, снова недовольно поморщился. Обмакнув перо в чернильницу, несколько помедлил, потом решительно и жирно перечеркнул крест-накрест верхние абзацы. Потом и нижние.
   – Не то! – вслух сказал он. – Не то!
   Придвинув к себе чистый лист, старательно и не спеша, выводя каждую букву, словно пишет беловик, написал заголовок: «Начальнику Дальневосточного Геологического Управления тов. Ермолову В.А. от главного геолога Мяочанской экспедиции Анихимова В. Н.». Несколько минут полюбовался выведенными строчками. Зажав в губах папиросу, пошарил пальцами по столу, нащупал коробок спичек. Спички почему-то ломались, не зажигаясь. Вадим Николаевич снова чертыхнулся. На сей раз за свою расточительность. Сработала многолетняя привычка. Не дай Бог в тайге вот так бесшабашно, по-городскому чиркать, ломать и выбрасывать спички. В походе каждая спичка на счету, этот умно придуманный сгусток энергии, дающий возможность разжигать костер, готовить пищу, обогреваться, защищаться. Одним словом, чувствовать себя живым человеком, ощущать непосредственную связь с цивилизацией.
   Цивилизация и сейчас находилась далеко отсюда. Ближайшая, районная, на востоке в Комсомольске-на-Амуре, а краевая, где обитало и их прямое геологическое начальство, расцветала пышным цветом далеко на юге в столичном городе Хабаровске. Впрочем, если говорить откровенно, Хабаровск прекрасен лишь тогда, когда в него прибываешь из многомесячной изнурительной таежной бродячей жизни. А так, как ехидно подметили местные острословы, город не город, а просто густонаселенные «три горы да две дыры». Они точно подмечали неровный ландшафт города, расположенного на двух параллельно текущих тощих речушках – Плюснинке и Чердыновке, впадающих в Амур и протекавших в широких поймах, промытых в горных породах бурными паводками.
   В тех низинах, сколько помнит Вадим Николаевич, всегда блестели широкие лужи, похлеще описанной Гоголем в его знаменитой повести, и грязь стояла даже в летние жаркие месяцы, насыщая воздух сыростью, прелью и какой-то неприятной затхлостью. По склонам и по самым поймам лепились и теснились домишки, наспех сколоченные завалюхи, яростно и жадно деля метры земли, огораживая их самодельными заборами. Но по самим хребтам, горделиво возвышаясь, стояли каменные строения, добротно и красиво сложенные из красного кирпича, хоть в один этаж, хоть в несколько. По тем вершинам проходили три главных улицы города, на которых и располагались крупные магазины, рестораны, руководящие учреждения и краевое начальство. В одном из таких жилых домов в центре города, неподалеку от высокой набережной Амура, почти рядом с городским садом, и его квартира.
   Вадим Николаевич на какое-то мгновение мысленно перенесся к себе домой, побродил в домашних шлепанцах по коврам, присел на мягкий диван, заглянул на кухню, в ванную, открыв кран, подставил ладонь под поток горячей воды, почти натурально ощутил пальцами обжигающую жгучесть, и так же мысленно поспешно открыл кран с холодной водой…
   Медленно выпуская сладковатый папиросный дым, он мысленно наслаждался обычным городским стандартным уютом, которого здесь, в поселке экспедиции, не было и в помине. И еще подумал о жене. О своей Оленьке. Ольге Михайловне. Она тоже, как он, дальневосточница, и по профессии тоже, как и он, геолог. Почти два десятилетия они рядом, вместе уходили в маршруты, жили в палатках, корпели в камералках. Мысленно увидел ее глаза, подернутые грустью, такие, какими они были в час расставания, ощутил на щеках ее дрогнувшие ладони, услышал ее голос, полный тревоги и печали: «Зачем тебе опять ехать туда? Зачем? Набродились в тайге, сыты ею по самое горло… Только устроились по-человечески. И квартира, и приличная работа… Оклад солидный и вообще положение уважаемое… Так нет же, срываешься с места. Молодые едут, это понятно. А ты? Ты? Что тебя туда опять тянет? Зачем тебе ехать?» Он тогда, в те минуты, явственно видел, что она понимала и одновременно не понимала его. Понимала душой, чутким сердцем ощущая его состояние, ибо сама многие годы каждую весну жила таким состоянием окрыленности, но отказываясь принимать и понимать головой, разумом. Обычным житейским разумом.
   Конечно, если рассуждать здраво, она права. Факт, что права. Тут и слепому видно. Давно пора и остепениться, и поостыть. Да побольше поработать головой, а не только руками и ногами, превращаясь в таежную улитку, в двуногое вьючное мыслящее животное, которое все на себе тащит, включая и еду, и спальные принадлежности, и рабочий инструмент. Хоть раз по-человечески отдохнуть в летний сезон, съездить в отпуск, махнуть куда-нибудь в Россию или в Крым, в хороший санаторий на берегу теплого Черного моря… Обещал же! И не раз обещал. Да и вообще, что говорить, если пораскинуть мозгами. Большую половину жизни пересчитал по дням, отходил в маршрутах. Материала геологического насобирал целый воз и маленькую тележку. Не то что на кандидатскую, на докторскую с лихвой хватит. В аспирантуру на заочный приняли? Приняли. Минимум кандидатский сдал? Сдал. Почти все, мелочь осталась. Что же еще надо? Сиди и корпи не спеша над рукописью, складывай страничку к страничке. Так нет же, потянуло «на природу».
   Вадим Николаевич уселся поудобнее на новом жестком стуле, доставленном в поселок недавно с партией конторской мебели, и, выпуская через ноздри успокаивающий папиросный дымок, задумчиво уставился, уперся взглядом в книжную полку, словно там мог прочитать то, на что у него не находилось ответа. Впрочем, не совсем так. Ответ был готов давно, отшлифован многими умами и судьбами, поколениями геологов. И короткое слово «потянуло» вмещало в себя очень многое, и прежде всего то особое состояние души, которое трудно передать словами, трудно высказать, дать конкретное название, ибо его надо прочувствовать. Оно свойственно далеко не каждому, хотя и многим людям, чьи судьбы годами напрочно связаны с дальними походами и рискованными маршрутами, с вечно нестареющей матушкой-Природой, которая, как и всякая женщина, бывает изменчиво разной – то доброй, то злой, то нежно-отзывчивой, то неприступно-холодной. Но всегда обаятельно-притягательной, вселяющей обнадеживающую веру и надежду на удачу.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 [28] 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация