А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Тайна Черной горы" (страница 27)

   3

   Бригадир Семен Матвеевич Хлыбин ткнул окурок в камень стены, потушил сигарету и, сплюнув, матюкнулся. Ночная смена опять ничего хорошего не предвещала.
   Ну как тут не расстроиться, не выругаться, когда все складывается явно не в твою пользу? Вот у соседей, в первой штольне, что ни день, то хорошая выработка, сверх нормы выдают, на худший случай вкладываются в плановое задание. А у них на второй штольне как? Сплошное невезение, да и только. Рубля приличного не заработаешь.
   Первая смена, как и предполагал Хлыбин, не смогла уложиться в задание, полностью выполнить цикл. Естественно, вторая смена «выбирала остатки», доставшиеся ей в наследство. Пока откатывали породу, оставшуюся от первой, к своему циклу приступили с большим опозданием. Они успели только отбуриться да взорвать забой. И всё. Даже не проветрили. Так что на третью, ночную, смену навалились «тяжелые остатки». Тяжелые в прямом смысле: и погрузка, и откатка вагонеток. И бригадир, как говорится, без очков видел, что ночной смене грозит срыв плана, поскольку и они сорвут свой цикл. Ну как тут не расстроиться, не выругаться?
   Подняв руку и отвернув рукав брезентухи, Хлыбин посмотрел на ручные золотые часы. Еще минут десять будут проветривать забой, не меньше. Хочешь не хочешь, а жди-дожидайся. Техника безопасности! Послать бы ее к чертовой матери, как посылали они ее в старательской артели, отчаянно рискуя и веря в свою удачу, в фарт донельзя. Тут, в Солнечном, сурово следят за исполнением всех пунктов и параграфов, цепляются к каждому сучку-задоринке. Посмей только хоть на букву отступить от утвержденных норм и наставлений, так и сам рад не будешь, поскольку шлепнут по шее приказом да еще и отрежут от премии жирный кусок, рублем накажут. Это Хлыбин уже испытал на своей шкуре, а он человек умудренный жизнью, его два раза учить не надо.
   Третий месяц работает Хлыбин в Солнечном, с грустью замечая, как тихо кончается дальневосточное лето, сезон старателей-золотишников. Но он, этот самый рабочий сезон, прошел мимо Хлыбина. О том, что его артель распалась и перестала существовать, он узнал одним из последних, поскольку находился в длительном отсутствии, «в отгуле», а вернее сказать, в загуле. Крепко же он тогда загулял вдали от своих старателей! В дыму карусели провертелись многие недели, пока не кончилась звонкая монета, пока в кожаном черном кошельке не осталась пара мятых червонцев, случайно уцелевших и крайне нужных на похмелье.
   Но похмелье наступило не за бутылкой, а с прибытием дяди Кости, старого старателя и горняка Константина Михайловича Орешнина, который разыскал своего артельного начальника. Горькое то было похмелье!
   Дядя Костя неторопливо поведал печальные новости, рассказал о тех несчастьях, которые разом навалились на старателей: сначала утонули в болоте два бульдозера, а потом ночью не выдержала напора самодельная, сложенная на живую нитку, дамба, и речная бешеная вода смыла все артельное оборудование, а главное, намытое скудное золотишко… А старатели, народ суеверный, увидели в том ночном потопе особое знамение, как они говорили, «фортуна показала им мокрый хвост». Похватали уцелевшие свои вещички и сундучки – и поминай как звали!.. Три года жила дружно артель, а распалась за одну ночку. Видать, не было промеж людьми крепкого стержня, который удерживал бы их друг около друга, кроме тех весомых граммов рассыпного ценного металла, и они, как те песчинки-золотинки, снесенные прорвавшейся водой и разметанные по дну реки, разлетелись в разные стороны от первого же напора судьбы.
   Крепко тогда задумался Семен Матвеевич Хлыбин, ох как крепко! А потом, стукнув кулаком по столу, вынул из кошелька те оставшиеся мятые червонцы, послал купить на них водки да закуски. Выпил полный стакан, ухнул им об пол, разбивая вдребезги стеклянную посудину и как бы ставя звонкую точку под своей недавней старательской жизнью.
   – Ить судьба-индейка как круто повернула! – сказал он и, помня приглашение Казаковского, грустно усмехнулся, как бы мысленно говоря о том, что «его взяла», закончил: – Пойду наниматься к геологам, как-никак, а диплом горнопроходчика имеется, не зазря в техникуме учился. Авось не пропадем!
   Вместе с ним к геологам пошел старый горняк дядя Костя и, к открытому неудовольствию сурового деда Мокея, племянник Терентий Чухонин. Маялся в таежном поселке бывший танкист механик-водитель Терентий Чухонин, не находил себе места без Наталки-Полтавки и, если бы не Хлыбин, мог податься и в другие, может быть, еще более дальние места, а то и вообще в город ушел бы, а там, как говаривал дед Мокей, в тех каменных чащобах, в лабиринте улиц человек многое теряет и «окончательно дичает».

   4

   Загасив сигарету, Хлыбин некоторое время вглядывался вглубь штрека, туда, куда уходила рукотворная нора, пробитая руками человека в теле горы, освещенная редкими электролампочками, куда уходили, тускло поблескивая, отполированные рельсы узкоколейки, да прислушался к шуму компрессора. Старенький дизельный компрессор, как ни старался дядя Костя, мастер на все руки, как ни налаживал его, работал с перебоями. Мотору явно не хватало силенок. И тут ничего не попишешь. Люди остаются людьми, а техника техникой. Ее в должности не повысишь и не понизишь, материальным стимулированием не заинтересуешь, никакой моралью на нее не подействуешь. Если она работает, то работает, а нет – так нет. Человека на ее место не поставишь, технику можно заменить только техникой, желательно новой…
   Хлыбин еще раз посмотрел на свои ручные часики, сверкнувшие золотом в темноте, и пошел назад, в теплушку, где нетерпеливо пережидала третья смена окончания проветривания забоя. Семен Матвеевич с грустью думал о том, что горняки теряли время и на проветривании забоя, и на бурении шпуров. Да и взрывы в забое не всегда получались удачными, порой приходилось брать в руки кувалду да лом и довершать то, что недоделала взрывчатка, – сбивать выступы и «зубы».
   Последнее время Хлыбин, в прошлом фронтовой сапер, взрывник-подрывник, все чаще задумывался над тем, чтобы как-то более качественнее применять, вернее, использовать, силу взрывной разрушительной волны. Семен Михайлович видел, что тут можно кое-что сделать. Уж очень однообразно они работали, слепо взрывали по одному и тому же шаблону. В проекте штольни – он заглядывал в него – в основу были положены среднеарифметические, усредненные расчеты, без знания конкретной подземной обстановки. А сейчас эта обстановка у них перед глазами. Так нельзя ли, учитывая плотность породы, ее трещевидность, варьировать самим взрывом – и схемой расположения шпуров, и их количеством, и их глубиной?
   Все эти вопросы давно вызревали в его голове. Именно тут Хлыбин видел те скрытые резервы, которые помогли бы им убыстрить проходку. На других операциях цикла, на проветривании, на погрузке и откатке вагонеток, тоже можно кое-что выиграть, но не много. А вот на самом сложном, трудоемком разделе цикла, на бурении шпуров, наедающем львиную долю рабочего времени, можно кое-что выиграть. И не пустячок какой-нибудь, а солидненькое «кое-что».
   Семен Матвеевич несколько вечеров потратил на обдумывание этой самой схемы расположения шпуров, рисовал их на листках тетради в клеточку, как сам говорил, «обмозговывал каждый рабочий момент взрыва». Намеревался показать ту схему главному инженеру, а то и самому начальнику экспедиции, поскольку на такую щекотливую тему беседовать со своим прямым начальством по штольне не хотел, не видел в том практического смысла: они не осмелятся отступать от проекта, и дело закончится одними разговорами.
   И сейчас он мысленно отругал себя за нерешительность, за то, что почти неделю носит с собой в кармане тетрадку, а показать ее начальству экспедиции так и не решился. Все выжидает чего-то, проверяет сам себя, свои расчеты и схему. Правда, дяде Косте он показывал свою схему и пояснял принцип расположения шпуров по-новому. Орешнин – голова! Сразу сообразил, что к чему. Старый горняк, что там ни говори. Хлопнул своей широкой ладонью Семена по плечу и сказал только одно слово, вложив в него весь главный смысл:
   – Дело!
   Но до практического применения этой самой схемы взрывов было еще далеко, и неизвестно было, как к такому предложению отнесется начальство. Взрывные работы есть взрывные работы, тут нет мелочей и второстепенных моментов. Тут все главное. И сопряжено с опасностями. Экспериментировать весьма рискованно.
   Обо всем этом думал Семен Матвеевич Хлыбин, шагая к теплушке, где находились рабочие третьей смены, пережидавшие, пока проветрят забой.
   В теплушке светло, тепло и накурено так, что не продохнуть. Проходчики сидели вокруг широкого стола, сбитого из грубо оструганных толстых досок, замасленного, обожженного, и резались в «козла», гулко шлепая костяшками домино. Терентий в паре с худеньким белобрысым Санькой Хомяком играл против машиниста электровоза и проходчика Данилы Савина по прозвищу Данька Слон. Тот сидел развалившись. Рослый, сильный, участник многих спортивных соревнований – про него в поселке говорили, что «Слон и без перфоратора одними кулаками наломает в штольне камней». И еще поговаривали, что он «слаб насчет женского полу», охоч до чужих баб. Данька «отстрелялся» и, наблюдая игру партнеров, молча на своих грязных руках давил комарье. Делал он это с удовольствием. Брал по нескольку штук щепотью, размазывал на ладони, а потом скатывал шарики из этой бесформенной массы и бросал на пол, под стол.
   Дядя Костя чаевничал. Заваривал он чай по-своему, в большой кружке, накрыв ее брезентовой рукавицей, терпеливо выжидая, пока чаинки не отдадут в горячую воду весь терпкий южный аромат, коричневый цвет и едкую горечь.
   – Плесни-ка и мне чуть-чуть, – попросил Хлыбин, усаживаясь рядом на табурет.
   – Смена-то выходит у нас пустая, – сказал Орешнин, наполняя Хлыбину стакан густо-золотистой жидкостью. – Дармовая работенка.
   – Да, вроде бы так, – согласился бригадир.
   – Не вроде бы, а в самой разностоящей натуре пустая. Чужие недоделки разгребать будем, а к своим делам едва подступимся, как первосменщики заявятся.
   Орешнин говорил тихо, грустно. У него свои проблемы. Отстранили его от работы в забое, перевели «на воздух», к компрессору. Неделю назад докторша случайно наткнулась на болезнь. Орешнин пришел к ней полечить простуду, «кашель душил», а докторша выявила – батюшки светы! – зачатки силикоза. Хмурилась врачиха, барабанила пальцами по столу, подыскивая слова помягче да поделикатнее. Страшная штука надвигалась на дядю Костю, неизлечимая. По глупости нажил ее забойщик, из-за жадности. Все денег мало было – двадцать лет мотался по Северу, жил в Заполярье, колесил по Якутии, вкалывал на Дальнем Востоке. Кем только не приходилось ему работать! Был и грузчиком, и плотником, и шофером, и старателем, и забойщиком. Десять лет, до поступления в старательскую артель, сверлил дырки в горах, ползал кротом, не видя света. Хитро нарушал требования техники безопасности, не пользовался респиратором, пренебрегал мокрым бурением. Метры проходки выгонял! А кварцевая пыль мало-помалу набиралась в легкие. Оседала там, цементировалась. И нет пока такой силы, чтоб разгрызла, разрушила и выдула из нутра человека всю нечисть эту. Нет таких лекарств… Умом понять можно, а сердцем никто не приемлет. И выходило, как ни крути, зазря он сюда, в Солнечный, подался. А может, и не зазря? Потянуло напоследок жизни в забое побывать, а тут пробудилась болезнь, давно свившая себе гнездо в его нутре…
   – Лопнули наши старания. Опять соседи подвели, подсунули нам свои недоделки, – рассуждал Орешнин, не спеша, с наслаждением попивая из кружки обжигающую жидкость.
   Он говорил о смене, о работе, а в его глазах таилась бесконечная грусть по жизни, по всему тому, что не замечает вокруг себя здоровый телом человек.
   – Выкрутимся, – машинально ответил бригадир, думая о своем. – Не впервой.
   Придвинулся поближе, поманил старого проходчика пальцем к себе. А когда тот нагнул к нему голову, Хлыбин заговорщицки ему в ухо зашептал:
   – А ежели самовольно, как ты думаешь?
   – По шеям надают и с бригадирства скинут, – со знанием дела ответил Орешнин.
   – А ежели получится? – не унимался Хлыбин. Орешнин задумался, сделал несколько глотков из кружки.
   – Тут бабка надвое сказала. Могут похвалить, а могут и обратно. Начальство оно, знашь, рассуждение свое имеет.
   – А нам так и так шею намылят, поскольку никакого выполнения не предвидится за сегодняшнюю смену, – заключил Хлыбин, внутренне утверждая свое решение, которое возникло у него вдруг само собой, и, посмотрев на часы, громко сказал, обращаясь к горнякам: – Кончай, ребята! Пора!
   – А чо там счас делать, пылюку глотать? – не удержался Данька Слон.
   Хлыбин, даже не взглянув в его сторону, молча взял свою каску и направился к двери. Проходчики повскакивали со своих мест, стали разбирать каски.
   Орешнин догнал бригадира, пошел рядом.
   – Рискуешь, Сень, – сказал он, стараясь шагать с ним в ногу.
   – Ну, – согласился бригадир, кивнув головой.
   – Страшновато все ж. Как в армии, вроде самоволка выходит.
   – Беру весь огонь со стороны начальства на себя, вы все тута ни при чем, – сказал быстрым шепотом Хлыбин. – Ни при чем, понял, дядя Костя?..
   – Дык тебя ж, дурня, жалко. Ни про что ни за что шею сломашь.
   – А может, и нет, кто знает, – и громко, чтобы слышали все проходчики, сказал: – Времени у нас мало, ребята, так что вкалывать будем без всяких перекуров. Предупреждаю, чтоб не пищали.
   Горняки топали кучно. А оттуда, из темной дыры забоя, им в лица несло сухой кварцевой пылью и горьковато-кислым запахом отработанной взрывчатки, пахнуло привычным духом железа вагонеток и теплотой смазки.
   – Все на погрузку, – распорядился Хлыбин. – А мы с дядей Костей пока забой оглядим и наметим, где бурить шпуры. К утру должны выдать весь цикл.
   Никогда еще бригадир так не придавал значения обуриванию, тем более что схему расположения шпуров забойщики знали наизусть, поскольку каждую смену сверлили одинаковые дырки. К их удивлению, Хлыбин и дядя Костя, переведенный по состоянию здоровья «на воздух», стали ощупывать каждую трещинку в породе, выстукивать корявую стенку, принюхиваться да прислушиваться, словно вдруг наткнулись на золотую жилу.
   – Бурить здесь и здесь, – бригадир мелом отмечал места будущих шпуров, – а потом вот здесь. Ну а остальные по схеме, как раньше.
   – Дык на три шпура меньше? – удивился Терентий, прилаживая перфоратор на треногу.
   – А тебе чо? – сухо спросил Орешнин, опережая бригадира. – Хуже от этого, што ли?
   – Чудик-мудик, соображать надо! – вставил слово Данька Слон, и всем своим видом и тоном голоса спешащий показать бригадиру, какой он понятливый да смекалистый, все на лету хватает. – Времени на пробурку-то сколь заэкономим, смекаешь?
   – Дык энто я и без твоего ума сам вижу, – отозвался Терентий.
   Привыкший к порядку и дисциплине, он не мог так сразу воспринять нововведения, поскольку они исходили не от начальства штольни, не от геолога или маркшейдера, а всего-навсего от бригадира Хлыбина, пусть и близкого ему родственника, но все же не главного начальника.
   – Голова твоя садовая, беспонятливая, – не унимался Данька Слон, радуясь случаю показать свою грамотную образованность. – Газет не читаешь, радио не слушаешь. Нынче по всей нашей стране рабочие люди энтузиазм проявляют для скорейшего выполнения государственных планов, чтоб побыстрее выстроить светлое будущее. Перед всеми открыты широкие поля для всяческого творческого трудового порыва.
   – Так то ж строители. Они, может, и двигаются вверх по этажам, а мы все глубже да ниже в нору зарываемся, света Божьего не видим, – вставил забойщик Игнатий, мужчина кряжистый, хмурый и всегда чем-то недовольный. – Не человеки свободные, а кроты горные.
   Игнатию никто не возразил. С ним старались не спорить, зная его дурной характер и крутой вспыльчивый нрав. Жена от него ушла, не прожив с ним и года, вернее, сбежала. Он чуть ее не утопил в Силинке. Весной дело было. Устроил он ей свирепую шутку. Жена как жена, как все прочие, порешила взять мужа в свои руки и начала к нему придираться по всякому поводу и без повода, по пустякам. И то у него не так и это. Недели три он терпел, смиряя в душе своей клокотания. А потом не стерпел. Вернулся домой позднее обычного, в общежитие к дружкам-холостякам заглянул, выпил там изрядно, чтоб настроиться на решительные действия. Пришел домой пьянее водки. И только его благоверная открыла свой рот, чтобы выплеснуть на мужа кипящие внутри у нее обидные слова, отхлестать попреками, как Игнатий схватил ее в охапку, вынес из дома во двор. Не обращая никакого внимания ни на ее обидные слова, ни на яростное брыканье ногами и колотушки кулаками, поднес к пустому бочонку, в котором зимой была соленая капуста, усадил внутрь жену и покатил ту крупную бочку к берегу реки. Как в сказке про царя Салтана. Уплыть-то она далеко не уплыла, бочку изловили, и его языкастую благоверную, зеленую от испуга, подхватили под руки, увели в медицинский пункт, где ей для успокоения нервов сделали нужные уколы и дали выпить мензурку спирта и еще порошков. А на другой же день, когда Игнатий ушел на смену, она укатила из поселка навсегда, захватив все вещи, какие смогла взять с coбой. Игнатий только махнул рукой.
   – Мы что, хуже тех строителей? Мы тож опыты революционные проделывать счас станем, – Данька Слон входил в раж, слова сыпались у него изо рта вроде бы сами собой, складно нанизываясь на нитку, и он не мог уже себя удержать. – Проверим на своей практике, чтобы доказать правильность нашего понимания трудового момента жизни. Везде сейчас энтеэр происходит. Эн-те-эр, понимаешь? Разбираешься, что это за слово? Отдаешь себе отчет? Для полного твоего понимания скажу, что попросту теперь на каждом производстве силами рабочих рук и мысли начальства проделывается новая Октябрьская революция, только главным образом по-научному и в смысле одной техники, а не чего-нибудь там другого. Во какая революция! И мы ее у себя начинаем в теперешний момент истории. По-научному «эксперимент» называется.
   – Хват, не долдонь, – остановил его Орешнин, проводя еще раз ладонью по корявой породе, ощупью чувствуя ее твердую поверхность. – До той революции тута ишо далеко, а бурить надо-т чуток поглубже. Сантиметров на десять. Не меньше.
   – Слыхали, что сказано? – Хлыбин поднял руку, как командир огневого расчета, готовый махнуть ею и выдохнуть команду: «Пли!» – Брать на десять сантиметров глубже! Давай! Огонь, ребята!
   Голос его потонул в рокотком гуле застрекотавших пулеметами перфораторов. Приводные шланги, точно живые черные змеи, упруго выпрямились под напором воздуха. Из-под острия вздрагивающего бура, врезавшегося в породу, со свистом взметнулась кварцевая пыль.
   Данька Слон начал бурить без треноги, хвастливо надеясь на крепость своих рук, всей грудью налегая на перфоратор. Бур, яростно вращаясь, заметно для глаза укорачивался, уходя по миллиметрам в породу. Рядом бурил Терентий, бурил молча, без показного хвастовства, без лишней суеты, как все физически сильные и добрые душой люди. Слаженно и с каким-то душевным порывом трудились остальные члены бригады.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 [27] 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация